the truth untold

Сложнее всего было рассказать остальным. Пока они собирали всех в гостиной, Чонгук даже вьетнамские флешбеки словил, как они вот точно так же, несколько лет назад созвали парней, чтобы признаться в своих отношениях. Тогда было до жути страшно, сейчас совсем нет, скорее волнительно. Как вот сказать им, что больше не вместе? Увидеть на лицах удивление, расстройство, волнение за младших и не суметь толком объяснить как, почему, из-за чего. «Ребят, мы вас любим и уважаем, поэтому считаем, что вам нужно знать. В общем, мы с Чонгуком больше не вместе. Не переживайте только, все в порядке. На группе это точно никак не отразится. И не нужно нас мирить или успокаивать. Мы оба к этому пришли и согласны друг с другом. Все хорошо». Ну да, как и ожидалось — удивление, расстройство, волнение. Слава богу, парни не маленькие, не допытываются, в душу не лезут, объяснить не просят. Тэхен, конечно, расскажет все Чимину. Чонгуку рассказывать особо некому, но ему это и не надо. Старшие лишь понимающе кивают, сами погрустневшие, но просят не расстраиваться, говорят, что ничего, так бывает, все будет хорошо. Чонгук лишь на секунду останавливает взгляд на Юнги, притихшем в углу, на нервно теребящих край кофты тонких пальцах, на глазах, в которых ужас плещется через край. Перехватывает чужой взгляд и едва заметно улыбается. Ну чего он так расстроился? Все расходятся, и Гук с чистой совестью укладывается на диване в гостиной. Диван огромный и удобный — они специально при переезде выбирали именно такой, чтобы можно было комфортно валяться всем вместе и, в случае чего, поспать. Только Чонгуку заснуть не удается, да, мягко, удобно, но он ворочается с боку на бок и все никак не может умоститься. Хотя вряд ли дело в диване. Они наконец поговорили, все решили, даже рассказали остальным, и это… вау. Не то чтобы Чонгуку не было грустно, нет, разумеется, ему грустно, и Тэ, наверное, тоже. Просто это первый такой шаг в жизни Чонгука, и ему ужасно волнительно. Конечно, однажды он вообще покинул родительский дом и уехал в Сеул, но тогда Гук был еще ребенком, подростком, это не было чем-то взрослым, за ним все равно приглядывали старшие, да и цель у того поступка была немного наивная — стать звездой. Тогда ведь никто не мог знать, что действительно получится. А сейчас, сейчас это другое, сейчас он хоть и накосячил изначально тем, что бегал от себя, от Тэхена, игнорировал проблему и допустил из-за этого много неприятных последствий, но все-таки вовремя спохватился, одумался, взял на себя ответственность и по возможности смог привести ситуацию в порядок. Чонгук сумел осознать, что вырос из отношений, сумел принять это и закончить. Но главное, за всем этим он осознал, что вырос из самого себя. И теперь попытается все сделать правильно. Чонгук резко откидывает с себя одеяло и перекатывается на край дивана. Встает и идет к выходу из гостиной, возвращается обратно, берет подушку с собой. Снова выходит из комнаты. Три тихих, но отчетливых стука в дверь. В ответ тишина. Снова стук. За дверью раздаются неуверенные шаги, шлепки босых ног о паркет становятся слышны все отчетливее, затихая на секунду. Через мгновение снова три коротких шага, и дверь распахивается. Юнги выглядит таким сонным и растерянным, даже дверь не до конца открыл, вцепился в край, а сам выглядывает из-за нее, невольно прячется, пытается хоть чем-то себя защитить, отгородиться. — Чонгук? — делает вид, что не напуган и не растерян, но кадык нервно дергается под тонкой кожей шеи. — Все в порядке? — Если честно, нет, хен, — Чонгук делает небольшой шаг, чуть приближается к двери, но толкнуть ее, распахнуть не пытается. — Диван ужасно неудобный. Можно я посплю у тебя? Я даже подушку прихватил. И улыбается. Улыбается! Этот сукин сын знает, как его улыбка действует на Юнги?! — Как это неудобный? Вы с Чимином сами его выбирали, орали, какой он мягкий… — Юнги, вцепился в дверь так, что, кажется, готов в любой момент резко захлопнуть ее. Он что, думает, что Чонгук будет силой врываться? Может, и не зря думает… — Угу. Но слишком мягкий, хен, я так не привык. У меня кровать жестче. И у тебя тоже, — Гук едва заметно краснеет, вспоминая, при каких обстоятельствах это выяснил. — Ну так можно? — Он серьезно заглядывает в глаза старшему и поднимает подушку перед его носом. Вот, мол, принес. Внутри Юнги идет такая борьба, что он даже губами беззвучно шевелить начинает, спорит сам с собой, наверное, но все-таки делает шаг назад, впускает. Чонгук скрывается за дверью комнаты и тихонько прикрывает ее за собой, чтобы никого не разбудить. Но это общежитие Бантан и тут всегда кто-нибудь не спит. Тэхен, конечно, не водички встал попить — он выходил от Чимина и Хосока, и когда заметил Гука, с подушкой направляющегося в сторону спален старших хенов, решил тихонько подглядеть из-за угла гостиной. А сейчас стоит в коридоре и улыбается. Их макнэ уже почти вырос. И он все сделает правильно. Тэхен в этом уверен. А за дверью спальни Юнги молча идет обратно к кровати и ложится на самый край, натягивает одеяло практически до макушки. Гук пробирается вглубь комнаты, сам ложится на противоположную сторону и подкладывает под голову приятно остывшую подушку. Кровать у Юнги огромная и между ними еще пара человек поместиться может, но он все равно лежит тихо, не двигается, чтобы, не дай бог, не задеть, не коснуться Чонгука. Конечно, они все постоянно трогают друг друга и даже обнимаются, но почему-то именно сейчас это кажется недопустимым. Юнги лежит, и сердце у него колотится просто бешено. Чонгук, кажется, уже отключился, не шевелится, дышит спокойно, и старший тоже начинает потихоньку успокаиваться. Чуть погодя даже проваливается в легкую дрему — младший явно уже спит и лезть к старшему не собирается. Только Чонгук не спит. Слушает, как спокойнее начинает биться у Юнги сердце, как выравнивается дыхание, расслабляется сжавшееся в напряжении до этого тело, и когда убеждается, что старший уже заснул, разворачивается, придвигается, прижимается к спящему телу — бесшумно, аккуратно, но твердо. Чонгук упирается грудной клеткой в спину Юнги и оплетает его конечностями. Тот вздрагивает, словно его током прошибло. — Чонгук!... — Тише, хен, — еще ближе прижимает, гладит ладонью чужую грудь, будто пытается успокоить снова начавшее колотиться сердце. — Я иначе не могу уснуть, привык. Я так и с Намджун-хеном спал раньше, — шепчет, уговаривает. — Спи. И Юнги спит. Сначала лежит натянутой струной, хоть и не вырывается, думает, что младший уснет, и он выпутается из объятий. Только сам засыпает раньше. А когда просыпается утром, Чонгука уже рядом нет. Юнги проводит ладонью по простыням — холодные. Неужели сон? Может быть и сон, только вот подушка Чонгука так и лежит на своем месте.