Призрачные мальчики

      Аннотация:       Пережив покушение, Алистер Линдберг открывает неведомый талант — он видит призраков и смерть. Пропускает страдания жертв через себя и просыпается в окровавленной постели.       Он ненавидит свои сны, наполненные кровью и страданиями. Пытается игнорировать способности и мечтает однажды избавиться от них. До тех пор, пока при таинственных обстоятельствах не исчезнет его брат, и то, что считалось проклятьем, не станет надеждой на торжество справедливости.       Встречи в мире сновидений — единственная нить, что связывает Алистера с пропавшим близнецом.       И он обещает себе, что обязательно найдёт убийц брата, не подозревая, насколько высокой бывает цена правды.       /Так она выглядит в оригинале, но в фикбучное поле целиком не уместилась/. ________________       — Дамы и господа, на арене выступа-а-ет...       Фраза обрывается на середине. Прерывается громким и — вместе с тем — глухим стуком.       Яблоко выскальзывает из рук Элиаса и стремительно катится по полу.       — Фокус не удался, — не слишком печалится Элиас.       Наклоняется и подхватывает фрукт.       Потирает его порывистым движением о рукав куртки и со смачным хрустом отгрызает крупный кусок.       Несколько минут назад он жаждал продемонстрировать собственные навыки в жонглировании. Ничего толкового из его попыток не вышло. Да и выйти не могло, учитывая, что это — чистой воды импровизация.       — Снова, — произношу, едва заметно улыбаясь.       Далеко не первый случай, когда брат старается меня развеселить, выступая в роли персонального клоуна. Мне абсолютно не смешно, но ходить с вечно кислым выражением лица, видя такую самоотверженность, глупо.       — Я научусь. Вот увидишь, — обещает Элиас, повторно вгрызаясь в яблоко и присаживаясь на корточки, чтобы зашнуровать ботинки.       Его лицо расписано под маску смерти.       От уголков рта тянутся вверх искусно прорисованные шрамы. Их дополняют не менее натуралистично изображённые нитки. Если бы не подвижные живые глаза, я бы принял Элиаса за сбежавшего из городского морга ожившего мертвеца, чьё лицо перед смертью основательно изуродовали.       Я на подобный эксперимент, несмотря на предложение о бесплатном гриме, не решился. Единственное, что позволил разрисовать — руку от локтя до запястья. Рисунок напоминает глубокую открытую рану, нанесённую острым лезвием, и каждый раз, натыкаясь на него взглядом, я вздрагиваю.       Марта знает своё дело. Она классный гримёр. Ничего удивительного. С непрофессионалом мама не стала бы работать. Всё, к чему она прикасается, должно быть классным. Все, с кем она сотрудничает — тоже.       — Лови, — произносит Элиас, бросая второе яблоко.       Такое же крупное и зелёное, как первое. Оно гладкое и блестящее, словно с глянцевой картинки. Красивое, но отталкивающее. Почему-то даже на вид оно кажется кислым. Представляю, как пробую мякоть на вкус, и по языку стремительно растекается кислота, заставляющая поморщиться.       Представляю и невольно ёжусь.       Откладываю яблоко, так и не попробовав его.       Открываю шкаф.       Створка поддаётся неохотно, едва различимо скрипит.       — Тебе не обязательно идти, — говорю, обматывая шею полосатым шарфом и вытаскивая из-под воротника волосы. — Наверняка, твоё расписание и без того под завязку забито важными делами.       — Например?       — Флора недавно звонила. Спрашивала о твоих планах на вечер. Сказала, вроде бы вы собирались вместе...       — И что ты ей ответил?       — Что ты не посвящаешь меня в свои планы, потому ей лучше перезвонить позже.       — Она, как видишь, не перезвонила.       — Возможно, ждала ответного шага от тебя. Если хочешь, можешь поехать к ней. Ты ничего не потеряешь, если не станешь присматривать за мной и моим неизменным окружением.       — Вот ещё, — возражает Элиас. — Я не отпущу тебя одного. Сам знаешь, ваша компания — магнит для неудач.       — Не преувеличивай.       — Вам нужен кто-то для равновесия, так пусть это буду я. Да и родители не упустят возможности напомнить мне об ответственности. Не списывай их со счетов. Если узнают, что я позволил тебе уйти, а сам отправился на свидание, голову с меня снимут. Жаждешь это увидеть?       — Линдберг без головы? Звучит неплохо. Почти как название книги, — мрачно произношу, подбрасывая яблоко, перехватывая его в полёте и возвращая на место. — Но думать о её возможном содержании мне не хочется.       — Два Линдберга без головы, — поправляет Элиас, расправляясь со шнурками и одёргивая штанины. — Не забывай, Алистер. Мы отражение друг друга.       — Всего лишь теория, — замечаю. — Никаких научных доказательств. Сплошные домыслы.       У меня ни малейшего желания — продолжать разговор о генетических причудах. Да и вообще ударяться в философские размышления.       — Не скажи. Бывают действительно интересные случаи. Что касается нас... У меня найдётся немало поводов, чтобы сопровождать тебя.       — Мы не планируем ничего сверхъестественного. Просто посидим в кафе Нюбергов. Родители Линнеи разрешили.       — Не сомневаюсь. Ты им нравишься, к Ларсу вообще никаких претензий. Они знают, что вы будете пить лимонад, разговаривать обо всём на свете и играть в домино, словно завсегдатаи дома престарелых, — он демонстративно закатывает глаза. — Опасаться нечего, пусть детишки веселятся. Но дело не в ваших развлечениях. До кафе ещё нужно добраться, и это другой разговор. Помнишь? Я не хотел отпускать тебя тогда. Я чувствовал: что-то случится. Скажешь, был неправ? И сейчас не хочу. Ты не хуже меня знаешь: на улицах в столь позднее время опасно.       — Прекрати. Сотню раз обсуждали.       — И ещё столько же обсудим, пока ты не смиришься и не перестанешь упрямиться.       — Тогда я шёл в одиночестве, а сегодня со мной будут...       — Твои друзья, — перебивает Элиас. — Знаю, помню. От них мало толку. Колоритная группа поддержки, но бесполезная. Девочка, танцующая со шваброй в кофейне своих родителей.       — Было всего лишь раз. Прекрати цепляться за тот случай.       — Умник-зануда, не теряющий надежды однажды получить Нобелевскую премию в области литературы, а в свободное от работы время задалбывающий всех тупыми шутками. Так себе компания. Не подумай, будто я их оскорбляю или пытаюсь задеть...       — Тогда что ты делаешь?       — Намекаю, что мой брат достоин лучшего окружения.       — Не согласен. Они самая подходящая банда для человека, вроде меня, — дёргаю плечом. — Мы вполне справимся своими силами. Не преувеличивай масштабы катастрофы.       — Когда с бродяжкой случилась беда, ты со своими приятелями находился поблизости. Кто-то сумел ему помочь?       Элиас вытаскивает из рукава козырную карту и отлично разыгрывает партию, подогревая моё и без того не окончательно уснувшее чувство вины. Крыть нечем.       Качаю головой, признавая правдивость чужих слов.       — Отличный аргумент. Ты знал, как меня переубедить.       — Вопросы?       — Ни одного. Но я всё равно не понимаю, как ты можешь тратить время на какую-то чушь, когда тебе назначает свидание твоя... Твоя девушка? Вы же по-прежнему встречаетесь? Или уже нет?       Когда речь заходит о моём близнеце и его любовных похождениях, утверждать что-то глупо. Его увлечения меняются с потрясающей скоростью, телефон постоянно разрывается от сообщений, присланных разными девушками.       — Эта чушь вообще-то совсем не чушь, а мой брат, — произносит Элиас, закатив глаза. — И друзья моего брата. Автоматически — мои друзья.       — Поэтому ты постоянно над ними подшучиваешь и называешь клубом неудачников, — фыркаю я.       — Литературные ассоциации. Ничего кроме них. У вас даже есть своя Беверли. Это огромный плюс.       — Очень остроумно.       — А моя девушка... — он пропускает замечание мимо ушей и продолжает, как ни в чём не бывало. — В моей жизни их будет море, гораздо лучше Флоры. Я не собираюсь до конца дней своих хранить верность одной девчонке. Меня ждут великие дела, такое же будущее и восхитительные женщины. Всё, что сейчас — это тренировка перед чем-то грандиозным. Некоторые тренировки можно пропускать, так что сегодня у меня затянувшийся тайм-аут. Но если ты настаиваешь, могу сбросить ей сообщение. Пусть подтягивается к кофейне. Будем считать, что ты пригласил её на дружеские посиделки.       — Они не ладят с Линн, — напоминаю.       — Вот видишь? Проблема самоустранилась. Сегодня Флоре придётся поскучать перед телевизором. Пусть наслаждается обществом Дональда Дака или Джека Скелленгтона.       Он натягивает перчатки, с изображением белых косточек, отпечатанных на чёрном фоне. Они идеально дополняют его маску.       Элиас знает это.       Как знает и то, что в любом наряде будет выглядеть восхитительно. Он харизматичный и уверенный в себе.       В отличие от меня.       Его уверенность, граничащая с самовлюблённостью — залог успеха.       Элиас подхватывает корзинку с маленьким фонариком в виде тыквы. Улыбается тепло, стараясь подбодрить меня, и отворяет входную дверь. Кланяется и выдаёт преувеличенно театрально:       — Прошу.       Прячу руки в карманы и выхожу на улицу. Вдыхаю типичные ароматы поздней осени: сырость, прелая листва и гарь недавно потухших костров.       — Я знаю, что вы делали на Самайн, шалунишки, — шепчет Элиас, бесшумно затворяя дверь; подкрадывается и кладёт ладонь мне на плечо. — Чувствуешь что-нибудь?       Морщусь. Прикладываю руку к лицу и тут же её отнимаю. К ставшей за несколько секунд привычной смеси запахов добавляются новые ноты — соль и мокрое железо.       На разрисованном запястье остаётся тёмная бордовая полоска.       Ничего неординарного.       Достаю платок и прижимаю его к носу. Снова смотрю перед собой и тяжело вздыхаю.       Улицы затянуты густым молочно-белым, непроглядным туманом. На мгновение кажется, что я различаю в этой пелене многообразие силуэтов. Большие и маленькие, высокие и низкие, худые и полные. Из разных эпох, принадлежащие к разным родам и сословиям, имеющие разное воспитание. Объединяет их одно: все они похоронены на кладбищах Стокгольма.       Их не просто много. Они буквально повсюду. От осознания становится не по себе, сосёт под ложечкой, а вдоль позвоночника проходит лёгкий холодок.       Мотаю головой, и видение тут же исчезает, но ощущение постороннего присутствия продолжает давить сверху. Избавиться от него непросто, если вообще реально.       Волшебное — по мнению многих — время.       Ночь всех Святых.       Наступающий Самайн распахивает двери, тщательно охраняемые в течение года. Граница истончается, души мёртвых просачиваются непрерывным потоком в мир живых.       Большинство людей не замечает этого.       Стоя на ступеньках, я вижу компанию подростков, прогуливающихся по улице. Они оживлённо о чём-то разговаривают, смеются, машут руками. И, конечно, не догадываются о том, что сейчас рядом с ними находится множество призраков. А я...       Я — другое дело.       Об особенности, спровоцированной трагическими событиями прошлого, знают немногие. Элиас в числе тех, кто знает. Но сейчас мне не хочется обсуждать собственные странности ни с кем.       Даже с ним.       Потому я вовремя прикусываю язык и, произношу совсем не те слова, что собирался:       — Ничего. Совсем ничего.       *       Элиас располагается на сидении со всем комфортом. Похлопывает ладонью по соседнему креслу. Заметив его жест, качаю головой и остаюсь стоять у дверей. Крепко держусь за прохладный поручень. Элиас хмыкает в ответ, и это может означать многое. Начиная от «поступай, как считаешь нужным», заканчивая насмешливым «у каждого свои причуды». Он достаёт из рюкзака плеер, разматывает ленту наушников, отгораживается от окружающего мира стеной музыки и прикрывает глаза.       