the truth untold

— Так круто, хен! — Чонгук тычет пальцем в экран и с радостной улыбкой смотрит на старшего. — Идеально! Я уже и так, и эдак, не знал, как сделать… Спасибо. — Обращайся, — Юнги расплывается в довольной ухмылке и откидывается на чонгуков стул. — Мин Шуга гений. — Да не то слово! — хихикает младший. Он так рад, что хен буквально за пятнадцать минут решил проблему, над которой он сидел полдня, что пропускает мимо ушей хвастливый комментарий старшего и позволяет ему насладиться минутой маленького триумфа. — Честно признаться, когда ты сказал, что пишешь песню, я ожидал чего угодно, — Юнги уступает кресло младшему и перебирается на диван. — Я думал, это будет что-то легкомысленное и обязательно EDM, — Шуга ловит чуть помрачневший взгляд Чонгука и сразу исправляется. — Нет, ты не подумай, я не считаю, что ты легкомысленный и не способен на глубокую музыку, я просто ожидал, что на первых порах будет нечто в стиле твоих кумиров, — хмыкает Юнги. — Что-то такое биберовское. Но это… Чонгук, это очень круто. У меня правда нет слов. Молодец. Ты правда отлично постарался. — Ой, прекрати, хен, — Чонгук смеется и кидает в Юнги маленького плюшевого Куки, схваченного со стола. Но ему явно приятны слова старшего. — Ты просто не хочешь меня расстраивать. Хотя нет, чего это я. Это ведь и правда шедевр! — смеется. — Даже спорить не буду, — Юнги почему-то игрушку обратно не кидает, теребит в руках. Улыбается глазами и смотрит на макнэ. — И как ты назовешь свой шедевр? — Так и назову, Magic Shop, — младший чуть краснеет и опускает глаза. — Если честно, я давно хотел написать песню для АРМИ. Ты знаешь, я хоть и мало чего выкладываю, но я много сижу в твиттере и на фанкафе, смотрю, что они пишут. Представляешь, многие говорят, что мы для них типа как их сила, их… спасение? В том смысле, что они говорят «вот, когда мне плохо, я просто слушаю музыку Бантан, смотрю их шоу, все такое, и мне сразу становится лучше, поднимается настроение, я отвлекаюсь, забываю о проблемах, сразу кажется, что в мире есть как минимум семь людей, которые меня любят». Представляешь, хен? Они правда так искренне нас любят… И они все-все понимают, все, что мы говорим им, хен, свои мысли, идеи. И ценят это! Ну, и я подумал, мы же тоже их любим, в том смысле, что… Ну, любим. И я захотел сделать для них что-то такое, чтобы показать, что мы знаем, что они нас любят, знаем, что даем им силы, но я хотел сказать им, что они и без нас сильные и могут преодолеть всякие сложности. Я рад, что мы для них так много значим, но, блин, ты бы видел все эти комментарии… Они все такие умные и смешные и вообще клевые, хен. И сильные, я уверен. Я хотел сказать, что мы верим в них, что они сами по себе, без нас, удивительные, и сильные, и… Чонгук так увлекся рассказом, увлекся своими мыслями и эмоциями, так восхищающими его, буквально распирающими грудную клетку — настолько они необъятные и сильные, что даже не замечает взгляда, прикованного к себе. Взгляда, восхищенно блуждающего по сияющим глазам, по раскрасневшимся щекам, по губам, которые произносят такие удивительные мысли, слова, по пальцам, нервно сжимающим край безразмерной черной кофты. — Йаа, ты вырос хорошим малым, Чонгук-и, — чуть хриплый голос Юнги нарушает затянувшуюся тишину. — Мы с парнями, видимо, не зря столько сил в тебя вкладывали. Хотя, уверен, ты бы и без нас вырос вот таким… таким Чонгуком. Макнэ смущен, он смотрит на старшего и сразу жалеет, что вообще встретился с ним взглядом. Юнги буравит его, сверлит глазами, но взгляд не жесткий, совсем нет, скорее, внимательный, какой-то дотошный и будто слегка удивленный. Он будто никогда и не видел Чонгука до этого, а тут раскрыл глаза и смотрит на младшего, рассматривает его внутри, снаружи, целиком. — Ой, хен, отвали, — Чонгук решает свести все в шутку, потому что ему становится жутко неуютно и неудобно, он будто сидит сейчас на иголках, а самого его методично препарируют и со всех сторон разглядывают в микроскопы. Он чувствует себя