the truth untold

— Чонгук! Чонгук-а, — разоряется влетевший в гримерную сотрудник стаффа, — Кто-нибудь видел Чонгука? Не могу его найти, он еще без микрофона и наушников… Но наполненная суетящимися людьми гримерная живет своей отдельной жизнью и на растерянного парня внимания почти не обращает: организаторы церемонии выделили артистам всего полчаса на подготовку — бантаны сегодня снова выступают последними. В дальнем углу просторного помещения уже переодетые и заново накрашенные Хосок с Сокджином в сотый раз прорабатывают движения к Mic Drop. Со стороны можно подумать, что вечное солнышко как-то непривычно пасмурно уставилось на уже запыхавшегося Джина, но глаза танцора, лишь натянувшего на себя маску преподавательской строгости, откровенно светятся гордостью за хена, который, в общем-то, уже вполне неплохо справляется с танцами. Рядом с зеркалами стилистки-нуны своими мягкими пушистыми кисточками из настоящего лисьего меха наносят макияж на лица сидящих в креслах Чимина и Юнги. Точнее, Чимин действительно сидит, очень смирно и послушно сидит, как и всегда выпрямив свою точеную спину будто по линейке, и лишь слегка улыбается. Юнги же вертится юлой, то переговариваясь с Чимином, то отпуская шуточки в адрес репетирующих ТуСоков, то вдруг серьезно и задумчиво косясь на Намджуна, отвернувшегося в противоположный угол комнаты и с закрытыми глазами что-то нашептывающего себе под нос. Периодически Юнги ловит на себе раздраженные взгляды коорди-нун: они спешат, а «неподвижный Мин» вдруг почему-то сегодня очень подвижен и взвинчен, беспокойно елозит по креслу и мешает работать. На все недовольные взгляды Юнги отвечает хоть и натянутой, но самой обезоруживающей своей десневой улыбкой — нуны от такого напора теряются, поэтому замечаний не делают и вопросов не задают. Хотя не удивительно, что Юнги на взводе — сегодня они на одной из важнейших церемоний 2017 года, до выхода на сцену 15 минут, после выступления — дэсан. В победе сомнений почти нет, но все равно волнительно. И если уж говорить совсем начистоту, гениальность зачастую шагает рука об руку с легким безумием, верно? Мало ли, что взбрело в эту светлую голову. Кажется, в гримерке собрались все — мемберы, стафф, подтанцовка, даже кое-кто из сотрудников церемонии здесь и о чем-то напряженно переговаривается с менеджером Седжином. А Чонгука нет. Тэхен на глаза тоже не попадается, но он самым первым был накрашен, одет и снабжен оборудованием, поэтому его не искали — скоро объявится, он хоть и сумасбродный, но ответственный. Как и все. На самом деле никогда и не случалось, чтобы кто-то из мемберов хоть как-то проявлял безответственность. К тому, что есть сейчас, они упорно шли годами, оттачивая свои навыки и закаляясь как профессионалы. Наткнувшись на эту мысль, парень, проработавший с ними почти с самого дебюта, одергивает себя — наверняка Чонгук просто отошел и скоро вернется, он профессионал, золотой макнэ, все делает идеально — всегда совершенен, всегда пунктуален. И Чонгук всегда эту аксиому подтверждал. Правда, именно сегодня, в этот самый момент, Чонгук не то что опровергает все допустимые аксиомы, он их уничтожает, а после возрождает совсем иными, Чонгук рушит любые существующие законы и создает свои собственные, делит на ноль и получает бесконечность. — Нам пора, — нашептывает Чонгук, ведя носом вдоль чужой влажной шеи. Слова теряются в загривке, в капельках пота, в поцелуях и легких укусах, губы произносят одно, а руки высоко над головой крепко сжимают чужие запястья. Во всем мире эти слова, о необходимости куда-то спешить, имеют весомую значимость; в мире, который разделяют сейчас эти двое, все обесценено. Он выгибается раненым тигром, тяжело дышит и скулит низким голосом, жмется спиной к крепкой груди и звенит сережками, Чонгук рычит в ответ, втрахивает его в перегородку кабинки и где-то на задворках сознания из последних сил все еще пытается ухватиться за ускользающую мысль — им пора. Пора на сцену, туда, где их ждут тысячи, туда, где адреналин такой, что вставляет ничуть не слабее, чем секс, туда, куда они годами стремились, выгрызая свой успех зубами. Но надо ли спешить, если сейчас ты вгрызаешься зубами в шею того, кто так сладко выстанывает твое имя? Чонгук рычит, высвобождает руку, вплетает ее в светлые волосы, оттягивает, слышит чужое шипение, но прижимается еще ближе, глубже, внутри так тесно и горячо. Чонгук жмурится — темнота, слышно — и то лишь дыхание, тихие стоны и стук крови, прибивающей к вискам. Несколько рваных толчков, а следом вспышка, перед закрытыми глазами вдруг взрываются звезды, рождаются вселенные, Чонгук утыкается лбом во взмокший затылок своего хена, до побелевших костяшек сжимает чужие запястья и с тихим рыком кончает прямо в чужое тело, благо их разделяет резинка. — Нам действительно пора. Больше не стоит так делать, — неуверенно тянет старший, поправляя чуть растрепавшиеся волосы. Чонгук сегодня сильно на взводе, руки подрагивают, ширинку застегивает нервно, рубашку в брюки заправляет вовсе остервенело. Его хен понимает: не помогло. Секс уже давно не помогает. Аккуратно касается чужой руки своей, тихо зовет: «Чонгук». Чонгук на долю секунды замирает и поднимает напряженный взгляд, что тут же разглаживается, стоит ему встретиться с чужими антрацитовыми глазами. — Я тебя люблю, — старший шепчет. Тихо так шепчет, будто хочет, чтобы точно услышали, и смотрит. Взгляд у него глубокий, тягучий. Эти глаза всегда было сложно читать, порой посмотришь — пустота, просто красивая радужка, а порой скопище таких эмоций, что не каждой название дашь. Сейчас, кажется, там просто черная бездна. Вроде бы проскальзывает что-то знакомое, что-то, что Чонгук каждый день и в отражении своих видит, но нет, показалось, наверное. Взгляд, как обычно, нечитаем. Чонгук тянется губами к аккуратному носу с родинкой на самом кончике, целует нежно, почти невесомо, улыбается. — Я тоже люблю тебя, Тэ. Ты же знаешь.