the truth untold

Совсем скоро светает, но двор все еще темный и безлюдный, освещается лишь парой фонарей и огнями фар, в свете которых кажется уже не таким уютным, скорее, просто ухоженным. Дождь все так же выбивает какой-то одному ему известный нестройный ритм по стеклам авто, грузными каплями падает на посвежевшие листья деревьев и крыши зданий, после разбивается о мокрый асфальт и шумными потоками убегает в водосточные трубы, смывая летнюю пыль и чужие страхи. Серьезно, он вообще когда-нибудь прекратится? В машине сыро и душно, но если отключить печку, то стекла вмиг запотеют, и прятать взгляды станет попросту негде. Юнги в очередной раз приоткрывает окно, чтобы сплюнуть кровь, не прекращающую сочиться из рассеченной десны, но вязкая красная слюна пачкает губы. — На, возьми, — Гук тянет салфетку, только что выуженную из-под солнцезащитного козырька. Голос, первым нарушивший многочасовую тишину, звучит глухо и неестественно. Кажется, вечность молчали, но в надрыве общались мысленно — взглядами, едва ощутимыми прикосновениями пальцев к волосам, тягучими вздохами, нахмуренными бровями и влагой в уголках уставших глаз. У этих жестов голоса звучат иначе. — Неплохо ты меня разукрасил, а? — улыбается старший, но перехватив чужой тяжелый взгляд, быстро осекается, только лишь хмыкает, принимая салфетку, — Спасибо. — Извини. — Тебе не за что извиняться, — качает головой Юнги, промакивая губы, и невольно шипит — во рту саднит нещадно, — Ты все правильно сделал. Я мудак. — Я сделал это не потому что хотел наказать тебя или… — Знаю, — перебивает Юнги, — Я знаю, Гук. Но это не меняет самого факта. Я мудак. — Я уже это слышал. — А уж сколько раз — не счесть, — усмехается, но выходит горько и с досадой, — Это мне нужно извиняться перед тобой. — Не могу сказать, что тебе не за что, — Чонгук хмуро кивает, но легкую улыбку сдержать все равно не может. Юнги в ответ только снова усмехается: вот дурной, и как только терпит. — Послушай, Гук, я… — Нет, стой. Ты не обязан ничего мне рассказывать. Юнги, мы договорились — я в любом случае буду рядом. Что бы не происходило, я тебя не оставлю, поэтому если не хочешь, если чувствуешь, что не нужно — ты не должен ничего говорить. Это не изменит уже ничего, — Чонгук действительно не будет заставлять его. Для того, чтобы верным псом сидеть у ног старшего, скалясь на любую опасность и молча разделяя надвое любое дерьмо, ему достаточно знать, что Юнги с ним. Даже озвучивать не нужно — теперь Чонгук уверен. — Я хочу, — шелестит Юнги, — Хочу рассказать обо всем. Ты должен знать, с кем связался, Гук. Не знаю, правда, как теперь это поможет, я ведь тебя уже никуда не отпущу, — хрипло смеется старший. Чонгуку такие шутки не нравятся, но если Юнги так проще — он молча проглотит и натяжно улыбнется в ответ, — Прости, веду себя глупо. Тебе, наверное, в первую очередь, стоит узнать, где мы, да? — Юнги болезненно жмурится и устало трет глаза, — Здесь живет один человек, когда-то бывший очень важным для меня. И перед тем, как ты пришел, я… Я был у нее. Чонгуку последнее ножом по сердцу проходится, и нескольких лет актерской дрессировки с трудом хватает, чтобы сохранить лицо и не показать, как больно полоснуло. — Эта девушка… Ее зовут Чорон. Я любил ее больше жизни, знаешь, когда-то она и была всей моей ебаной жизнью. До тех пор, пока моей жизнью не стали вы. Каждое событие в настоящем рождается из прошлого и является отцом будущего. Вечная цепь причин не может быть ни порвана, ни запутана — неизбежная судьба является законом всей природы. Кто-то скажет, что человек сам творит свою судьбу, сам выбирает как поступать, сам определяет, кем ему являться. Но зачастую мы делаем выбор, совершаем тот или иной поступок или не делаем ничего, и ни малейшего представления не имеем о том, что за этим может последовать или не последовать вовсе. Взмах крыла бабочки на одном континенте вызывает землетрясение на