Продолжаю неподвижно стоять на месте, неотрывно гляжу в темноту. Стараюсь унять непроизвольно возникший приступ тошноты и отделаться от навязчивой головной боли. Она вязкой субстанцией растекается от одного виска к другому. После пробуждения способности Видящего, — как я её называю, — головные боли стали едва ли не обязательным элементом программы.       На случай их возможного усиления, в карманах всех моих курток лежат упаковки с таблетками, выписанными доктором. Я стараюсь прибегать к их помощи, как можно реже, но иногда боли становятся по-настоящему невыносимыми, и я тянусь к спасительным лекарствам. Жадно глотаю горькие капсулы в желатиновых оболочках и с облегчением выдыхаю, когда горечь сменяется слабо-сладким послевкусием. Когда боль, проламывающая височные кости, отступает.       Пару раз, дотянув до последнего, я падал в обморок в школьных коридорах. После того, как директор поставил маму в известность об инциденте, на плечи Элиаса легла дополнительная обязанность. Он присматривает, чтобы я вовремя принимал лекарства и не занимался самодеятельностью в плане лечения.       Запускаю ладонь в карман, нахожу упаковку и крепко сжимаю.       Нет.       Сегодня, пожалуй, без них.       Поднимаю руку и, отведя от лица несколько светлых прядей, осторожно прикасаюсь кончиками пальцев к щеке. Трогаю перебитый и неправильно сросшийся нос, очерчиваю шрамы. Первый пересекает бровь, второй располагается над губой, третий — на щеке. Четвёртый невозможно разглядеть — его закрывают шарф и воротник куртки. Полоса проходит под подбородком, частично сползает на шею. Все шрамы побелели и уже не так бросаются в глаза, как прежде. Но меня передёргивает каждый раз, когда я вспоминаю тот день.       Отражение в мутном стекле полностью копирует мои действия.       Поспешно отворачиваюсь и смотрю на брата.       Элиас по-прежнему сидит с закрытыми глазами и, кажется, не замечает пристального наблюдения. Когда-то мы действительно были отражением друг друга, идентичным во всём. Он и сейчас постоянно говорит об этом, но я скептически отношусь к заявлениям о неразделимых близнецах.       Теперь нас не спутать. Теперь, находясь за пределами школы, мы одеваемся по-разному — я прячу лицо за волосами и капюшонами, Элиас продолжает носить всё, что душе угодно. Ему не нужно ничего маскировать. По-разному стрижёмся. Но главным отличием между нами служат те самые шрамы, оставшиеся после столкновения с шайкой, напавшей на меня прошлой осенью.       Их было трое. Их лица скрывали маски.       Единственное, что я помню отчётливо. Остальные воспоминания расколоты на части. Восстановить их не помогли даже многочисленные занятия со специалистами. Возможно, так лучше.       Доктор Эрландссон, в кабинете которого я провёл бесчисленное количество часов, и с которым, к счастью, больше не пересекаюсь, говорил, что избирательная память — благо. Она — в ряде случаев, вроде моего, например, — защищает людей от потрясений, способных нанести им непоправимый вред. Одно из немногих утверждений, с которым я согласен, в остальном мы не сумели найти общий язык.       Я не знаю, почему парни, напавшие тогда, оставили меня в живых. Не знаю, что помешало им довести начатое до конца и добить случайную жертву.       Я потерял сознание в самом начале. Почти сразу после того, как носок ботинка с размаха впечатался в переносицу, и раздался характерный хруст. После того, как я ощутил специфический запах и почувствовал вкус...       Когда я пришёл в себя, голову разламывало на тысячи кусочков. Я лежал в ворохе влажных после недавних ливней листьев. Носом шла кровь, она же сочилась из порезов. Ресницы на пострадавшей стороне лица слиплись от слёз и крови.       