Призрачные мальчики

      Бессонная ночь перед прощанием.       Стойкое нежелание покидать дом и, напротив, отчаянное стремление задержаться на месте подольше. Ухватившись при необходимости за дверной косяк, топать ногами и кричать, что лучше останусь здесь, чем пойду туда.       Пока события, связанные с похоронами, маячат в перспективе, воспринимаю их нейтрально, без повышенной нервозности. Когда до церемонии остаются считанные часы, начинает колотить, словно на моей совести десяток преступлений повышенной тяжести, и сегодня мне предстоит ответить за них по всей строгости. Конечно, это не так. Моя единственная вина в том, что я не могу отпустить воспоминания, постоянно прокручивая их на повторе. Моя вина в том, что я далеко не самый великодушный человек на свете, способный прощать всё на свете.       Ошибочное предсказание. Несбывшееся видение. Мой, пожалуй, единственный промах.       Хоронят Элиаса в закрытом гробу. В остальном антураж весьма схож со всем, что мне довелось увидеть прежде.       Воздух насквозь пропитан резким запахом лекарств и ароматом лилий. Их много. Безумно много. Каждый человек, пришедший на церемонию, приносит с собой всё новые и новые лилии, цветочное море разрастается, увеличиваясь в размерах с фантастической скоростью.       Желающих попрощаться с Элиасом, огромное количество. Помимо родителей и Уны, собираются учителя и ученики нашей гимназии, члены театрального клуба и баскетбольной секции. Приходят многочисленные знакомые Сары и столь же многочисленные сотрудники отца, помнившие наши с Элиасом постоянные визиты. Все эти люди двигаются бесконечным потоком, несут цветы, выражают соболезнования.       Желающих высказаться тоже немало.       Не спешу брать слово, предпочитая отсиживаться в углу и не попадаться никому на глаза. В помещении многолюдно и душно, а потому у меня немного кружится голова. Спина под пиджаком потеет и чешется, но я продолжаю сидеть неподвижно, вновь и вновь напоминая себе, что о покойниках не принято говорить плохо. Непреложное правило в действии. Либо хорошо, либо никак.       Возможность высказаться используют наши общие знакомые, одноклассники, близко общавшиеся с Элиасом, музыканты из «Цветов». Флора рыдает навзрыд, голос её дрожит и срывается через слово. Глаза покраснели и опухли от слёз. Криспер осторожно перехватывает девушку под локоть — дружеская поддержка и мера предосторожности в одном флаконе. На случай, если Флора всё-таки не сможет совладать с эмоциями и начнёт заваливаться в обморок. Она похожа на бледного, измученного призрака, и скорбь её совсем не показательна. Сейчас, глядя на неё, в полной мере осознаю правдивость сказанных слов о любви к моему брату.       Знал ли ты, Элли, как сильно она тебя любила? Знал ли, что она способна простить тебе всё и даже больше? Как бы ты относился к людям, тебя окружавшим, если бы верил в их искренность, а не искал в каждом из нас подвох?       Внимательно слушаю, боясь пропустить хотя бы слово. Держу в руках лилию «Касабланка» на длинном стебле, периодически цепляясь взглядом за крупные красные тычинки и облетающую с них пыльцу. Благородное растение — олицетворение Элиаса. Выбор Сары, решившей, что этот цветок станет идеальным сопровождением для её любимого мальчика, такого невинного и прекрасного, погибшего в расцвете лет.       Жадно ловлю и впитываю, словно губка, всё, что друзья Элиаса говорят о нём. Я хочу запомнить брата таким же, каким помнят его близкие приятели. Отпустить всё, что отпечаталось в моей памяти, вымести, подобно мусору, заполнить новыми познаниями. Но мой мозг отторгает эту сахарную вату, подкидывая периодически саркастические замечания о лезвии, кромсающем лицо, и носке ботинка, врезающемся в переносицу. Обо всей истории, начавшейся с неоправданной ненависти и приведшей к трагическому завершению.       Речи друзей стихают.       Слово берёт Сара. Сегодня она не напоминает фурию, метавшую в меня пепельницы и кричавшую о ненависти. Она вернулась к привычному амплуа. Аристократична до мозга костей. Одета с иголочки, аккуратно накрашена, и волосы уложены идеально. Снежная королева, знающая себе цену.       