другом. Великие деяния порой остаются незамеченными и предаются забвению. Мы живем, дышим, мыслим, принимаем решения или отдаемся на волю случая — так или иначе череда сделанных и не сделанных выборов, череда поступков или бездействие приводят нас к тому, кем мы, в конечном счете, являемся. Юнги и Чорон познакомились, когда оба жили в Тэгу. Очаровательная старшеклассница с длиннющими волосами, отменным вкусом в музыке и острым языком — как он мог не влюбиться? Юнги казалось, что в нее, должно быть, влюблено полшколы, а Чорон почему-то выбрала его — низкорослого и шепелявого книжного червя, простого парня из небогатой семьи, тихого и угрюмого, демонстрирующего свой необычайный ум и остроту мироощущения лишь в качественном рэпе, который по ночам зло выплевывал в местных обшарпанных клубах. Подростковая классика: свидания в кино, втихаря украденные поцелуи на пьяных шумных вечеринках, одна сигарета на двоих за школой, первый неловкий секс в родительской спальне, рифмованное признание в любви со сцены очередного душного заведеньица и целая счастливая жизнь впереди. Решение переехать в Сеул приняли вместе. Чорон поступила в университет, Юнги начал рассылать записи и обивать пороги агентств и звукозаписывающих студий, отвоевывая шанс хоть на какую-нибудь музыкальную карьеру. Концы с концами сводили кое-как, случайных заработков едва хватало на еду и арендную плату, зато воровать поцелуи на вечеринках больше не приходилось — в маленькой тесной квартирке на окраине столицы не осталось поверхности, не отмеченной следами двух любящих тел. Молодые, глупые, свободные, в имуществе ничего, кроме любви, но Юнги готов поклясться — тогда он был счастлив. Ранний телефонный звонок раскаленным клеймом навсегда обозначился в памяти как звук, с которым одна цельная жизнь раскололась надвое: на до и после, на его и ее. Кажется, с тех самых пор он и ненавидит телефоны. «Добрый день, господин Мин. Не могли бы вы подъехать к нам? Господин Бан хотел бы назначить вам встречу на десять». Кажется, это было воскресенье, а может суббота, сейчас и не вспомнить, но это точно был один из тех дней, который должен начинаться с яркого утреннего солнышка, с любимого теплого тела под боком и желания провести день именно так — под одеялом, лениво, томно и уютно. Но вместо этого быстрые сборы, радостное «кажется меня взяли, Рон-и, иначе зачем бы им звонить?!» и быстрый чмок в щеку на удачу. Юнги вернулся через шесть часов, две неотвеченные смски и девять сигарет — Чорон считала. Ввалился в дверь на ватных ногах, дрожащими руками приятнул к себе и долго молчал, крепко сжимая чужое тело в объятиях и глотая вину вперемешку с грошовыми извинениями. А после контракт, трясущимися пальцами долистанный до пункта о запрете отношений, расплывающаяся под солеными каплями чернильная подпись и огромные влажные глаза, в которых застыли обида, страх и непонимание. Юнги кричал потом, зло отшвыривая от себя мокрые, помятые листы, словно они ему пальцы в кровь резали, что уговорит агентство изменить договор, что они не имеют права запрещать им встречаться, что это вообще вне трудового кодекса и он в рот ебал любые условия, потому что никто не имеет права решать за него, позволено ли ему любить. «Но ты подписал его. Юнги, ты уже его подписал...» — Я уговорил их, Гук. Я договорился с сонбэнимом, чтобы мне позволили сохранить отношения. Чувствовал, что имею преимущество, что они слишком сильно хотят взять меня к себе. Я пригрозил, что уйду, и Бан-ПиДи отступил, представляешь. Правда, взял клятву, мол, я должен тщательно все скрывать, должен быть осторожным и закончить все, если это начнет вредить нашей работе. Конечно, я согласился. Я был так счастлив. Только представь, у меня в тот момент было все — любимая музыка и любимая девушка. Жаль, продлилось это всего час — ровно дорогу от офиса до дома, — Юнги хмыкает горько, голос сухой, бесцветный, лишь дребезжит глухо, а вот