Призрачные мальчики

      ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ TWINKILLER       Время: 01:37       Дата: 25.06.2016       Закреплённая запись       Музыка: Deathstars — Death Dies Hard       Хэй!       Здесь есть кто-нибудь? Боже, глупости какие. Кто тут может быть, кроме меня? Приватный статус, закрытый дневник, первая запись, никакой рекламы — откуда взяться читателям и слушателям. Тихий уголок одного человека.       Хэй.       Услышьте меня кто-нибудь. И помогите.       Сегодня я начинаю вести этот дневник.       Сегодня я впервые делюсь своими мыслями, выливаю их на лист бумаги, а не ношу в себе, чувствуя, как они постепенно отравляют каждую клетку моего тела.       Привет, тишина, одиночество и пустое пространство.       Меня зовут Элиас Л. И у меня есть проблема, от которой я хочу избавиться, но не знаю, как. Потому поиграю в детский сад и попрошу помощи у рождественского эльфа.       Наивно, правда?       А, впрочем, какая разница. Всё равно никто это не прочитает.       «Дорогой Юль Томтен, я знаю, что до Рождества ещё далеко, но не могу не попросить.       Я редко прошу. И вообще от многих мелких желаний отказывался, чтобы загадать кое-что масштабное. Это ведь главная мечта моей жизни. Пожалуйста.       Пусть мой младший брат исчезнет. Видеть его больше не могу. Точнее, его вечно улыбающуюся и показательно счастливую рожу. Точнее, рожа ничего так, потому что она и моя тоже.       Хотя, погодите... Почему тоже? Это моё лицо. Я родился первым, значит, моё. А он просто украл мой внешний облик. Поэтому я — это я, а тоже — это он.       Дорогой Юль Томтен, пусть мой братец сдохнет, и я, наконец, останусь единственным.       Спасибо за понимание. И просто спасибо. Заранее».       *       Он стоит у меня за спиной. Я это знаю. Чувствую.       Едва ощутимый холодок, от которого становится не по себе, но стараюсь сделать вид, будто всё замечательно, и не мою жизнь только что раскрошили в очередной раз на миллионы осколков.       Поразительная беспечность, но я уверен на девяносто девять целых и девять десятых процента в том, что он не причинит мне вреда.       Глупо? Глупо.       Внутренний голос настойчиво, я бы сказал навязчиво, призывает к благоразумию.       Твой брат — убийца, напоминает он.       Это не игра и не шутка. Это реальность. Констатация факта, от которой никуда не уйти.       Ты ничего не изменишь. Смирись. Живи с этим знанием.       А ещё, ради собственного блага, не совершай ошибок. Не поворачивайся к нему спиной. В любой момент у тебя между лопаток может оказаться нож, и то, что Элиас призрак, фактор риска нисколько не уменьшает.       Существование в ипостаси призрака не помешало ему столкнуть бывшего подельника с лестницы. Притом, столкнуть не кое-как, а предварительно идеально просчитав траекторию полёта, зная, какой финал уготован этому человеку.       Добро пожаловать в средневековье, на казнь, устроенную для толпы зевак.       В ушах звенит крик очевидцев. Растекается по полу кровь, образуя лужицу. Андреас Хольм в своей неизменной — на все случи жизни — куртке стоит у стола в кабинете директора, сминает в пальцах сигарету. Не курит их, просто потрошит, подпаливая и тут же ломая, а потом снова ныряя в пачку. Сижу напротив, пристроив рюкзак на коленях, смотрю прямо, не отворачиваюсь. Отвечаю на вопросы, что сыплются один за другим. Да, мы действительно переписывались с этим человеком сегодня, да, я первым отправил ему сообщение, нет, я его не знаю. Но очевидно, что он знал моего брата. Пожалуй, слишком хорошо. Нет, меня не было рядом с лестницей, когда он упал. Фрекен Петерссон подтвердит. В момент падения этого человека с лестницы мы стояли рядом с автоматом, торгующим шоколадками, а к лестнице помчались синхронно, услышав крики.       Пока длится разговор, я безуспешно пытаюсь разобраться, кого очередная встреча напрягает сильнее. Меня, невольно вздрагивающего под изучающим взглядом, или Хольма, считающего меня проклятьем, на его голову упавшим вместе с очень странными делами. Моментами кажется, что он бы с удовольствием назвал меня виновным, тут же закрыл дело и отправился пить пиво, радуясь, насколько легко и просто открывалась шкатулка с секретом. Но я невиновен, и Флора полностью поддерживает высказанную мной версию событий.       