Призрачные мальчики

      В кофейне пахнет шоколадом и специями.       Ваниль, кардамон, гвоздика, шафран и, конечно, корица. Последнее — едва ли не самая важная вещь. Без неё не приготовить синнабоны, а они всегда пользуются спросом. И, пожалуй, продаются лучше всего.       Кофейня небольшая, но очень уютная. Зал просторный и светлый.       Побывав здесь впервые, Элиас сказал, что она похожа на кукольный домик.       Посмотрел на Линнею, наклонился ко мне и прошептал на ухо:       — Кукольный домик для неправильной Барби.       Элиас нечастый гость в кофейне Нюбергов. Забегает время от времени, под настроение. Я прихожу постоянно. Иногда помогаю Линнее обслуживать посетителей.       Она говорит, что наличие симпатичного официанта — залог успеха, от посетительниц отбоя не будет. Не знаю, насколько верна её теория. Мне кажется, что здесь всегда многолюдно и отыскать свободный столик — большая проблема.       Иногда остаюсь после закрытия, чтобы помочь с уборкой.       В один из таких вечеров Элиас стал свидетелем танца со шваброй. С тех пор не устаёт поддразнивать Линнею, напоминая об этом поступке. Она всегда раздражённо фыркает, но ничего не говорит в ответ, предпочитая либо отмалчиваться до последнего, либо переводить разговор в иное русло.       Линнея любит сладкое. По этой причине даже собак назвала Карамелькой и Маршмеллоу. А ещё она искренне считает, что маффины с черникой — уникальное средство от любых проблем. Достаточно съесть кусочек, и печаль сразу исчезнет.       — Плохие люди не едят маффины с черникой, — говорит она, отщипывая немного, пробуя и щурясь от наслаждения.       — Странная у тебя теория, — усмехается Элиас. — Может, ты и знать не знаешь, а вчера за соседним столиком их поедал какой-нибудь серийный маньяк.       Он, в отличие от Линнеи, откусывает за раз по половине маффина, а не миллиметрирует кусочки.       Он не слишком их любит, но теперь, после прозвучавшего заявления, ест из принципа.       — Во всяком случае, с постоянными клиентами эта теория работает, — зачем-то вмешиваюсь я, вспоминая всех посетителей, с которыми мне приходилось сталкиваться; тех, в чьи руки я передавал упаковки, перевязанные праздничными лентами, с сетами маффинов. — Например, фру Эдельссон...       — Она замечательная! — подхватывает Линнея. — И столько всего знает. Кажется, у неё найдётся история на все случаи жизни.       — А ещё она даёт тебе бесплатные уроки игры на скрипке, — подмечает Ларс. — В этом её главное достоинство.       Он часто выступает в наших разговорах скептически настроенной стороной и любит невпопад шутить. Правда, делает это, когда мы остаёмся втроём. Когда поблизости находятся посторонние, в том числе Элиас, он большей частью хранит молчание. Высказывается редко. Он плохо сходится с людьми.       Впрочем, не мне его судить.       Я тоже не из числа заводил, что выходят на улицу и тут же притягивают внимание. Скорее из тех, кто старается проскользнуть незамеченным.       — И это тоже, — соглашается Линнея. — Но даже если бы мне пришлось платить за занятия, я всё равно считала бы её замечательной.       — Ты играешь на скрипке? — удивляется Элиас.       Линнея кивает, сминает бумажную формочку и откладывает её на самый край тарелки.       — Притом, давно, — отвечает вместо неё Ларс.       — Не хочешь к нам в группу? — продолжает допытываться Элиас.       — Нет, спасибо, — хмыкает Линнея. — Мы очень быстро расстанемся на почве творческих разногласий.       — В «Цветах зла» уже есть одна девушка, так что...       — Вот поэтому и не хочу. Девушка из группы — это ведь Флора?       — Да.       — Мы не поладим.       Ответ звучит немного резко, и неловкость мгновенно повисает над нами.       Я откладываю недоеденный маффин, поглядывая в сторону.       Выбор не такой уж маленький. Домино, карты, и несколько настолок на любой вкус, но мне не хочется ломать голову над разработкой стратегии, потому хватаю первую попавшуюся вещь.       — Может, лучше сыграем во что-нибудь? — предлагаю, пытаясь разрядить обстановку. — Ведьма? Покер? Семёрка? Или погадаем на будущее? Кто хочет бесплатный расклад? В честь праздника скидки.       — Как будто ты что-то в этом понимаешь, — усмехается Линнея.       — Научусь, — заверяю её, вытягивая одну карту и выкладывая её на столешницу. — Это легко.       Семёрка червей.       — И что это означает? — озадачивается Элиас.       Осматриваюсь по сторонам и выдаю первое, что приходит на ум:       — Скоро на один маффин станет меньше.       — Ого! Впечатляет, — произносит он, едва сдерживая смех.       — Ещё бы, — замечаю снисходительно. — Годы раскладывания пасьянсов не проходят даром. Так, что? Будем играть? Или выберем что-то другое? Город засыпает, просыпается мафия? Или скраббл? Или...       — С удовольствием сыграем в карты, — тут же откликается Ларс. — Раздавай, Линдберг-младший.       — Сейчас, — произношу, забирая семёрку и перетасовывая колоду.       Говоря, что мои друзья и его друзья тоже, Элиас преувеличивает. Он общается с ними нечасто. Да и то, лишь тогда, когда рядом нахожусь я. Сами по себе они его не слишком интересуют; иногда он отзывается о них с иронией.       В этом плане у них взаимность.       Сдержанное равнодушие и показная вежливость в присутствии. Сарказм, пусть и неплохо замаскированный, когда Элиаса рядом нет.       Ларс и Линнея — тот редкий случай, когда кому-то интереснее и свободнее в моём присутствии.       Вряд ли мой брат будет страдать, если они скажут ему об этом открыто. У него и без того хватает друзей.       Элиаса гораздо чаще можно увидеть в компании членов баскетбольного клуба. Или с уже упомянутыми «Цветами зла».       Они — начинающая музыкальная группа, чьё название появилось на фоне увлечения Элиаса поэзией Шарля Бодлера. До того, как остановиться на этом варианте, они успели пережить несколько ребрендингов. Начинали, как «Химера». Продолжили, как «Потерянные дети». В начале прошлого года переименовались в «Цветы зла». На этом эксперименты с названием прекратились. Пока. Кто знает, куда они повернут в своём творчестве в дальнейшем? Захотят ли продолжать деятельность после выпуска? Элиас утверждает, что музыка — это навсегда, и ничего важнее в его жизни нет, но я-то знаю, что его увлечения меняются со скоростью света. Он стремится попробовать всё, придерживаясь мнения, что люди, чуждые экспериментов, загоняют себя в рамки. Он эти рамки старается сломать, потому хватается за несколько дел разом. Часть увлечений отпадает, часть всё-таки проходит проверку временем.       Линнея и Ларс — двоюродные брат и сестра. Одногодки. Им обоим шестнадцать.       Они тоже учатся в гимназии.       Не в той, что посещаем мы с Элиасом.       За знакомство с ними мне стоит поблагодарить всемирную паутину и рандом, предложивший однажды каждому из них — просмотреть мой интернет-дневник.       Не то чтобы я был активным пользователем и проводил в интернете всё свободное время, стараясь выставить себя в ином свете.       Не то чтобы я старался добиться популярности в сетевом пространстве, раз в реальности мне это не удалось.       Я завёл дневник больше от скуки, а не в погоне за признанием.       Иногда выкладывал фотографии наиболее удавшихся пейзажей. Иногда постил туда небольшие рассказы, ставшие отправной точкой отношений.       Линнее они понравились.       Ларс их раскритиковал, назвав результат моих творческих потуг претенциозным пафосным дерьмом.       Отличное начало общения, не правда ли?       Тогда я был уверен, что этот человек станет первым в моём чёрном списке, но всё сложилось иначе.       Жизнь — непредсказуемая штука. И дружба иногда способна зародиться даже из таких вот противоречивых событий.       Чему я несказанно рад.       После Элиаса эти двое — мои самые близкие друзья.       Наверное, даже единственные. Те, что были рядом раньше, благополучно исчезли из моей жизни после нападения и событий, им спровоцированных.       