взгляд… там столько всего прочитать можно было бы, да только не перехватишь — Юнги в глаза не смотрит, устремлен куда-то в себя. Копается внутри, роет, из старых пыльных сундуков давно запрятанные воспоминания выуживает, а они запеченной кровью присохли к коже, и чтобы достать, нужно отодрать вместе с поджившими ранками, — Она сказала, что не хочет так. Что слишком сильно любит и не сможет делить меня с работой, не сможет скрываться, подолгу не имея возможности увидеться, прикоснуться. Мол, все это рано или поздно приведет к тому, что наши отношения разрушатся, а она не хочет на это смотреть. Просила меня отпустить ее, умоляла расстаться, только как я мог это допустить, если считал, что когда любишь, то справишься с чем угодно? Я не понимал, что любить — это в первую очередь думать о человеке. Знаешь, суметь отпустить, когда это необходимо. Я должен был. Но я тупо боялся остаться без нее, Гук, я уже тогда был чертовым трусом. Я не смог ее отпустить. Ругань, слезы, просьбы расстаться, мольбы не уходить — все это было похоже на ебаный ад, было хуево так, что внутренности разрывало на части, кости в порошок перемалывало. Юнги клялся, что покончит со всем, но каждый раз возвращался в эту чертову квартиру, умолял себя перестать, но все цеплялся за обломки собственноручно разрушенных отношений, снова как по накатанной повторяя одно и то же. Попытки забыть и забыться, работа на износ, бесконечная череда злых, болезненных строчек, перечеркнутых угловатыми линиями и отправленных в стол, крепкий алкоголь, легкие наркотики, секс на стороне, от которого становилось только хуже. Но каждый ебаный раз все кончалось надрывными стонами в душных тесных объятиях той, кого Юнги когда-то так сильно любил. Он не мог отпустить и возвращался. Она не могла сказать нет и принимала обратно. Это разрушало их тела, разлагало души, но ни у кого не находилось сил прервать замкнутый круг. — Иногда, знаешь, будто даже подотпускало, — продолжает Юнги, шепчет быстро, будто боится не успеть рассказать до того, как Чонгук с презрением отвернется и уйдет, словно хочет как можно скорее выскрести все это из груди, избавиться и никогда не вспоминать, — Мы сильно сблизились с Намджуном, появился Джин, Хосок… Мы много работали, у нас получалось, и это здорово отвлекало. Порой выматывались так, что тупо не оставалось сил думать о чем-то еще. А иногда случались хуевые дни, когда я снова срывался, ехал к ней, и все повторялось. От любви там ничего уже не осталось, одна животная болезненная привязанность. Я был словно какой-нибудь наркоман, это правда походило на ломку, и я даже привык к ней, уже и не помнил, как жить без этой вечно ноющей, тупой боли в груди. Но, однажды… черт, знаешь, — горький смешок режет напряжение так, что, кажется, воздух вот-вот заискрится и все вокруг взлетит на воздух, — Однажды у нас появился ты и… все перевернулось с ног на голову. Для меня все окончательно пошло по пизде, — Юнги впервые поднимает взгляд на Чонгука, а у того сердце куда-то в пропасть с громким треском проваливается — столько в этом взгляде боли и вины, — Чонгук, я почти сразу полюбил тебя, сначала как тонсэна, потом… Ты, блять, был таким удивительным ребенком. Тихий, зажатый, даже колючий, но стоило вытащить тебя из панциря, стоило разговорить, и ты превращался в такое маленькое и теплое солнышко, что у меня от твоих улыбок земля из-под ног уходила. Ты редко смеялся, а я только тогда и вспоминал, зачем вообще люди живут, я только тогда свет видел. ТЫ стал моим ебаным светом. Но я даже самому себе признаться в этом не мог, — Юнги подушечками пальцев проводит по чужим дрожащим губам, — Как я мог коснуться тебя? Как я мог осквернить тебя даже мыслью, если в мире уже была одна переломанная по моей вине душа? Чонгук, я разрушил себя, разрушил ее, своими руками уничтожил нас, как я мог позволить себе уничтожить и тебя?! Я не имел права даже думать о тебе, отгораживался, как