Под конец общения чувствую себя выжатым лимоном.       Хольм вынужденным — неприятным — соседством тоже измотан. Он шумно вздыхает, гасит о стенку пепельницы последнюю сигарету, смотрит на часы. В дверь стучат, и, наконец, появляется Юхан, которому позвонили из школы. Я точно помню, что на этот день у него был запланирован редакционный совет, потому приезжает отец не в лучшем настроении.       Хольм жестом просит меня выйти, и я, прихватив свои вещи, с удовольствием выскакиваю в коридор. За закрытой дверью говорят обо мне, и это в определённой степени любопытно, однако, вместо того, чтобы прильнуть ухом к замочной скважине и попытаться уловить детали происходящего, я закрываю уши наушниками, прижимаюсь к стене.       Музыкальная лотерея в очередной раз проходит без сбоев и подкидывает подходящие песни.       Постороннее присутствие ощущается остро. Пронзает кратковременной вспышкой боли. Поворачиваю голову, чуть перемещаю ладонь, ощущая очень слабое касание. Элиас по ту сторону дверного проёма. Наши ладони могли бы соединиться, а пальцы переплестись, если бы его стремление нашло отклик. Элиас пытается провернуть знакомый трюк, столь привычный, ставший традицией, но я молниеносно сжимаю ладонь в кулак и шиплю, сквозь стиснутые зубы:       — Иди в задницу со своими показными нежностями, грёбаный ублюдок.       — Ал...       Его голос звучит слабее и тише, чем в былое время.       На мгновение я ощущаю жалость, комком подступившую к горлу и мешающую дышать, но яркие воспоминания о ноже, полосующем мою щёку, и о носке ботинка, ломающем нос, уничтожают сострадание в зародыше.       — Именно туда, — говорю, понимая, что ещё немного, и разрыдаюсь как ребёнок.       Элиас больше не настаивает. Уходит. Растворяется, и я чувствую, как пропасть между нами становится непреодолимой.       Дверь отворяется, и мимолётное одиночество нарушает появление отца.       — Поехали домой, ребёнок, — говорит он, проводя ладонью по волосам и теребя замок на куртке.       — Допрос окончен? — уточняю, глядя на Хольма, маячащего за спиной отца.       — Окончен, — кивает Хольм.       — Спасибо.       Большую часть дороги молчим. Первым заговорить решается отец, когда мы вынужденно притормаживаем на светофоре. Юхан лезет во внутренний карман куртки, достаёт бумажник, ворошит чеки, прикидывает, сколько осталось наличных, перебирает карточки.       — Пожалуй, мне нужно выпить, — заключает.       — Пап...       — Пожалуй, тебе тоже, — добавляет невозмутимо, словно это само собой разумеющееся явление.       — Я не буду, — говорю, расстёгивая школьный рюкзак и снова принимаясь разглядывать маску кролика, краешек её.       — Как тебе удалось это, ребёнок? — спрашивает Юхан, когда машина снова трогается с места.       — Что именно?       — То, что не смогли сделать сотрудники полиции. Как ты вычислил убийцу Элиаса?       — Мне это приснилось, — отвечаю, выводя несколько чёрточек на запотевшем стекле. — Никаких новаторских методов.       *       Когда я открываю глаза, на часах горят четыре одинаковые цифры. В Стокгольме полночь. После возвращения из школы я проспал остаток дня.       Кажется, сквозь сон прорывался голос отца. Кажется, я даже пытался ему отвечать. Кажется, ничего вразумительного из этих попыток не вышло, потому Юхан оставил меня в покое. Решил, что сон — неплохое лекарство от моральных потрясений, а сам отправился коротать время в компании «Джека».       Что ж, возможно, он в чём-то прав. На откровенные разговоры меня всё равно не тянуло.       Выпутавшись из тёплого кокона — пледа — бреду в ванную. Собираю спутанные волосы на затылке, перехватываю их резинкой. Несколько мгновений на осознание и понимание происходящего. Что, как, где, почему.       Ладонь тянется к человеку, застывшему напротив и копирующему мои действия, вплоть до мелочей.       