Меня изваляли в грязи и основательно избили. Тело было тяжелым, будто свинцом налитым. Каждая попытка пошевелиться вызывала новый приступ боли. Я растёр липкую субстанцию по пальцам и попытался сесть. Не с первого раза, но получилось.       Осмотрелся по сторонам, не особо надеясь отыскать рюкзак. Он, как ни странно, оказался на месте — на мои личные вещи никто не польстился.       Дрожащими пальцами я достал телефон из рюкзака и написал брату сообщение. Он звонил мне. Я не отвечал. Смотрел на мигающий дисплей, но не мог заставить себя ответить. В любом случае, сказать я ничего не сумел бы.       Несколько дней после возвращения из больницы я провёл в своей комнате, никуда не выходя, ни с кем не разговаривая. Элиас приносил мне еду, кормил с ложечки, словно маленького ребёнка, и пытался добиться хотя бы пары слов. Я хотел рассказать ему, единственному из родственников, способному понять, а не записать меня в сумасшедшие, но язык не слушался. Из горла продолжали вырываться непонятные хрипы, не желавшие складываться в слова.       Я записал всё, что со мной произошло, в блокноте. Эти листки мы потом сожгли, чтобы мама не нашла. Она не поняла бы, свалив всё, описанное мною, на банальность. «У страха глаза велики», сказала бы, пожав плечами.       Разумеется, она не видела и не слышала призраков. Она бы не поверила в наличие необычных способностей, посчитала сказанное блажью. Игрой больного воображения. И посоветовала обратиться к психологу. Впрочем, тотальное молчание тоже не спасло меня от визитов к нему.       Вспоминая о самом мрачном периоде своей жизни, шумно сглатываю.       Спускаюсь на пару ступенек — палец скользит по стеклу, выводя на гладкой прохладной поверхности несколько букв, складывающихся в слово «Видящий».       Буквы, написанные на стекле, медленно растекаются.       Провожу ладонью по надписи, окончательно стирая её.       — Тебе не нужно ничего рисовать, — выдыхаю едва слышно. — У тебя и так не лицо, а уродливая карнавальная маска.       Снова поправляю волосы, закрывая пострадавшую щёку, перевязываю шарф.       Бросаю беглый взгляд на часы. Ремешок плотно, почти до боли, перехватывает запястье.       На циферблате горят яркие цифры.       Не так уж поздно.       Половина седьмого, а город уже погружён во мрак. Зимой и поздней осенью в Швеции темнеет рано. С ноября по февраль вечерами лучше не выходить из дома лишний раз. В три часа дня на улицах кромешная темнота.       Зато в четыре утра светло, как днём.       Такие уж особенности.       Темнота пугает. В ней живёт мой единственный страх.       Иногда я думаю о том, как поступил бы Элиас, окажись он в схожей ситуации. И неизменно заключаю: он не сдался бы так просто. Не опустил руки, позволив избивать себя. Он бы постарался дать отпор. Судя по его рассказам, он способен крошить чужие челюсти, как стекло. В пользу этого говорят постоянно сбитые костяшки. Элиас умеет драться и пускает в ход кулаки, не думая о последствиях.       Я предпочитаю стоять в стороне и решать конфликты миром. Вот только мои стремления не всегда совпадают с желаниями противников.       В последний раз смотрюсь в стекло и покидаю наблюдательный пост. Проверка силы воли даёт сомнительные, но весьма предсказуемые результаты.       Мне не по себе. Нервничаю. Чем быстрее автобус приближается к конечной остановке, тем сильнее колотится сердце, и начинают подрагивать руки. Меня мутит от мысли, что вскоре придётся покинуть тёплый салон и оказаться на тёмной улице.       Как. В. Тот. Раз.       Стремительно пересекаю расстояние, разделяющее с братом, опускаюсь на соседнее сидение. Осторожно тяну провод наушника, привлекая внимание.       Элиас приоткрывает один глаз.       — Что-то случилось? — спрашивает, регулируя громкость и практически полностью убирая звук.       — Нет, — отвечаю. — Просто голова немного закружилась.       — А?..       — Всё хорошо. Правда.       — Точно?       