мог, и только чаще возвращался в свой собственный ад. Я уже не был способен спасти ни себя, ни ее. Но тебя пытался защитить, как только мог. Юнги соврет, если скажет, что не давал слабину. Чонгук взрослел, расцветал с каждым днем все больше, и тянуло к нему просто неимоверно. Порой коснуться хотелось настолько сильно, что кости выворачивало, а Гук, будто чувствуя, сам притрагивался, невесомо и невзначай, но до боли обжигающе, вечно задерживал тяжелые взгляды дольше, чем нужно, а иногда такие улыбки дарил, что хребет пополам переломить могли. Взял за привычку укладывать голову на хеновы колени, без спроса врывался в студию, молча разваливаясь на диване, чтобы понаблюдать за работой старшего, и постоянно, постоянно, постоянно прикасался. Юнги стискивал зубы и отгораживался, дергался от каждого случайного прикосновения, старался даже не дышать рядом, изолировал себя как мог, он и мысли лишней допустить себе не позволял. Да только нет-нет, а запускал пальцы в смоляные волосы, разметавшиеся по коленям. Да только нет-нет, а в душевой из приоткрытых влажных губ в момент особого наслаждения вырывалось надрывное «Чонгук». Пусть и шаткая, но все же какая-никакая оборона, которую Юнги так усердно выстраивал годами, дала трещину и начала сыпаться в один момент — год назад, когда он, напившись вусмерть, потерял контроль и поцеловал Чонгука. Как же он метался наутро, как кричал изнутри и раздирал себе когтями душу, топился виной и изжевывал губы. Мог бы — пошел бы отмаливать грех, да только веры в бога не больше, чем в себя. — Я проклинал себя за этот поступок, чуть с ума не сошел из-за страха. Я боялся, что ты возненавидишь меня, боялся, что своими руками разорвал даже эту непрочную связь между нами, которую так бережно выстраивал и охранял. Я боялся, что загляну в эти твои черные оленьи глаза, и ничего кроме ненависти и отвращения там не увижу, — Юнги замолкает. По глазам видно, какой мукой для него отзывается эта исповедь, — Не знаю почему, Чонгук, но этого не случилось, между нами будто и не изменилось ничего. И… даже не знаю, как объяснить, но я будто… не то чтобы я на что-то надеялся, нет, я даже мысли допустить подобной не мог. Но… черт, не знаю, просто будто эти тиски, вечно сжимающие мне внутренности, чуть ослабли, будто во всю эту черноту внутри и вокруг меня добавили капельку белого, разбавили, а в сером ведь хоть что-то можно разглядеть, да? — Юнги перехватывает чужую руку, крепко сжимает, оглаживает пальцами ладонь, стараясь вложить в этот жест как можно больше нежности, — Тогда в студии… Знаешь, в ту песню я вложил все: как много ты для меня значишь, как сильно я люблю тебя, и насколько я на самом деле далек от тебя, насколько уродлив изнутри, что тебе даже знать о существовании такой уродливости нельзя, не то что видеть. Я не собирался ничего рассказывать тебе, Гук, как я мог? Я бы не посмел. До сих пор не знаю, почему показал песню, решил, наверное, что ты никогда в жизни ничего такого не подумаешь. А ты взял и поцеловал меня. И, черт, я просто больше не смог сопротивляться. Я не мог перестать думать о тебе, с ума сходил из-за того, что не мог больше это контролировать, метался, искал оправдания, снова пытался отгородиться, оттолкнуть, но все тщетно — мои чувства оказались сильнее меня. На следующий день я порвал с Чорон. Решил, что так больше нельзя, что это не жизнь, а ебаный ад, что лучше я задохнусь от страха в полном одиночестве, чем продолжу жить вот так. Сегодня я впервые вернулся сюда снова. Юнги замолкает и опускает взгляд — противно даже на отражение свое в чужих глазах смотреть. Чонгук и слова выдавить не может, все это время сидел молча, боялся даже вздохнуть лишний раз, хотя скулить хотелось — так сильно сжималось и болело сердце. Но он обязан спросить, пусть и полушепотом, пусть и еле слышно. — Почему, Юнги? Почему ты опять вернулся сюда? — В последние дни между нами с тобой… Знаешь, я почти