Воображение включается на полную катушку. Стоит прикоснуться, и гладкая зеркальная поверхность покрывается сетью кровоточащих трещин, чтобы вскоре разбиться на множество кусочков. Часть обрушивается прямо в раковину, часть отлетает в мою сторону, и острые края впиваются в кожу, прорезая её в нескольких местах. Ровно там, где обозначена сеть застарелых шрамов.       Перед глазами события позапрошлой осени. В носу щекотно от запаха прелой листвы и крови. Чувствую, как чужие пальцы одной руки перехватывают мой подбородок, а второй — надавливают на стеклянную россыпь, буквально вдавливая её в кожу, и острый край крупного осколка вонзается сильнее прежнего.       Края шрамов расходятся. Раны обновляются. Крупные капли стекают по щекам, срываются вниз, и я жду, когда по фаянсовой поверхности начнут расползаться алые пятна с неровными краями, но они как были, так и остаются бесцветными.       Не кровь. Всё-таки слёзы. Запоздалая истерика, накрывающая меня ближе к рассвету, прежде умело задушенная, но не уничтоженная окончательно. Наконец обнаружившая выход.       Обхватываю себя руками и опускаюсь на пол. Сворачиваюсь калачиком, подтягивая колени к груди, и сильно-сильно зажмуриваюсь. До боли. Яркий свет раздражает, бьёт по сетчатке, к горлу подкатывает тошнота, голова раскалывается от выпитой залпом ударной дозы алкоголя, мои руки перепачканы кровью, а в ушах звучит рефреном неизменное «Убийца».       Сейчас я — не я. Сейчас я — Элиас.       И если прежде я думал, что мне плохо, то я очень сильно заблуждался. Элиасу не просто плохо. Внутри него самый настоящий ад. Раскалённый и неподвластный контролю, он испепеляет дотла.       *       Пальцы скользят по клавишам, набирая определённую комбинацию букв и цифр, промелькнувшую под сомкнутыми веками. Нажимаю на «OK» раньше, чем определяюсь с ответом на вопрос: хочу я знать правду об Элиасе или предпочитаю воздержаться от потока откровений, вылитых им на страницы сетевого дневника.       Посещение этого портала напоминает поход в дом-призрак, окружённый мрачными легендами, часть из которых правдива, а потому спонтанная экскурсия может закончиться трагедией.       Пользователь с ником «Близнец-убийца». Закреплённая запись с обращением к рождественскому эльфу и просьбой убрать меня с дороги. Одно откровение из целого списка их.       Как оригинально, Элиас. Обычно люди пишут Юлю Томтену совсем другие письма. И просят его совсем о других вещах.       Не думаю, что остальные записи шокируют меня сильнее недавнего открытия, зато уже сейчас начинаю делать ставки: чьи имена обнаружу там.       Хейди, Оливер, Маркус. Почему ты убивал их? Если твоё участие в покушении на мою жизнь как-то объясняет — не оправдывает, нет-нет, но объясняет — странная беспричинная ненависть, то понять, какими мотивами ты руководствовался, расправляясь с незнакомыми или едва знакомыми людьми, мне не дано.       К сожалению. Или к счастью.       Цифры на часах сменяют друг друга.       Бездумно таращусь в экран, но никак не могу заставить себя начать чтение. Каждый раз, когда пытаюсь это сделать, накрывает волной отчаяния. Я чёртов трус, неспособный посмотреть правде в глаза, но... я не хочу знать такого Элиаса. Хочу запомнить его другим, несмотря на то, что образ, живущий в моей памяти — это маска и часть игры, а здесь, на страницах приватного дневника — истинное лицо.       Что заставило тебя, Элиас, пойти на преступление ещё, ещё и ещё раз? Что? Скажи мне, если хватит смелости появиться здесь. Только острый прилив родственных чувств не пытайся разыгрывать. После всего, что стало известно в ходе своеобразного расследования, я не поверю в искренность, сколь бы сильным не было желание сделать это.       Так что же, Элли?       — Страх, — звучит за спиной тихий голос; одиночество разрушено присутствием призрака, и ощущения противоречивы донельзя. — Меня толкал на преступления страх. Ты побывал в моей шкуре и прожил мою жизнь сегодня. В ванной. Не всю, некоторые моменты её. Ты должен понять, чем я руководствовался в своих поступках.       — Боюсь, мне это не удалось. И ещё. Я тебе ничего не должен.       — Да... Ты действительно ничего не должен, — произносит Элиас и замолкает.       