совершенно голым. А еще безумно жарко. — Говоришь, как моя мама, — пытается смеяться, но смех выходит натянутым. — Ни разу такого от Джина не слышал, — старший решает подыграть и делает вид, что ведется на шутку. Слава богу. Дышать становится чуть легче. — Вообще, знаешь, хен, — Чонгук перебирается на диван к старшему и утыкается взглядом в пустоту. — Я много думаю в последнее время. Мы столько добились, и почти все благодаря им, они действительно усердно трудятся ради нас. И мы трудимся. И не напрасно. Но я все думаю, есть ли этому предел? В том смысле, что рано или поздно мы же должны достигнуть какой-то планки, да? Когда нам будет некуда двигаться. Мы всегда думаем об этом, но всегда нам удается подняться еще выше, и еще. Но ведь однажды мы же не сможем? — Эй, ну что за мысли, — Юнги аккуратно обхватывает Чонгука одной рукой за плечо, но младшего даже от такого незначительного прикосновения прошибает током. — Знаешь, я тоже думаю об этом. Скажу тебе честно, после AMA я даже плакал в душе. Что? Не смотри на меня так! Я серьезно. Просто тоже накатило, и я подумал, мы постоянно поднимаемся, но есть ли предел, есть ли потолок? Мы так высоко летаем, но не будет ли из-за этого больнее падать однажды? И знаешь, к чему я пришел? Мы летаем высоко, и я очень боюсь упасть. Но я совершенно не боюсь приземляться. Они сидят молча еще несколько минут, Юнги не убирает руку с плеча Чонгука, и дышат они, кажется, через раз, по очереди. Чонгук нарушает тишину. — Знаешь, хен, ты прав. Я, наверное, тоже не боялся бы приземляться. Но вы с парнями… У вас была какая-то жизнь до всего этого, вы, в принципе, знаете, как это будет, когда мы приземлимся. А я… Черт, да все мое детство прошло здесь, — Чонгук нервно машет рукой в сторону. — Я не жалею ни о чем, но я боюсь. Не знаю, хен, как это. А что, если я не смогу жить обычной жизнью? Сколько примеров, когда люди обретали популярность совсем маленькими, а после не выдерживали, скатывались к пиздецу, потому что просто не знали, как продолжать жить? Если честно, я боюсь, хен. Это нелепо и глупо, но мне правда страшно! А вдруг я не смогу?! Я так боюсь… — Чонгук резко выдыхает, нервно дергает плечом и как-то дерганно, порывисто прижимается к старшему. Утыкается носом куда-то в область между его ключиц и рвано выдыхает, обжигая горячим дыханием. — Эй, Гук-и, ты чего? — Юнги прижимает младшего еще ближе к себе. — Ну что за мысли? Тебе не стоит об этом волноваться. Ты самый сознательный ребенок из всех, кого я знаю… С головой на плечах. Я уверен, нет, я знаю, что у тебя все будет хорошо, ты справишься, с чем бы тебе ни пришлось столкнуться. А мы с ребятами всегда о тебе позаботимся, ну, — Юнги успокаивает макнэ, который дышит как-то нервно, вцепившись в кофту хена мертвой хваткой. Так они и сидят еще несколько минут, Юнги чуть сползает с дивана, что в итоге оба почти лежат в полуобъятиях друг друга. Он успокаивающе водит рукой по спине младшего, зарывается в его волосы, перебирает их, расчесывает пальцами, гладит. Кажется, будто время замирает, но оно идет, сука, идет, и в такие моменты будто в три раза ускоряется. — Уже поздно, Чонгук-и, надо домой, — Юнги пытается расцепить объятия и выбраться из-под младшего, но Чонгук не выпускает, еще крепче вцепляется в чужую одежду и упирается лбом в область между шеей и грудью. — Нет, хен, — шепчет. — Подожди. Шепчет, а у Юнги в груди сердце поршнем колотится, кажется, даже шепот заглушает, все кругом заглушает. — Чонгук-а, нам правда пора, — надо идти, надо домой, надо, чтобы младший отпустил. — Нет, хен, — еще тише. — Пожалуйста. Давай еще вот так посидим. Давай до утра. Давай просто поспим, — вцепился, не отодрать. Он сейчас так напоминает потерявшегося ребенка. Такого маленького, теплого, родного. Юнги выдыхает. Блять. Перестает выворачиваться из крепких объятий и крепче прижимает к себе чужое тело, устраивается поудобнее. Ему предстоит всю ночь провести на маленьком неудобном диване. С маленьким человеком в объятиях. Совершенно без сна.