поверил, что все может быть в порядке, что у меня получится сделать тебя счастливым. Я убеждал себя, что все хорошо, в душе понимал, что это не так, но как мог отбрасывал хуевые мысли. А сегодня меня перемкнуло. Расклеился физически, фанатка припомнила, какой я на самом деле псих и слабак… по факту, это лишь катализатор, повод сорваться, оправдание, чтобы не признавать одного — я испугался, Чонгук. То, что я старался сдерживать, пытался запрятать глубоко внутри и скрыть от твоих глаз, просто вырвалось наружу — страх, что я опять все разрушу, что из-за меня тебе однажды придется пережить то же, что и она, что я и тебя проведу через весь этот ад, который всюду следует за мной, который я повсюду ношу с собой внутри. Я потерял контроль, снова поддался своим демонам, хотя должен был, я должен был справиться! Но даже ради тебя я не смог, понимаешь?! Я приехал, чтобы напомнить себе, кто я такой, чтобы вспомнить, чему я могу подвергнуть тебя. Но и с этим я не справился. Я так сильно люблю тебя, Чонгук, я просто не смог. Я столько раз делал тебе больно, чтобы оттолкнуть, чтобы защитить от самого себя, чтобы оградить от еще большей боли, которую могу причинить, если буду рядом. Пожалуйста, прости, что из-за меня тебе приходится проходить через это все, я пытался, я правда пытался все это предотвратить… — Нет, стой, заткнись. Юнги, заткнись! — Чонгук зло рявкает, он больше не выдержит ни единого слова, — Не все в мире так просто! Ты вечно делишь все на черное и белое, но, блять, все намного сложнее, как ты не поймешь? Ты думаешь, что ты чистое зло, абсолютная тьма, сотканная только из страхов и слабостей, что ты не заслуживаешь ничего хорошего и всем вокруг только хуже делаешь. Но если бы ты увидел себя моими глазами, ты бы понял, клянусь тебе, ты бы понял! В тебе столько света, Юнги, столько любви, столько нерастраченной нежности — я же чувствую, я все это на себе всегда чувствовал и знал, только ты запрятал все это так глубоко, что и сам забыл! Да, иногда ты делаешь мне больно, но все мы так или иначе иногда раним друг друга. Вопрос лишь в том, готовы ли мы справляться с этим. Юнги, я верю в ту любовь, о которой ты говорил, ту, которая может справиться с любыми трудностями, которая не разрушает, а наоборот делает сильнее. Я знаю, что будет сложно, ты будешь ранить и отталкивать меня, а, возможно, иногда ранить и отталкивать тебя буду я. Мы люди и порой нам всем свойственно быть мудаками. Но если рядом есть еще один такой же мудак, который делает тебя счастливым чаще, чем расстраивает, черт, все это дерьмо стоит того! Что бы не случилось, Юнги, я не уйду, как бы плохо тебе не было — я всегда буду рядом, и мне хватит сил справиться и не сломаться. Только, пожалуйста, просто будь всегда рядом тоже, — Чонгук, не расцепляя переплетенных пальцев, притягивает чужие руки к своему лицу, прикладывает к щекам, касается губами ладоней и подушечек пальцев, напоминает, что он здесь и что он любит, — Если ты почувствуешь, что проваливаешься в бездну, просто хватай меня за руку, и я выдерну тебя обратно. А нет — значит падать нам вместе. Юнги, просто помни, что ты не один, что мы есть друг у друга. И тогда, клянусь тебе, мы со всем справимся. Юнги накрепко сплетает свои пальцы с чужими и безмолвно кивает — все слова уже сказаны и услышаны, души исповедованы и обнажены. Они словно раскрытые книги — разных форматов и тиражей, один с цветными картинками и глянцевой обложкой, другой ветхий и потрепанный, с засушенными лепестками, затерявшимися меж изношенных страниц. Только вот переплет уже один на двоих — прочный, толстый, словно стальной хребет, что любую тяжесть на себе вынесет. И все равно, что страницы теперь вперемешку и по размеру не сходятся. Это их история — истрепанная и неказистая, порой уродливая, а местами такой красоты, что дух захватывает. Печальная, смешная, нелепая или ранящая — это их история и она такова, какой ей