the truth untold

Предзакатное барселонское солнце еще пока тепло и ярко обнимает песчаный пляж, нерешительно дотрагивается лучами до мелких блестящих песчинок, редких растений, шезлонгов и крыш зонтиков, опасаясь заглянуть под них и нарушить покой тех, кто от него же и прячется в тени. Лучи едва ли касаются почти спокойной глади воды, что в их свете переливается бирюзой и ярко поблескивает каплями, местами даже, кажется, рассеивая этот свет на отдельные цвета и создавая то, что особо романтичные натуры могли бы назвать радугой. Морские волны прибивают к берегу, ласково лижут пески, полируют мелкие камушки и ракушки, вместе с собой затягивая при отливе самые мелкие из них. Фото этого места можно было бы поместить на страницы толкового словаря под понятием «покой» и никаких других определений больше не приводить — все бы и так смотрели и понимали: действительно, покой. Можно было бы, если бы не: — Хоби, смотри! Смотри какого крабика я поймал! Еле разглядел, он беленький такой.. — Слышь! Прекрати брызгаться, я тебе задницу сейчас надеру…! — Ну Гук-и, ну пожалуйста-а, ну сфоткай меня… — Клянусь богом, Намджун, если ты хоть на метр ближе ко мне поднесешь этого чертового краба…! — Я принес пиваса! — Я сейчас обоих вас утоплю, если меня никто не сфотографирует на этом пляже…! — Хен, брось, пожалуйста, краба, и сфоткай Тэ, я занят, у нас с Чимином важный разговор… — Он мне телефон сломает…! — Э, куда сразу три банки потащил, тебя-то с одной потом на руках уносить… — Отпусти, отпусти, я больше не буду…! — Встань уже прямо и убери лапу от лица, тень падает… — Хосок-а, я там еще закусок прихватил, хоть пожуй что ли, перед тем как накидываться… — Ай! Ну все, ты огребаешь! Юнги единственный, кто малодушно прячется от солнышка — улегся на шезлонг, обложил себя всеми возможными и невозможными зонтами, широкополыми шляпами и солнцезащитными кремами и исподлобья наблюдает за происходящим. Он точно жертва Стокгольмского синдрома, иначе как объяснить тот факт, что при виде этой отвратительной, шумной и донельзя раздражающей вакханалии в его груди разливается такое родное и приятное тепло? — Чего киснешь? — нет, это уже лишнее, ну почему нельзя было просто ограничиться вакханалией и не начинать вот этих вот приставаний и, о боже мой, разговоров. Так ведь хорошо все начиналось. — Пытаюсь медитировать в покое и уединении, но как видишь, получается так себе, — бурчит Юнги, но перехватывает задумчивый, чуть печальный взгляд младшего и смягчает голос, — А ты чего? — Да так, передохнуть решил, — бормочет себе под нос Намджун и нерешительно тянет старшему пачку чипсов. Со вкусом краба. — Ну да, — хмыкает Юнги, — Так устал спасать своих морских друзей, что побросал всех и пошел отдыхать в обнимку с их картофельными друзьями. Хорош герой. Намджун в ответ разражается громким, даже слишком громким смехом — шутка, конечно, забавная, но Юнги с собой честен — не настолько. — Дай-ка мне лучше тоже пива, чего ты эти чипсы суешь, — бубнит Юнги и с наслаждением отхлебывает бархатистый горьковатый напиток из протянутой банки. Ладно, так уже получше. На несколько минут воцаряется молчание, которое нарушает только хруст чипсов, плеск волн и крики чаек, конечно, если под чайками понимать хохот Хоби и его команды, в отдалении плещущихся в пенистых волнах. — Хорошо, что мы выбрались, а? Я, честно, не ожидал, что нам дадут отпуск, — хмыкает Намджун, — Парни кажутся довольными. — Да уж, я тоже не думал, что нас отпустят, но малой умеет уговаривать. Даже меня, видишь, заставил потащить вас за собой, — бубнит Юнги, и он ни за что в жизни не признается, что позвать в путешествие остальных на самом деле было его идеей. — Вы, ребята, счастливы, а? — мягко улыбается Намджун, только ни за какими улыбками, даже самыми яркими, не скрыть печаль, что сквозит в глазах и разъедает душу. — Вроде того, — кивает Юнги, и уголок его губ дергается в ответной улыбке, — Так зачем ты на самом деле пришел? Намджун усмехается и даже закатывает глаза, почти собирается начать возмущенно бубнить, но уже через секунду улыбка сходит с лица. Какой смысл отнекиваться? Он отводит