Здорово знать, что о тебе заботятся, но иногда его попытки опекать неразумного близнеца настолько назойливы, что начинают откровенно раздражать.       — Поделись музыкой, — говорю, закрывая одно ухо наушником и откидываясь на спинку сидения.       Моё место у окна, и я вижу в стекле наше отражение.       — Без проблем. Наслаждайся, — Элиас возвращает былую громкость, и вот уже тоскливые мысли вытесняет из головы громкая музыка и знакомый голос исполнителя. — Немного господина Бернадотта? Не возражаешь?       — Двойную порцию, пожалуйста.       То, что нужно.       Что-что, а музыкальные вкусы у нас всегда совпадали. И совпадают. Элиас любит «Звёзд смерти». Я тоже люблю.       Их тексты, такие же мрачные, как мои бесконечные размышления, всегда помогали мне почувствовать себя не столь одиноким. Наталкивали на мысли, что на свете полным-полно людей, которым плохо так же, как и мне. Кому-то ещё хуже. Это не новость и не открытие, но иррационально успокаивает.       Голос Андреаса Берга ведёт слушателей по мрачным улицам Чертограда, пропитанным страхами и сигаретным дымом.       Идеальное для меня место.       Идеальное попадание.       Закрывая глаза, не замечаю, как проваливаюсь в темноту.       Она поглощает меня с потрясающей скоростью, и вскоре я неведомым образом оказываюсь у открытого окна в доме Уны, нашей с Элиасом бабушки.       В воздухе сладко пахнет яблоневым цветом, погода по-летнему солнечная, всюду зелень. Стайка диковинных птиц, с ярким оперением, кружит над знакомой лужайкой. Одна из птиц внезапно отделяется и летит ко мне. Я навожу на неё объектив камеры, подбираю нужный ракурс. В миг, когда я готов сделать снимок, птица с размаха влетает в стекло, появившееся у неё на пути. Раздаётся звон. Острые, похожие на пики края покрыты красным, а птица, сложив крылья, стремительно падает.       Я отбрасываю камеру и бегу вниз по бесконечной лестнице. Оказавшись во дворе, беру птицу и держу на раскрытых ладонях. Развожу её крылья в разные стороны и с ужасом осознаю, что они отваливаются от тела. Понимаю, что опоздал. Её глаза закрыты, перья слипаются от грязи, лапки остывают, а по моим ладоням тонкими струйками растекается кровь.       Телефон, лежащий в кармане, оживает.       На дисплее, испещрённом множеством уродливых трещин, отображаются два сообщения, присланные с незнакомого номера. Один вопрос. Один ответ.       Кто подставил кролика Роджера?       Ха-ха. Кролика Роджера подставили все!       Читая это, ощущаю холод, передающийся от тела мёртвой птицы моим рукам.       Экран гаснет, а меня накрывает осознанием.       Птица, которую я держу в руках, не птица вовсе.       Птица, которую я держу в руках — это я сам.       Чья-то ладонь касается моего плеча. Инстинктивно хватаюсь за неё, чувствую уже знакомый холод и широко распахиваю глаза. Пищит мой телефон, сообщения приходят одно за другим. А Элиас трясёт меня за плечо и повторяет:       — Просыпайся, Алистер. Мы приехали.       — Не сплю, — сообщаю, потирая переносицу, и открываю послания.       — Ну да, — смеётся Элиас. — Сурки тоже не спят. Прямо, как ты.       Щёлкает меня по носу и идёт к выходу.       Перевожу взгляд на дисплей и с облегчением выдыхаю. Никаких вопросов о кроликах, присланных незнакомцами.       Где ты, Алистер? Всё в порядке?       Линнея.       Я быстро набираю ответ непослушными, почти негнущимися пальцами. Резко, едва не вырывая, дёргаю молнию, застёгивая куртку. Иду вслед за Элиасом.       Я хочу забыть этот странный сон, но, выходя из тёплого салона на промозглую улицу, ясно осознаю: не забуду.       Не так просто. Не так быстро.       Приземление неудачное: из автобуса — прямо в лужу.       Холодная вода попадает в обувь.       — Чёрт! — вырывается само собой.       — Перестань, — бросает Элиас нервно.       