суждено быть. Необходимо только принять. — Куда мы? — шепотом спрашивает Юнги, когда младший отпускает его руку и тянется к ключу в замке зажигания. Чонгук не отвечает, уверенным жестом опускает ручник, чуть резче, чем нужно включает первую передачу и безмолвно выезжает со двора. Юнги больше вопросов не задает, какая разница куда — он и жизнь свою в эти руки уже доверил, он не станет больше сомневаться в Чонгуке. В себе — сколько угодно, ведь так просто все это не выдерешь из себя, не вылечишь, он эту ненависть к самому себе годами взращивал, такое легко не забывается, от одних слов не проходит. Но Юнги уверен в Чонгуке. Его силы хватит на двоих. В салоне тихо, слышно лишь глухое шуршание асфальта под колесами авто, да мерный стук двух сердце в унисон. Эта тишина не давит, она другая — не осязаемая, не молчаливый крик, когда выплеснул бы, да не можешь, глотаешь, а та, приятная и успокаивающая, что рождается лишь, когда все слова уже сказаны, когда все слова уже услышаны. Спустя пятнадцать минут, Чонгук паркуется у здания агентства. Молча выходит из машины, молча открывает дверь Юнги, также безмолвно следующему за ним. Молча поднимается в студию старшего, молча провожает взглядом каждую набранную цифру на замке, молча пропускает вперед, молча входит следом. — Я не совсем… Настойчивый поцелуй обрывает Юнги на полуслове. Рассеченная десна все еще саднит, под давлением чужого языка ранка снова открывается, но поцелуй никто не прерывает — если их поцелуям суждено вечно быть с привкусом крови, значит будут и ей упиваться. Нет смысла играть в нормальность, нет смысла делать вид, что их любовь как у всех — легкая, чистая, обычная. С самого начала присыпанная песком, она с трудом пробивала себе путь сквозь слабость одного и трусость другого. С самого начала обреченная на провал, обрубаемая под корень, отверженная, истерзанная, она сумела взрасти на пепелище, сумела выжить. И пусть их в общей сложности-то и не двое вовсе, дай бог полторы искалеченные души насчитать — им достаточно. Чонгук прижимает Юнги к стенке, вдавливает своим телом, углубляет поцелуй. Проходится языком по кровоточащей десне, касается кончиком чужих щек, зубов, языка, а после выныривает и прикасается лишь губами, мягко, едва ощутимо, нежно, ласково. Юнги жмурится изо всех сил, втягивает носом воздух, словно храбрости набирается, а после выдыхает шумно и вплетает пальцы в чужие волосы, сам Чонгука на себя тянет. Чонгук хрипит в поцелуй, приподнимает Юнги за бедра и еще сильнее вжимает в стену своим телом. Тот обвивает его талию ногами, выгибается, чтобы теснее, чтобы еще ближе, пусть Чонгук его хоть по этой самой стене размажет, раскатает — Юнги от него не отпрянет. Пусть этой ночью Чонгук его хоть на части разорвет — Юнги от его рук готов любую смерть принять. Чонгук отрывается от стены, с чужим телом на руках отступает назад, вглубь помещения. В студии нет света, он и не нужен — оба каждый уголок здесь на ощупь знают. Не отрываясь от чужих губ, Чонгук бережно укладывает Юнги на кожаную поверхность дивана, сам нависает сверху. Сейчас старший кажется таким хрупким, словно хрустальным, что Чонгуку даже страшно всем своим весом на чужое тело опустится. Юнги сам тянет его на себя, ближе, прижимается вплотную, так, чтобы слиться воедино, чтобы одно целое, чтобы все на двоих — и кровь, и пот, и слезы, хриплое дыхание и протяжные стоны. Чонгук отрывается от влажного рта, припадает губами к острой челюсти, спускается ниже — к шее, ключице, груди. Мокрая толстовка с разгоряченного тела срывается почти одним движением, растянутая футболка отправляется следом — на пол. Чонгук снова касается губами покрывшейся мурашками шеи. Бледное, острое, в бледном лунном свете это тело будто сияет изнутри, так и хочется оставить на бумажной коже бордовые следы, расставить свои метки, и Гук не сдерживается — прикусывает чужую ключицу, оставляя глубокую вмятину от зубов. Юнги