Мои прежние друзья не изменились, оставшись всё теми же, жизнерадостными подростками. Изменения коснулись, в первую очередь — да и во вторую тоже — меня. Я замкнулся в себе, перестал отвечать на звонки и игнорировал приглашения сходить куда-нибудь. Редкий человек способен похвастать завидным энтузиазмом, когда речь заходит о попытках биться головой о глухую стену.       Один удар, два, и... всё.       Финита ля комедиа.       Надоедает очень быстро.       Они не забыли обо мне.       Просто поняли, что нам больше не по пути и не стали хвататься за прошлое.       Там, где закрывается одна дверь, появляются две новых. Нужно лишь смотреть по сторонам, а не в одну точку. Когда кто-то уходит из твоей жизни, на смену ему обязательно приходит другой человек. Возможно, не один. Лучше он или хуже — покажет время. Самое сложное — найти в себе силы для общения, не отталкивая тех, кто идёт навстречу.       Раз те люди исчезли из моей жизни, значит, так тому и быть.       Если бы меня поддерживали все, вероятно, я никогда не познакомился бы ни с Ларсом, ни с его кузиной.       Я бы с ними стопроцентно не познакомился, потому что до нападения не пытался ничего писать. Рассказы, подвергшиеся разгромным рецензиям, были моей терапией. Способом скрасить вечера, проведённые в тишине и размышлениях о случившемся.       А знакомство с Нюбергами — лучшее, что случилось со мной за последний год.       Определившись, мы играем в дурака.       Элиасу в этот вечер отчаянно не везёт. Он снова проигрывает. Когда Ларс выкладывает на стол последнюю карту, в руках у Элиаса остаётся ещё ворох их. Мы с Линнеей давно вышли из игры и с интересом наблюдаем за их неравным боем.       — Глупая игра! — возмущается Элиас, собирая карты стопкой и бросая их на стол.       — Нет, Элли, игра не глупая. Это ты лузер, — усмехаюсь я.       Он поворачивается. В глазах его смешинки. Он, недолго думая, хватает за край капюшона и натягивает его мне почти до самых глаз.       Маленькая месть за «Элли».       Я пытаюсь увернуться, уйти от взаимодействия, отклоняюсь назад. Ножки стула едут по гладкому полу. Едва не заваливаюсь назад. Лишь чудом удерживаю равновесие.       — Я верю в приметы, — парирует Элиас. — Потому не расстраиваюсь.       — Приметы?       — Не везёт в картах, значит, повезёт в любви, — говорит со знанием дела и тянется за новым маффином. — Такой расклад нравится мне больше, поэтому я согласен проигрывать.       Если в начале вечера посреди стола возвышалось блюдо с целой горкой их, то теперь осталось совсем немного.       Итог вечера. Выпито восемь кружек горячего шоколада и съедено много сладостей. Десятки сыгранных партий. Приглушённые голоса вокалистов Sonic Syndicate, Opeth, Pain, The Unguided и In Flames.       По-прежнему слушаем повседневный плейлист, поделив наушники на двоих.       Наш страшный праздник получился домашним и приятным. О том, что Хэллоуин — праздник ужаса, напоминает разве что маска, которую Элиас так и не смыл.       Всё те же натуралистичные швы на уголках рта. Те же мастерски прорисованные завитки узоров.       — А у Линнеи есть потрясающая новость, — говорит Ларс, и наши взгляды, как по команде, устремляются в её сторону.       — Нет-нет-нет-нет, — отчаянно мотает головой она. — Не смей. Даже не думай об этом!       — Прекрати, Линн. Если не ты, то, так и быть, расскажу я.       — Ларс! Какого чёрта? Я не хотела никому говорить!       — Да ладно тебе, — смеётся он. — Подумаешь. Всё равно они узнают.       — Не обязательно.       — Обязательно.       — Я хотела дождаться результатов, и только если у меня получится...       — В общем, она... — начинает Ларс, понимая, что кузина может хранить молчание часами.       Линнея ударяет раскрытой ладонью по столу, и все мигом замолкают.       — Я решила принять участие в конкурсе на роль Люсии и подала заявку, — выпаливает быстро и прячет лицо в ладонях, как будто сказала что-то постыдное.       Молчание длится недолго. Его нарушаю я.       — Это же замечательно. Разве нет?       — Не думаю, что у меня получится выиграть. Я даже во второй тур не пройду, не то, что в финал, — Линнея приминает верхушку маффина; выковыривает из теста ягоду и перекатывает её между пальцами. — Именно поэтому я молчала. Не хотелось, чтобы о моих промахах узнали многие. Но у кого-то язык, как помело. Да, Ларс?       