Приподнимаю бровь. Неожиданное замечание. Вообще-то он совсем не суеверен. Ботинки промокают насквозь, и бесконечное хлюпанье, раздающееся теперь при каждом шаге, раздражает.       — Относись ко всему проще, — советует Элиас, благополучно избежавший незапланированного сеанса водных процедур, оттого пребывающий в бодром расположении духа. — Если так реагировать на каждую мелочь, никаких нервов не хватит.       Досчитываю про себя до десяти и ускоряю шаг, внезапно вырываясь вперёд, хотя до того волочился позади.       Ветер приносит с собой запах дыма, и желудок сжимается в спазме. Натягиваю шарф до самого носа, полностью закрывая нижнюю часть лица. Стараюсь дышать через раз, чтобы не ощущать омерзительный аромат. Или, раз уж полностью отфильтровать его невозможно, вдыхать, как можно реже.       Приятелей, стоящих перед входом в кафе, замечаю ещё издалека. Они стоят под фонарём. Правильнее сказать, стоит Линнея. Жёлтый дождевик и красный шарик. Наряд, достойный звания самого оригинального в уходящем году. Если читать список оригинальных костюмов с конца.       Ларс сидит на корточках и делает флотилию из газетных листов. В луже плавает три кораблика. Четвёртый на подходе.       Ларс одет в обычную куртку и обычные же джинсы. Ни намёка на маскарадный костюм.       — Линдберги, похоже, потерялись, — говорит Линнея.       Она позволяет шарику подняться выше, практически вырвавшись из рук, и в последний момент сильнее перехватывает ниточку.       — Или заблудились, — добавляет Ларс, не отрываясь от своего занятия.       — Лучше заблудиться, чем... — выдыхает Линнея, делая в конце выразительную паузу.       Кораблик покачивается на поверхности воды и подплывает к моим ногам.       — Линдберги не потерялись, не заблудились и не попали в лапы монстров Самайна, — радостно заявляет Элиас, выходя на свет и протягивая остальным корзинку. — Они просто выжидали момент для эффектного появления. Шутка или угощение? И привет всем.       Тянет жёлтый капюшон в сторону и порывисто прижимается губами к щеке Линнеи.       — Пеннивайз пришёл забрать тебя в свою страну, — шепчет, стараясь изменить голос и говорить зловеще.       Линнея смотрит на него хмуро.       — Не смешно.       — Разве? По-моему, удачная шутка. Как минимум, ты поняла, о чём речь. Неплохой костюм, но лучше бы ты оделась, как Харли Квинн. Из нас могла получиться колоритная парочка. Да и бита не помешала бы при встрече с плохими парнями. Кстати, о плохих парнях. Они вам не попадались? Не пытались отобрать сладости?       — Пронесло. Мы не ходим по подозрительным местам, — замечает Линнея и поворачивается ко мне. — Алистер?       — Отличный костюм, — тут же отзываюсь, наклоняясь и подхватывая кораблик. — Привет, Ларс.       — И тебе, Ал, — отвечает он, перестав трудиться над созданием флотилии.       Выпрямляется в полный рост, поправляет очки, сползшие на кончик носа.       — Костюм — последнее, о чём я думаю, — хмыкает Линнея, без сожаления отпуская шарик в ночное небо и обнимая меня; шепчет на ухо: — Рада, что ты здесь. Тебя так редко можно вытащить из дома, что... В общем, спасибо, что пришёл. Я почти не верила, но надеялась.       — Не могу отказать, когда ты приглашаешь.       — Линнея Нюберг — единственная девчонка в Стокгольме, которой наплевать на меня, — притворно вздыхает Элиас. — А ведь я так рассчитывал на взаимность. Забыть о печали мне помогут только сладости, потому... Шутка или угощение?       Корзинка вновь оказывается перед лицом Ларса.       — Угощение, — отвечает тот.       Запускает руку в карман, выгребает несколько клубничных леденцов — он грызёт их постоянно — и бросает в корзинку.       Первый сегодняшний улов. И, судя по всему, последний.       По плану у нас не хождение по городу и попытки выклянчить конфеты, а стариковские развлечения. Сладости, лимонад, настольные игры.       Быть может, совсем не весело.       Зато спокойно.       Это главное.