дергается и шипит, но не отталкивает, только ближе притягивает Чонгука, сам ему навстречу выгибается. Гук следом зализывает рану, покрывает успокаивающими поцелуями чужую шею, грудь, живот, касается губами чужих рук, ладоней, дрожащих пальцев, путающихся в смоляных волосах. Снова возвращается к губам, снова опускается вниз, мечется, Юнги хочется зацеловать всего, хочется в каждый из бесконечных поцелуев вложить отчаянное «люблю» и расставить эти отметины по всему телу, чтобы в кровь впитались, чтобы понял, как сильно Чонгук любит. Но вместо этого сам слышит: — Я люблю тебя… господи, слышишь? Я так сильно люблю тебя, — потому что Юнги тоже любит, давно уже, будто всю жизнь свою любит, так безумно, так отчаянно и безотчетно, что даже физически больно. На то, чтобы полностью избавить себя и Юнги от одежды, уходит не так много времени. Только дрожащие руки все мешают справиться с пуговицей над выпирающим бугорком в чужих джинсах. Чонгук почти не медлит, опускается вниз, обхватывает чужой член ладонью, от самого основания проводит языком до головки, и сразу берет в рот, выманивая стон из приоткрытого влажного рта. Юнги дугой выгибает, он так сильно тянет накрученные на пальцы волосы младшего, что тот еле сдерживается, чтобы болезненно не зашипеть. Вместо этого лишь крепче обхватывает чужой член ладонью, водит рукой в такт движениям головы, действует уверенно и неспешно. Отрывается, чтобы снова вылизать ствол от и до, а после плотно обхватывает губами и насаживается на член так глубоко, что головка упирается в заднюю стенку горла. Юнги стонет, мечется, впивается пальцами в поверхность дивана так, что кожаная обтяжка скрипит — едва ли не трескается. — Я… Я сейчас… — словно в бреду шепчет Юнги, он на пределе, он в ощущениях тонет, готовый сойти с ума в любую секунду. Чонгук отрывается от его члена, и возвращается к губам, делится с Юнги его собственным вкусом, а у того только сильнее крышу сносит. Гук целует, ласкает, сжимает в объятиях одновременно так крепко и бережно, будто и отпустить не может и повредить в порыве боится. Гладит как самую дорогую в мире ценность, ведет ладонями вдоль шеи, к ключицам, обводит плечи и грудь, задерживаясь на сосках и чуть прихватывая их меж пальцев. Гладит живот, бедра, оглаживает тазовые косточки и острые коленки, которые через мгновение настойчиво разводит в стороны. Юнги с трудом поддается, страшно, он никогда не был по эту сторону, но даже самому себе стыдно признаться — это чертовски приятно. Приятно находиться в руках Чонгука, безгранично доверять ему не только душу, но тело, отдаваться всецело, без остатка, даже если зажмурившись подписывать договор купли-продажи души или соглашаться на мучительную смерть. Позволив Юнги немного прийти в себя, Чонгук снова обхватывает его член ладонью, такой твердый и напряженный, что смазка сочится и разве что не пачкает плоский живот. Пара успокаивающих движений, и пальцы ловко юркают к плотно сжатому колечку мышц, надавливая и чуть пробираясь внутрь. Юнги воздухом, в глотке застрявшим, давится — инстинктивно хочется дернуться, отодвинуться, отползти в сторону и попросить не прикасаться. Но он сдерживается, сам себя мысленно уговаривает — это же Чонгук, он не ранит, не сделает больно по-настоящему. Гук чувствует, какой натянутой струной напрягается тело старшего, сердце сжимается от страха сделать больно, но берет себя в руки, успокаивает, шепчет: — Тише, пожалуйста, доверься мне. Клянусь, я буду аккуратен. Юнги знает. Черт возьми, конечно он знает, все сомнения остались на грязном мокром асфальте теперь уже чужого двора, присыпанные песком и окропленные кровью. Но как же, блять, страшно отдать все так разом — и мысли, и душу и даже тело. Нет, нахуй страхи. Нахуй. Сейчас есть только Чонгук, только его руки, нежно оглаживающие дрожащие пальцы, и его горячие влажные губы, в которые так приятно выдыхать тихие стоны. Больше ничего не имеет