Момент осознания, когда последние, самые живучие сомнения — порождение природной сентиментальности — окончательно исчезают, и остаются голые факты. Против коих, как известно, невозможно пойти. С трудом сглатываю, чувствуя, как Элиас протягивает ладонь, желая прикоснуться ею к моему плечу. Однако в последний миг что-то его останавливает, и он отдёргивает руку, словно боится обжечься.       Может, просто делает вид? Старается ввести в заблуждение, чтобы в дальнейшем взять реванш и утащить меня за собой? Когда речь заходит о близнеце, я уже ни в чём не уверен.       Он двигается бесшумно, но я всё равно знаю, где он находится, к чему подходит, прикасается, что одаривает мимолётным взглядом, а что привлекает его внимание надолго. Перемещается Элиас медленно, подолгу задерживается у изголовья моего спального места, у окна, у шкафа, заставленного книгами, проводит ладонью по корешкам, стирает пыль с немногочисленных декоративных мелочей. Конечная остановка — по ту сторону низкого стеклянного столика, на котором примостились мои канцелярские принадлежности и ноутбук. Экран мерцает, рассеивая темноту.       Истории нескольких преступлений. Девушка, упавшая под колёса стремительно летевшего поезда, не успевшего вовремя притормозить. Парень, набравший полные лёгкие воды и погрузившийся на дно.       Как будто самоубийцы.       Во всяком случае, следствие повесило на них ярлыки, а психологи в очередной раз подняли вой, споря между собой и безуспешно пытаясь прийти к единому заключению: что заставляет подростков идти на крайние меры и добровольно прощаться с жизнью.       Ещё один парень, напоровшийся на лезвие ножа. Дурная компания. Этого следовало ожидать.       И ещё один, слетевший с лестницы буквально вчера. Тот, о ком я не знаю ничего. Почти ничего. Разве только, что он ездил на грязно-серой машине и жаждал спустить меня с лестницы.       Обойдя комнату и рассмотрев всё, что показалось ему интересным, Элиас садится на пол. Ладони его покрыты алыми разводами. Заметив это, понимаю: вот истинная причина, помешавшая ему прикоснуться ко мне сейчас. Клеймо убийцы, от которого близнецу в свете недавних событий не отмыться. Мог бы запачкать меня, но он этого не делает. Почему-то. На волосах кровь, она же стекает по виску, расписывая кожу алой вязью.       В присутствии брата, даже призрачного, мне тяжело дышать. Окажись здесь живой, настоящий Элиас, я бы, вероятно, забился в конвульсиях, поддавшись приступу панической атаки. Я бы бился в них каждый раз, вспоминая о трагическом происшествии в парке и приторной заботе, демонстрируемой после нападения, о притворных слезах в больнице и показательном обмороке в доме Уны. Обо всех последствиях, спровоцированных одним поступком. Не рискну заявить, что необдуманным.       — Ты скажешь, что я — мразь, и будешь прав, — произносит Элиас, закрывая лицо руками; голос, и без того негромкий, звучит глуше прежнего, замогильно. — Скажешь, что я — сволочь, и будешь прав. Скажешь, что я — ублюдок, и снова...       — Буду прав, — добавляю раньше, чем он успевает закончить. — Ты сам знаешь это. Я знаю. Зачем устраивать показательное самобичевание, если, на самом деле, сожаления ты не испытываешь и, наверное, опечален, что всё сложилось именно так.       — Я сожалею, — говорит он. — Ты мне не веришь, но я сожалею. Все мои поступки. Все слова. Все мысли, связанные с тобой. Всё это было ошибкой. С самого начала. Я понимал это и раньше, но страх оказался сильнее здравого смысла.       — Чего ты боялся, Элиас?       — Тебя, — отвечает он, прикусывая нижнюю губу и сильно сжимая её зубами. — Я всегда боялся тебя, Ал.       — Серьёзно?       — Да.       Слишком энергичный кивок. Кровавая капля спускается на шею, оставляя след на ткани белоснежной водолазки. От этого зрелища мутит сильнее прежнего, но я продолжаю смотреть. Вопреки всему.       Неплохая тренировка силы воли.       — Жизни не нужны два одинаковых человека, — выдаёт Элиас. — Во всяком случае, я думал так до недавнего времени. Однажды она обязательно избавится от ненужного экземпляра, и останется только один. Звучит паршиво, но... Я действительно так считал, и с каждым днём всё сильнее убеждался в правдивости высказывания. Нет незаменимых людей, особенно, если это люди с одинаковым лицом. Мой страх остаться в забвении, однажды превратившись в твою тень, с каждым днём прогрессировал всё сильнее, и я не смог с ним совладать.       