Он делает вид, что совсем не причём, и это кто-то другой проболтался о маленьком секрете.       — Зато теперь, после объявления, у тебя уже два голоса в кармане, вместе с моим — три, — говорит Ларс, протирая очки и вновь надевая их. — Вместо того чтобы злиться, поблагодари лучшего на свете пиар-агента.       — Целых три голоса, — разводит руками Линнея, поднимая глаза к потолку. — При таком раскладе у меня есть все шансы на победу.       — Почему ты думаешь, что не попадёшь во второй тур? — спрашивает Элиас, складывая руки на груди и откидываясь на спинку стула.       — Я уже участвовала в прошлом году, — неохотно признаётся Линнея. — И не прошла.       — С тех пор у неё есть коробка позора, в которую она боится заглядывать, — доверительно сообщает нам Ларс, подавшись вперёд и почти прижимаясь грудью к столешнице.       Тут же изумлённо вскрикивает и потирает затылок.       — С ума сошла? — спрашивает, обращаясь к кузине.       — Я не одинока в своих странностях. У него тоже есть такая коробка, — говорит Линнея, прищурив глаза и явно собираясь отплатить кузену той же монетой. — Он хранит в ней...       Договорить не успевает.       Ларс моментально зажимает ей рот ладонью, не позволяя вынести все его тайны на всеобщее обозрение. Линнея кусает его, и он тут же отдёргивает руку.       — Признаю. Был неправ, — замечает, принимаясь размешивать свой напиток.       — Так-то лучше, — хмуро отвечает Линнея, накручивая на палец завязку капюшона.       Элиас смеётся, наблюдая за их ссорой.       Я смотрю на нарисованную рану, расчертившую мою руку, и думаю о собственной коробке позора.       У меня тоже есть такая.       Она нематериальна.       Она в голове.       В ней находятся все мои сомнения. Все мои страхи. И чувство вины, от которого никак не получается отделаться.       *       Зелёные яблоки, которыми жонглировал Элиас, действительно кислые.       Когда мы готовим вместе шарлотку, на мою долю выпадает возня с фруктами. Очищаю их от кожуры, нарезаю мякоть тонкими ломтиками и попутно засовываю один в рот.       На вкус всё даже хуже, чем я представлял.       Кривлюсь и тут же выплёвываю.       Зато понимаю, почему брат поедал их с таким аппетитом. Кислые яблоки нравятся ему сильнее, чем сладкие.       Элиас замечает мою гримасу, усмехается, отбирает миску и прежде чем добавить яблоки в тесто, обильно посыпает их сахаром.       — Яблочный пирог с корицей ничуть не хуже маффинов с черникой, — произносит, спустя час, доставая готовое блюдо из духовки; перекладывает из формы на блюдо и украшает рафинадной пудрой.       — Бабушкин малиновый — тоже отличная штука, — вожу кончиком ножа по разделочной доске, изредка надавливая сильнее и глядя на тонкие полосы, остающиеся на некогда гладкой поверхности.       — Он вне конкуренции, — Элиас ставит передо мной тарелку с внушительным куском совместного творения, снимает фартук и отбирает нож. — Приятного аппетита, братишка. Наслаждайся.       Следующим утром я просыпаюсь очень рано и долго лежу в кровати, не торопясь выбираться из-под одеяла. Слышу, как стучат каблуки домашних туфель Сары. Как шумит вода. Как звенит внизу посуда. Я предугадываю наперёд каждый жест и каждый звук, потому что все наши утренние сборы похожи друг на друга. Но кажется, что всё это происходит не со мной. Чужой дом, чужие люди, непривычные декорации, в которых я неведомым образом очутился.       Набросив одеяло на плечи, иду в ванную комнату. Шум воды давно стих, мне никто не помешает.       Умывшись, одевшись и приведя себя в порядок, спускаюсь вниз.       Тарелка с остатками пирога, стоящая посреди стола — второе, за что цепляется взгляд этим утром, во время завтрака.       Первое — фотографии с места преступления, напечатанные в газете недельной давности, которую я никак не могу выбросить. Напротив, бережно храню, каждый раз напоминая себе, что случилось. Чего можно было избежать, окажись я немного расторопнее, догадливее и решительнее.       