Её лицо снова мелькает на экранах телевизоров, она зачитывает новости бесстрастным голосом. Может показаться, что в её жизни всё по-прежнему, как было до потрясения, но... Но я-то знаю, что это не так.       Очерёдность выступлений определена заранее. Сара. Уна. Юхан. Последнее слово за мной. Чем ближе решающий момент, тем хуже я себя чувствую.       Запах лилий становился всё сильнее. До удушья. До слезящихся глаз. До кашля, раздирающего лёгкие. До головокружения.       По залу разносятся шепотки разной степени приглушённости.       — Бедный ребёнок.       — Мальчики были так дружны.       — Ужасно, когда умирают дети. Смерть ужасна всегда, но детская... Детская особенно.       — Алистер? — голос Сары, обращённый ко мне. — Хочешь сказать что-нибудь об Элиасе?       Поднимаюсь с места, будто во сне. Кое-как протискиваюсь к проходу. Нужно что-то сказать. Не что-то, а определённый набор клишированных фраз, одобренный накануне и внесённый в обязательную программу. Разрыдаться, продемонстрировав скорбь. Сделать уже, а не стоять столбом на месте. Не могу заставить себя открыть рот. Я прилипаю к месту, стоя напротив гроба и мучая несчастное растение. Мгновение, и хрупкий сочный стебель переламывается с лёгким хрустом. Цветок падает на пол, и когда на лепестках его оседает пыль, я понимаю, что не готов сейчас выступать с прощальной речью.       — Простите, — шепчу, отступая назад. — Простите, пожалуйста... Я... Я не могу.       Сорвавшись с места, бегу к выходу, распахиваю двери настежь и вырываюсь на свободу. Подальше отсюда. Ни гроба, ни белого океана лилий, ни чёрного — одежд. Ничего этого не нужно.       Пожалуйста. Нет, нет, нет. Не сегодня. Не сейчас.       Обхватываю себя за плечи и крепко, до синяков, сдавливаю, возвращаясь к реальности через боль. А, отдышавшись, спешу к машине отца и, не раздумывая, ныряю на заднее сидение. Запрокидываю голову, смотрю в потолок и заново проживаю каждый момент, связанный с Элиасом. Мне хочется забыть его проступок и одним движением вычеркнуть мерзкую правду из своих воспоминаний, но я не могу. Просто не могу переступить через себя, сделав вид, будто у меня всё ещё провалы в памяти, и я не знаю, кто прячется под маской. Есть в жизни определённые вещи, для осуществления которых одного желания недостаточно.       Из размышлений вырывает тихий стук. Повернувшись, вижу Криспера, прикасающегося к стеклу костяшками. Посомневавшись немного, всё-таки открываю дверь, позволяя составить мне компанию.       Первым делом он протягивает мне упаковку бумажных платков и бутылку минеральной воды.       — Возьми.       — Ты сегодня прямо служба спасения, — замечаю с усмешкой, но часть подношения принимаю и делаю пару глотков, промачивая горло. — По первому зову летишь к каждому, кто нуждается в сочувствии и успокоении.       Надо же. Действительно вода. Зная Криспера и его окружение, я бы не удивился, узнав, что в бутылке вместо воды водка. На этот раз, однако, обходится без экспериментов. Всё цивилизованно, в рамках приличий.       — Ты о Флоре? — уточняет, открывая и закрывая упаковку с платками.       — И о ней тоже. Вообще, наверное, мне следовало снабжать всех платочками, успокоительными и водой, но как-то не сложилось. Спасибо, что взял на себя мои обязанности. Я, кажется, на подобный подвиг не способен.       — Обращайся.       — При случае — обязательно, — обещаю, и на время между нами повисает неловкое молчание, нарушаемое разве что шелестом целлофановой упаковки.       Криспер деликатно кашляет, прежде чем решается задать вопрос.       — Фру Линдберг вчера позвонила и сказала, что я могу взять себе гитару Элиаса на память, если хочу. Не возражаешь?       — Нет, а должен?       — Не знаю, — пожимает плечами Криспер. — Может, ты из тех людей, которые не одобряют подобное и считают, что после смерти человека все его вещи нужно либо уничтожить окончательно, либо сохранить на память, но не отдавать другим. Вот решил уточнить и...       — Забей, — отмахиваюсь, закручиваю крышку и смотрю в окно. — Я не настолько жадный. Если на то пошло, это вообще моя идея. Мы с Юханом вчера приезжали к Саре. Обсуждали детали сегодняшней церемонии. В какой-то момент речь зашла о вещах Элиаса, и Сара сказала, что планирует отправить их на благотворительность, но не знает, что делать с гитарой. Тогда я вспомнил о тебе.       — Почему?       — Странный вопрос, не находишь?       — Нет, иначе бы не задавал его.       — В первую очередь, потому, что вы с Элиасом были лучшими друзьями. Действительно лучшими. Действительно друзьями. Не так, как со мной, — говорю, усмехаясь повторно, но тут же гашу улыбку. — А во-вторых... Тут несложно догадаться. «Цветы» были ваши общим детищем, потому если бы Элиас однажды решил оставить музыку и избавиться от инструмента, он бы, несомненно, презентовал его тебе в качестве памятного сувенира. Как символ вашей общей мечты. Одной из её составляющих. Я попытался поставить себя на его место и пришёл к такому выводу. Могу ошибаться, конечно.       — Можешь, но не ошибаешься. Он бы сделал точно так же.       — Ну вот, — говорю, откладывая бутылку в сторону и поддевая пальцем ворот чёрной водолазки.       Слегка оттягиваю его в сторону. Опускаю окно, позволяя слабому потоку свежего воздуха ворваться в салон автомобиля.       — А всё-таки он был прав, — вздыхает Криспер.       — В чём?       — Если бы не сломанный нос и не шрамы, вас было бы легко спутать. Ты мог занять его место, возникни в этом необходимость.       — Конечно, его это не радовало, — замечаю я.       — Конечно, — эхом повторяет Крис и добавляет то, что мне давно известно: — Он этого боялся.       — Забавно, если учесть, что я никогда к этому не стремился и довольствовался тем, что имею. Мне нравится моя жизнь. Независимо от того, насколько она насыщенная и интересная.       Мы с Фредрикссоном проучились вместе несколько лет, но до исчезновения Элиаса наши разговоры никогда не были продолжительными.       Привет. Пока. Как дела?       Теперь мы разговариваем, и, как ни странно, наше общение не такое уж вымученное.       Убрав упаковку платков, оставшихся невостребованными, Криспер достаёт из внутреннего кармана пиджака сигареты и зажигалку.       — Можно?       — Кури, — разрешаю, и он не заставляет себя ждать.       Раздаётся тихий щелчок, яркое пламя вспыхивает и тут же гаснет. День клонится к закату, на город опускаются сумерки. Огонёк сигареты, которую Крис не выпускает из рук, мельтешит перед глазами, отражаясь в окне, то и дело привлекая к себе внимание.       Безуспешно примеряю на себя ситуацию, обрисованную Криспером, но каждый раз прихожу к выводу, что это нереально. Элиас переживал напрасно. Мы были очень разными, несмотря на идентичную внешность. Он не мог заменить меня, равно как и я не мог заменить его. Как не смогу и сейчас.       Да, я спокойно разговариваю — не только сегодня, но и в школе — с его другом, иногда мы даже смеёмся, но этот смех и все наши разговоры быстро угасают, как и дотлевающая сигарета. Криспера пробивает на откровенность и концентрированную сентиментальность, прежде остававшуюся незаметной, а ныне проявившуюся во всей красе. Я слушаю с неподдельным интересом и с повышенным вниманием историю создания их группы, принимаю к сведению всё сказанное, но... Я всего лишь наблюдатель, не полноправный участник тех событий, а, значит, и воспринимаю рассказ совсем по-другому.       Элиас наверняка отреагировал бы иначе. Начал перебивать, крича, что, на самом деле, всё было не так, и он помнит лучше. Всенепременно поспорил с другом, чтобы в финале расхохотаться с ним на пару. Они бы вообще не сидели на заднем сидении машины, глядя в разные стороны и думая о своём, попутно делясь мыслями с почти случайным собеседником. Они бы вместе ехали, мчались вперёд, подпевая песням любимых исполнителей, мечтая однажды выступить на одной сцене со своими кумирами; они бы смеялись своим шуткам, они бы...       Много чего они могли сделать.       Но ключевое определение здесь только одно.       С ним.       И, кто бы ни пытался заменить Элиаса, он всё равно не достигнет успеха. Самый талантливый имитатор хоть в чём-то, но будет другим. Следующие слова Криспера звучат в унисон моим мыслям.       — Твой брат ошибался. Его никто не заменит, — говорит Фредрикссон, опуская голову и разглядывая носки своих ботинок, припорошенные пылью. — Его нет всего пару месяцев, а я... Не только я, все мы, кто близко с ним общался, всё ещё не можем смириться. Знаешь, Алистер, я скучаю по твоему брату.       — Знаю. Я тоже.       — Несмотря на то, что он сделал?       — Да, — хмыкаю, отрываясь от созерцания отражения в стекле и глядя на собеседника. — Даже, несмотря на то, что он сделал. Я скучаю. Я очень скучаю по Элиасу, по нашим совместным вылазкам, разговорам, посиделкам в беседке. По каждому моменту, проведённому вместе, но забыть его проступок не могу. Хороших воспоминаний больше по численности, а плохие слишком весомые. Из-за этого и с речью на церемонии не сложилось. Мне хочется сказать что-то славное, поддержав, а не нарушив общую традицию. Перечислить только приятные моменты нашей жизни, но с языка рвётся совсем другое. Потому я не стал ничего говорить и позорно сбежал. Вот так.       Криспер понимающе кивает.       Вздыхаю и снова смотрю в окно. Признаться, моментами я сожалею о случившемся и думаю: неплохо иметь возможность стирать память, удаляя оттуда неприятные моменты. Оставлять только светлые воспоминания, как это уже случилось с теми, кто видел реверс, но не видел аверса. Или обладать интеллектом гораздо ниже среднего. Или непоколебимой верой в святость близнеца, коей ныне упивается Сара, несмотря на то, что Андреас Хольм с ней наверняка связывался и рассказывал о моей переписке с Сёльве. Размышляю и прихожу к выводу, что мне и без того неплохо живётся. Я знаю секрет Элиаса, и это... правильно, что ли?       Если и есть на свете человек, имеющий право знать, что творилось в голове старшего из близнецов Линдберг, то это, без сомнения, я. Это лучше, чем до конца дней своих бродить в тёмном коридоре, натыкаясь на стены и не находя выхода.       Болезненно, но терпимо. Жить буду. Отряхнусь и пойду дальше.       Всё, что делается, то делается к лучшему, верно?       — Однажды ты простишь его, — резюмирует Криспер, и горстка пепла, которую он не успел вовремя стряхнуть, приземляется прямо на штанину.       — Однажды, — повторяю эхом. — Да, однажды, может быть. Но для этого нужно время. Много времени.       Стоит произнести это, и между нами вновь повисает неловкая пауза.       — Через пять минут вынос тела, — говорит Криспер, бросив мимолётный взгляд на часы. — Будешь присутствовать или пересидишь здесь?       — Буду.       — Тогда... Идём?       — Ты иди, — говорю, набирая в адресной строке на экране смартфона определённый электронный адрес, — а я присоединюсь чуть позже.       Ладонь мимолётно касается моего плеча — безмолвное выражение соболезнований и предложение обращаться в случае чего. Одноразовые носовые платки, вода, дружеский совет, тоска по Элиасу, предаваться которой можно не только в одиночестве, но и в компании других скучающих. Полный комплект.       Касается и тут же исчезает, а Криспер бесшумно выскальзывает из машины, оставляя меня наедине с моими мыслями.       Вбиваю пароль по памяти, открываю уже знакомую страницу и, отбросив последние сомнения, лезу в раздел настроек. Несколько переходов и поставленная галочка. Подтвердить действия.       Уверен? Да.       Буду ли сожалеть? Нет.       Все записи исчезнут безвозвратно, второго шанса узнать обо всём в деталях не будет. Точно уверен? Да.       — Никто не узнает, — шепчу, глядя на экран и сжимая, практически вдавливая смартфон в ладонь. — Обещаю тебе, Элли. Кроме тех, кто уже в курсе дела, об этом никто и никогда не узнает.       Перезагрузка страницы.       *       Всего два коротких предложения на экране.       Дневник удалён.       Пользователь не существует.       *       Нет больше и тайника для грязных секретов, раскрытия которых ты так боялся. Мой странный старший брат-близнец, которого, мне казалось, я знал, как свои пять пальцев. Которого не знал вовсе. После шестнадцати с довольно приличным хвостом лет совместного пребывания под одной крышей ты так и остался для меня загадкой...       Надеюсь, однажды я действительно смогу простить тебя. А ты обретёшь покой и будешь счастлив, Элли. Раз уж не вышло в этом мире, то хотя бы в другом.       Во всяком случае, я очень этого хочу и верю, что желание исполнится.