значения. Никогда не имело. — У нас ничего нет… — словно в тумане шепчет Чонгук, он сходит с ума не меньше, чем старший, и черт его знает, как находит силы подумать о чем-то кроме этого горячего и влажного тела напротив. — Я уверен, что справлюсь и так. — Тебе будет больно. — Нет, я правда хочу. Это не так сложно, верно? Вот, возьми хотя бы это, — Юнги нарочито решительно кивает на голубой тюбик с косметическим маслом, покоящимся на полке, но дрожащие губы выдают и тщательно скрываемый страх и неуверенность. Чонгук медлит, неспешно тянется за флакончиком, долго размазывает масло между ладоней: он не уверен, что это правильное решение, тем более в первый раз — Юнги действительно может быть больно без подходящей смазки. Но тот решительно тянет чужую руку вниз и, не отрывая немигающего взгляда черных жгучих глаз, в которых сейчас желание вперемешку со страхом через край плещется, сам проталкивает в себя чужой палец. Дергается, палец входит плавно, даже немного легче, чем Юнги ожидал, но ощущение чего-то чужого, инородного внутри, все равно непривычно и неприятно. Дав себе пару секунд на передышку, старший неуверенно двигает бедрами, будто пытается насадиться самостоятельно, будто подталкивает Гука, и тот сдается — проталкивает палец чуть глубже, давит на стенки, растягивает, расслабляет сжатые мышцы. Позже добавляет и второй палец и третий — не торопится, действует аккуратно и уверенно. Когда шипение сквозь сжатые зубы сменяется чуть слышными вздохами какого-никакого удовольствия и даже тихими постанываниями, Чонгук вынимает пальцы и подставляет головку члена к растянутой пульсирующей дырочке. Юнги стискивает зубы, сдерживает стойкое желание зажмуриться, только чуть сильнее сжимает пальцами чужие плечи и впивается взглядом в такие черные и жгучие сейчас глаза. Чонгук понимает — пора, ему тоже страшно, но он должен сделать это прямо сейчас, он должен показать, что даже если страшно им обоим — вместе они справятся с чем угодно. Чонгук делает резкое движение бедрами и одним плавным, уверенным толчком входит в Юнги. Тот воздухом давится, он хорошо растянут, но так странно ощущать внутри себя чужой член, чувствовать, как он давит на сжимающиеся стенки, заполняет. Чувствовать, как после пары секунд на то, чтобы привыкнуть, Чонгук начинает двигаться — сначала медленно и осторожно, а после срывается на частые, уверенные толчки. Как впивается поцелуем в губы, вылизывает шею, как сжимает бедра и оглаживает плечи. Как выбивает первый стон удовольствия, сменяющий болезненное шипение, потому что член проходится по необходимой чувствительной точке. Как шепчет на ухо о том, что ты так хорошо принимаешь его, о том, что твое тело самое красивое на свете, но душа — еще красивее, а после целует ладони, обводит языком кончики пальцев и особенно резко двигает бедрами, выбивая хриплый стон на грани крика. Так странно ощущать, что он не трахает тебя, а занимается любовью, отдает свою душу и забирает себе твою, как вместе с тобой сливается воедино, после рассыпается на атомы и снова возрождается — и так миллион раз за секунду, и тебе, блять, нравится это, тебе нравится быть в нем и нравится, когда он в тебе, и что тебе абсолютно все равно где и как, главное — с ним. Так чертовски странно ощущать, как он кончает ровно в такт с тобой, даже не выходя из тебя, рычит, вдыхает твои стоны и собирает губами влагу в уголках глаз. Как шепчет, кажется, прямо в самую душу: — Я люблю тебя, слышишь? Люблю. Ты мой. А ты слышишь, ты правда теперь по-настоящему его слышишь и хочешь просто кричать в ответ, чтобы и он тоже обязательно тебя услышал: — И я люблю тебя, Гук. Сильнее, чем ты можешь представить. Так странно все это ощущать. Но в этом чертовом мире, полном хорошего и плохого, полном черного, белого и цветного, полном шипов, масок и песочных замков, нежных поцелуев и искренних слов любви, абсолютно и совершенно точно, нет ничего лучше, чем это ощущение.