Я думал: если меня однажды не станет, все тут же бросятся к тебе, а ты с радостью займёшь моё место. Мне казалось, что ты грезишь этим, потому что мы — близнецы. Потому что мы — отражение друг друга, и мысли наши, по определению, схожи.       Твои слова, улыбки, отношение ко мне — всё казалось притворным, потому что я примерял собственные опасения на тебя и думал, что, на самом деле, ты мечтаешь от меня избавиться, просто притворяешься, выжидаешь момент. Маленький страх превратился со временем в паранойю, а я не нашёл сил для противостояния. Нет человека — нет проблемы. Я решил избавиться от тебя.       — И ради этого завёл дружбу с Купером? Мог бы самостоятельно всё провернуть, — усмехаюсь, чувствуя, как холод опасной змеёй вьётся вокруг ног, приноравливаясь укусить, но в последний момент отступая. — Подсыпал бы отраву в кофе и списал на мою рассеянность. Или с лестницы столкнул, как этого... Хрен знает, кого. Тогда бы сам остался в живых. Что же ты так облажался, братец? Или великий стратег ты только в тех случаях, когда речь заходит о спорах на пополнение коллекции снятых с девчонок трусов, а в остальном — полный профан?       Запускает ладонь в волосы. Пачкает до того светлые пряди в крови.       — Об этом я тоже думал, — признаётся, поглядывая исподтишка. — Много-много раз, Ал... Но сделать не смог, хотя неоднократно был близко к черте.       — Замечательно.       Полудохлый сарказм, как попытка подбодрить самого себя. Разумеется, провальная.       — Совместные поездки к бабушке тем ещё испытанием на прочность были. Там ты вёл себя иначе. Не так, как здесь. Расслаблялся, чувствовал себя свободнее, раскованнее. Становился беспечным. Часами слонялся по лесу, что-то высматривал, приноравливался, тратил огромное количество времени на одну фотографию. Наслаждался и не замечал, что всё это время я наблюдаю за тобой. Смотрел сквозь объектив на своих птиц и пейзажи, а я — на тебя. И каждая новая мысль была страшнее предшествующей.       Я точно помню, о чём думал в те моменты. Мне не нужно прикладывать множество усилий — достаточно прикрыть глаза и мысленно вернуться в те места. Зашелестит в кронах деревьев очередной порыв ветра, зашумит в отдалении вода. Всё это сольётся воедино, и я услышу собственный голос, нашёптывающий слова, от которых захочется убежать.       До дрожи. До дикого воя, вырывающегося из глотки. До болезненных кровоточащих ран, оставленных клыками и когтями чудовища, живущего внутри.       Захочется. Но не получится. Навязчивая идея, с каждым разом укоренявшаяся всё сильнее. Хотя, куда сильнее?       Тихие, малолюдные места. Минимальный риск наткнуться на постороннего человека. Крутые склоны, по которым не так уж безопасно подниматься и спускаться, не менее крутые берега, острые камни, быстрые реки. Риск сорваться вниз, если пренебрегать техникой безопасности.       Все мои проблемы, по пятам следующие с детства, решались в кратчайшие сроки. Достаточно было пересилить сомнения, зажмуриться и сделать шаг. Дождаться, пока ты подойдёшь к краю, и столкнуть тебя вниз. С безразличием наблюдать, как ты летишь туда, в несущуюся стремительным потоком воду. Запомнить, как твой последний изумлённый крик разносится над лесом, заставляя встрепенуться местных птиц. Но вскоре всё стихнет и вернётся на круги своя.       — А что вы здесь делаете?       — Да так, папоротники ищем.       — «Тайная история», — говорю, вспоминая, как герои произведения избавились от надоедливого и на редкость бестактного товарища.       — «Тайная история», — эхом повторяет Элиас. — Вариантов избавления от двойника, претендующего на моё место, было столько, что её герои, замыслившие избавиться от своего потрясающе раздражающего приятеля с нелепым и смешным прозвищем Банни, наверное, удавились бы от зависти, почувствовав себя ущербными в сравнении со мной. При условии, что они были бы настоящими людьми, а не литературными персонажами. В этом заключалось одно из основных наших различий. Второе различие: они смогли довести задуманное до конца, а я так и не решился, отступив от плана и поспешив покинуть лес до того, как моя ненависть одержит победу над здравым смыслом и боязнью обязательной расплаты.       