Газета лежит на видном месте. При всём желании невозможно не заметить. Хватаю её, сворачиваю вдвое и пристально смотрю на то, что ещё недавно — буквально неделю назад — было Маркусом.       Я видел эти снимки десятки раз.       Прожёг на них дыру взглядом, но всё равно продолжаю пестовать комплекс вины. Собственноручно подливаю масла в огонь.       Пытаюсь разглядеть снимок внимательнее, боясь упустить важные детали.       Плохая идея.       Я прихожу к такому умозаключению, когда мама, подливая кофе в чашку, заглядывает мне через плечо и выхватывает газету из рук. Так молниеносно, что я даже возмутиться не успеваю. В кулаке остаётся зажатым оторвавшийся уголок.       Фру Линдберг внезапна, как цветение роз на улице в январе, знаете ли.       — Дай сюда, — говорит строго; брезгливо, словно взяла самую омерзительную вещь в мире, сжимает шуршащие листы кончиками пальцев и швыряет в мешок для бумажных отходов. — Нечего всякую дрянь читать за завтраком.       — Это не дрянь. Это о моём друге вообще-то, — говорю, поправляя воротничок рубашки, торчащий из-под форменного ярко-зелёного пуловера.       — Да? — удивляется Сара. — Ну и друзья у тебя. Никогда бы не подумала.       — Что не так с его друзьями? — интересуется Элиас, сбегая по лестнице, на ходу натягивая пуловер и вытаскивая волосы, едва доходящие до плеч, из-под воротника. — Что натворил мой маленький братик? Угодил в плохую компанию, а меня с собой не позвал? Как ты мог, Алистер?       Элли-пересмешник в действии. То, что он говорит, забавно, но сегодня я не в том настроении, чтобы разделить веселье и посмеяться вместе с ним. Сегодня я что-то среднее между варёной брокколи и жидкой овсянкой, размазанной по тарелке.       Элиас толкает меня локтем в бок, получает приветственный хлопок по раскрытой ладони, усмехается. Выхватывает поджаренный тост из общего блюда. Напевая, намазывает поджаренный хлеб маслом, и откусывает большую часть.       Чмокает Сару в щёку, оказавшись поблизости.       — Отпадно выглядишь, мам, — замечает, принимая из её рук кофе и смеясь, когда она треплет его по щеке, словно маленького ребёнка.       — Спасибо, дорогой, — отзывается Сара. — Представляешь, Алистер, оказывается, водит дружбу со всяким сбродом.       Элиас хмурится.       Опускаю голову и прижимаюсь лбом к столешнице.       Прохладная. То, что нужно мне сейчас, чтобы остудить пылающие щёки. Надеюсь, это прилюдное линчевание и разбор промахов не затянется надолго. А я не буду чувствовать себя так, словно меня раздели до трусов и выставили в витрину магазина, расположенного в Эстермальме, Седермальме или Сити.       Сара Линдберг, известная в Стокгольме персона, ведущая местных новостей, с лёгкостью изображает сочувствие и великодушие, когда находится под прицелом телекамер. Но когда звучат волшебные слова: «Стоп! Снято», меняется до неузнаваемости, демонстрируя высокомерие, приправленное изрядной порцией поползновений на аристократизм.       — Она о Купере, — неразборчиво бурчу в столешницу, надеясь, что меня услышит только близнец.       Куда там.       Не в этой жизни, Алистер.       В лотерее, где можно было получить немного везения, выигрышные билеты закончились задолго до того, как подошла моя очередь.       — Она вообще-то ещё здесь, — недовольно произносит Сара, поставив кофейник на стол.       — Хорошо-хорошо, — исправляю ошибку. — Мама о Купере.       — О! — выдаёт Элиас, замешкавшись слегка. — Он неплохой парень, хоть и несколько экстравагантен в поступках. На мой взгляд, глупо поступать в гимназию, чтобы затем начать прогуливать занятия. Ещё глупее, имея голову на плечах и справляясь с программой без труда, бросить школу. В остальном, он действительно приятный человек.       — Был.       — Да, был, — соглашается Элиас, наскоро допивая кофе и ополаскивая чашку.       — Ты тоже с ним знаком? — удивляется Сара.       — Мы немного общались. Он, правда, был неплохим. И безобидным. Жаль, что всё так вышло.       — Кажется, нам с отцом стоит пересмотреть отношение к вопросу вашего воспитания и уделять обоим больше внимания, — резюмирует Сара, пряча масло и джем в холодильник.       — Я за всем слежу, всё под контролем, — сообщает Элиас, подхватывая с кухонного диванчика рюкзак и начиная рыться в его карманах в поисках ключей от дома; он их оттуда достаёт редко, но всё равно каждое утро проводит ревизию. — Да и Ал не из тех, кто способен наделать глупостей. Правда. Это знакомство… Мы пытались помочь Маркусу. Но, видимо, опоздали.       Опоздали.       Ключевое слово.       Именно оно лежит в основе моего самоедства и прогрессирующей ненависти к самому себе.       Лучший вариант — не вмешиваться и хранить гордое молчание.       Соскользнув со стула, прихватываю пиджак, по пути надевая его, и быстро шагаю к выходу. Надеюсь, пуговицы нормально застегнутся с первого раза, и переделывать всё заново не придётся.       — Кто за тобой чашку мыть будет, поросёнок? — кричит вдогонку Сара.       Не отвечаю.       Выскакиваю на ступеньки, шумно вдыхаю и выдыхаю. Сжимаю виски пальцами, с трудом удержавшись, чтобы не закричать во всю глотку, как того хочется.       — Какая муха тебя укусила? — спрашивает Элиас, выходя следом и бросая мне куртку, которую я, конечно же, забыл, вылетев из дома на холод; крутит на пальце брелок с ключами, совершенно не боясь, что они могут куда-то улететь. — Я понимаю, что тебе обидно, но это не повод покушаться на мамину корону королевы драмы. Это Сара. Для неё нормально так говорить. Мама всегда была заносчивой. Она богиня прайм-тайма, и плевать, что знают её только в Швеции, а не во всём мире. Ей хватает имеющейся аудитории, чтобы чувствовать себя звездой экрана и звездой по жизни. Звёзд не осуждают за то, что они родились звёздами. Ими восхищаются. Правила игры, не поддающиеся корректировке. Конечно, маме общество людей вроде Купера, не по душе. Чему удивляться?       Куртка очень кстати, потому что за время пребывания на холоде я успеваю продрогнуть до костей, но в дом не возвращаюсь из принципа. Подростки и их глупые принципы, сказала бы Сара, появись я на пороге. Сказала бы и была права. Но мне сейчас не до её наставлений. И — совершенно очевидно — не до поучительных лекций о том, что такое хорошо, а что — плохо.       — Дело не в матери. Дело в Маркусе, — повернув голову, смотрю на брата через завесу волос; молния не желает застёгиваться, третья неудачная попытка, замок проезжается вхолостую, злюсь и оставляю всё, как есть. — Это сложно. Это... В общем, долго объяснять.       — Вот по дороге и объяснишь, — сразу же теряет дурашливый настрой Элиас, становясь предельно серьёзным. — Договорились?       — Если сумею найти слова.       — Постарайся. Проблемы не решатся, если замалчивать их. Ты знаешь.       Он кладёт руку мне на плечо и несильно сжимает, давая понять, что всегда на моей стороне. Готов выслушать, помочь советом. Поддержать, несмотря ни на что. Перехватываю его ладонь и крепко сжимаю.       — Друзья навсегда, — говорит Элиас.       — Друзья навсегда, — эхом повторяю я.       Он собирается сказать ещё что-то, но смартфон пищит, оповещая о приёме новых сообщений.       Тишина раскалывается, подобно хрупкой вазе, сметённой в порыве гнева со стола и украсившей пол многочисленными стеклянными крошками.       Я поправляю лямки рюкзака, предварительно запихнув в него дурацкую шапку с помпоном, которая превращает меня из ученика гимназии в дошкольника-переростка. Иду вперёд, пока Элиас что-то быстро набирает на экране, отвечая своим многочисленным собеседникам, из-за чего постоянно притормаживает.       В том, что собеседники многочисленные, нисколько не сомневаюсь. В конце концов, есть весомый повод думать, что поговорить с моим близнецом захотят многие — не просто так мы вышли из дома за пару часов до начала занятий. Элиас направляется по делам, я — за компанию с ним, чтобы не ехать в одиночестве.       Бесплатное предложение — или приложение? — от компании Линдберг.       Два по цене одного.       Спешите приобрести. Или не спешите.       Присмотритесь и выберите, какой вам больше нравится.