посерьезневший взгляд и тяжело выдыхает. — Не знаю… Заметил, как ты смотришь на него… — Намджун кивает головой в сторону Чонгука, резвящегося в море напару с Чимином, — И подумал, что никогда еще не видел тебя таким… умиротворенным? Решил спросить, каково это? В смысле, каково это, когда любимый человек тебя не подводит? Юнги хмыкает и опускает задумчивый взгляд на банку в руках. — Если быть честным, то это стремно, Джун. Он действительно никогда меня не подводит, знаешь, какая бы хуйня не случилась — именно он всегда все разруливает. И страшно, знаешь, даже не то, что однажды подведет — он мог бы своими руками меня пристрелить, и я бы все равно ему простил. Страшно, что это я постоянно подвожу его, — Юнги смотрит вперед, взгляда от Чонгука не отрывает, будто он и не с Намджуном говорит, с собой, даже сам себе кивает, — И, знаешь, он всегда говорит, что что бы ни случилось, мы справимся, потому что вместе. Что типа это я придаю ему сил, просто потому что рядом. Я, представляешь?! Просто прочувствуй, как нелепо и вообще сопливо это звучит, — хрипло смеется Юнги, — Я каждый раз просто не знаю, как я вообще должен реагировать на такое, кажется, даже обижал его пару раз… Но... знаешь, в чем самый пиздец? — Юнги вмиг серьезнеет, переводит взгляд на застывшего Намджуна, — Это позволяет мне не сойти с ума. Знаешь, вот так просто. Он просто говорит, что все будет хорошо. Мол, даже если сейчас все хуево — потом будет хорошо, просто потому что вместе мы справимся с чем угодно. И, черт, это работает! — Юнги вновь заливается тихим смехом и неверяще качает головой, — Вот так просто, блять, работает, представляешь? Я не говорю, что это сразу решает все проблемы. Между нами все еще много трудностей, я часто раню его, просто потому что я такой, но осознание, что он и правда со мной, что он полностью на моей стороне, помогает находить силы на то, чтобы справляться. Знаешь, выходит, что я тоже становлюсь сильнее, просто потому что он рядом, — очередной смущенный смешок вырывается из растянутых губ, — Да, черт возьми, я тоже вонючий сопливый романтик, но с ним я действительно чаще счастлив, чем расстроен. И, знаешь, да, в такие моменты я понимаю, что все это дерьмо и правда стоит того. Намджун молчит несколько секунд, с трудом переваривая сказанное, но кое-как сбросив задумчивость, абсолютно искренне дарит старшему яркую улыбку с этими своими волшебными ямочками: — Вау, это... Я действительно рад, что вы счастливы ребята, — улыбка становится еще шире, а теплая ладонь ободряюще хлопает по плечу, — Вы молодцы. — Ты тоже можешь быть счастливым, Джун. С ним или с кем-то другим, даже если сейчас кажется, что никогда из этой черной бездны не выбраться, даже если кажется, что ты никогда в жизни не справишься, поверь мне — это не так. — Это уже не важно, хен. Тут все по-другому, я не думаю, что смогу хоть что-то исправить… — Просто будь с ним рядом, — Юнги прерывает его, произносит слова четко и серьезно, можно было бы даже принять эту серьезность за холод, если бы не сожаление и еще что-то едва уловимое и совсем непонятное в этих темных глазах, внимательно наблюдающих за приближающимся Джином, — Вы причиняете друг другу боль по многим причинам, но, эй, вы, кажется, делаете друг друга счастливее. Знаешь, нужно уметь отпустить, но иногда для того, чтобы все наладить, достаточно просто быть рядом. Поэтому хотя бы как друг, хотя бы как тонсэн и как брат, что бы ни случилось — просто будь здесь для него. — Эй, чего развалились, — весело выкрикивает Джин, уже почти поравнявшись с шезлонгами, — А ну-ка, старец, иди хоть смочи косточки, а то уже иссхося весь, сыплешься, посмотри сколько песка кругом от тебя, — и пинает шезлонг Юнги, широким жестом обводя рукой пляж и срываясь на свой фирменный высокий гогот. — Это что? — в недоумении моргает Намджун, глядя на протянутую ему раскрытую ладонь. — Это вообще-то малыш Наму, — Джин в наигранной обиде тянет слоги, — И если через три секунды ты его не заберешь, этот малыш оттяпает мне палец. — Ты же, блять, их до седых волос боишься… — в недоумении мямлит Джун, пересаживая маленького белого крабика к себе на руку. — Да, но Мистер Блумфилд от тебя съебался, и мне стало жаль, что ты лишился своего единственного, видимо еще и англоговорящего, друга на всем белом свете. — Мистера Блумфилда я отпустил сам, вдруг у него там семья, дети, вечернее чаепитие… — с серьезным видом выдает Намджун, и не без удовольствия замечая, как Джин разражается громким хохотом, сам смеется в унисон. — Ебаный дурдом, — с улыбкой шепчет себе под нос Юнги так тихо, что слышит, по сути, только он сам — эти двое уже увлеченно снаряжаются на поиски подружки для нескучной компании маленького Наму, чтобы не приходилось и его отпускать к какой-то там гипотетически существующей семье. Можно миллион раз произнести слово «счастье». Можно перерыть тысячи словарей и вызубрить сотни определений, разглядывать его в фильмах и на страницах потрепанных книг, рассуждать о нем ночами на душных кухнях и искать в трещинах асфальта пыльных утренних улиц. Можно безупречно знать и понимать, каким должно быть это счастье, но только обладая им, можно ощущать. Грандиозное и размытое или маленькое и определенное, претенциозное, скромное, требовательное или неприхотливое, яркое, бледное, реальное или нет. Иногда счастье — это всего лишь музыка, искренние улыбки шестерых братьев и тот, кто обещает всегда быть рядом. Юнги стягивает сланцы, скидывает на шезлонг широкополую шляпу и солнечные очки, лениво тянется. Нет, это точно стокгольмский синдром, еще и экзотический какой-то, видимо, местный — развивается до тяжелейшей стадии и без лечения перетекает в самое настоящее психическое заболевание. Потому что Юнги точно сошел с ума. Взглядом отыскивает Чонгука, весело барахтающегося в волнах — такой радостный, глаза сияют, улыбка эта кроличья. Черт, Юнги так влюблен. Пусть он сумасшедший, но он так сильно влюблен. Разбегается, горячий белый песок, не тот, которым он дышать привык, раздирая легкие, а настоящий, мягкий, пляжный, обжигает ступни и пальцы, прибрежный ветер бьет в чистое, без масок, лицо. Не скованый тугими стеблями, утыканными шипами, Юнги расправляет руки в стороны, бежит изо всех сил, жмурится в улыбке, кричит: — Посторонись! Прохладные волны разбиваются о голые колени, соленые брызги разлетаются, мочат остальных, попадают в рот, нос, щиплют глаза, Юнги смеется еще громче, он и упал бы в эти воды, уже без сожаления разбился бы о них, настолько хорошо, а руки чужие ловят, обнимают, прижимают к себе крепко, и губы чужие находят его собственные, целуют, растягиваются в радостной улыбке. Юнги смеется в них, сам льнет ближе, заглядывает в, он готов поклясться, точно так же как и у него сейчас сияющие глаза, шепчет радостно, чуть слышно прямо в чужое ухо: «Я люблю тебя!», посильнее обхватывает чужие плечи и вместе с Чонгуком прямо с головой опускается под воду. Каждое событие в настоящем рождается из прошлого и является отцом будущего. Вечная цепь причин не может быть ни порвана, ни запутана — неизбежная судьба является законом всей природы. Кто-то скажет, что человек сам творит свою судьбу, сам выбирает как поступать, сам определяет, кем ему являться. Но зачастую мы делаем выбор, совершаем тот или иной поступок или не делаем ничего, и ни малейшего представления не имеем о том, что за этим может последовать или не последовать вовсе. Мы можем искренне и сильно любить, безропотно верить в лучшее, быть сильными и полными надежд, но в конечном счете безжалостно разбиваться о скалы, ломая не только кости — калеча душу. Мы можем носить маски, обматываться шипами и строить песочные замки из собственных страхов и слабостей, но чья-то сильная воля, зоркий глаз, способный разглядеть свет, и мягкие волосы, разметавшиеся по острым коленям, могут оказаться способными вернуть нас к жизни. Как бы то ни было, взмах крыла бабочки на одном континенте вызывает землетрясение на другом. Великие деяния порой остаются незамеченными и предаются забвению. Мы живем, дышим, мыслим, принимаем решения или отдаемся на волю случая — так или иначе череда сделанных и не сделанных выборов, череда поступков или бездействие приводят нас к тому, кем мы, в конечном счете, являемся.