Несостоявшийся сомневающийся в своих силах убийца — счастливое для тебя стечение обстоятельств. Смерть, прошедшая рядом, но не задержавшаяся надолго.       Возвращаясь из леса, я не заходил в дом. Я прятался в старом сарае, отделённом от бабушкиного дома длинными ровными рядами яблочных деревьев. Помнишь, в детстве мы нередко залезали на яблоню и прятались в ветвях, надеясь, что родители не сумеют нас отыскать. Или сумеют, но не сразу. Чаще наше желание исполнялось. Нас искали в зарослях, но никогда не смотрели наверх. Мы видели их, но они не видели нас.       Мы тогда всё делали вместе, и ты искренне улыбался, глядя мне в лицо. Я видел сплошное притворство и желание вычеркнуть меня из жизни родственников. Ещё больше боли мне приносила любая похвала, звучавшая в твой адрес. Помнишь, ты принёс Уне пригоршню свежей малины, чтобы она украсила свой фирменный торт? Она обняла тебя, поцеловала в макушку и назвала своим умницей, а отказался пробовать этот торт, сказав, что он мне надоел, и вообще тошнит от одного вида. Ничего такого не было. Если и было, то тошнило меня не от пирога. Я просто ненавидел себя за то, что не догадался набрать ягод и притащить их бабуле. А тебя за то, что догадался и стал ближе на пару шагов к званию любимого внука.       — Помню, — говорю тихо, комкая в пальцах край лонгслива, нащупывая торчащие нитки и принимаясь за них.       Плёнка жизни отматывается назад. События прошлого принимают иной оборот и наполняются новым смыслом, от которого воротит сильнее, чем от перманентного запаха крови, повисшего в гостиной.       Элиас не просит развёрнутых комментариев. Ему вообще не нужен диалог. Он нуждается в слушателе. Этот слушатель, зритель и несостоявшаяся жертва в одном лице у него есть.       Дрожащий голос. Реальное раскаяние или попытка давления на жалость? Нет ответа. И не будет.       Элиас продолжает вываливать мне на голову подробности. Делится переживаниями, с коими мне довелось пересечься прежде.       Тот самый ад. Некогда его личный ад. Теперь он разделён надвое и открыт обоим. Оба держим ключи в руках.       Элиас не ощущает, как воняет горелым мясом, как сползает пластами кожа, а я — вполне.       — Стоило шагнуть внутрь сарая, и в лицо дышало особым ароматом, который невозможно охарактеризовать сразу — нужно подумать и тщательно подобрать слова. Воздух внутри был затхлым, кисловатым, щекочущим ноздри.       Я плотно закрывал дверь, отгораживался от мира и опускался на пол, обхватывая голову руками. Тихо подвывал от бессилия, не зная, что делать и как избавиться от настойчивых тёмных мыслей. Зажимал рот ладонью, прикусывая кожу, чтобы никто не услышал обречённый вой, и жалел, что не способен сомкнуть зубы настолько, чтобы ощутить на языке солёный привкус с нотами железами. Вместе с тем — опасаясь, что смогу это сделать. И вкус этот меня не оттолкнёт, а придётся по вкусу. Я захочу больше. Ещё больше, чем сейчас.       В моменты возвращения было страшнее всего — чудовище, живущее во мне, становилось агрессивнее, чем когда-либо. Оно требовало выплеска накопившихся эмоций, финального, решающего сражения, и я с трудом удерживался от того, чтобы не начать сдирать с себя кожу — ощутив отрезвляющую боль, выбраться из тёмной ямы, в которую меня старательно затягивало. Других методов я не обнаружил, несмотря на то, что старался это сделать.       Чудовище с моим лицом. Часть меня? Расколотое сознание? Придуманный персонаж, существованием которого я пытался оправдать свои поступки, списав на него многочисленные промахи? Реально существующее «второе я», прорывающееся на свободу? Результат опасений, связанных с тобой? Настолько боялся, что ты займёшь моё место, что придумал ещё одного человека с нашей внешностью, способного избавить от проблемы?       Я не разобрался до конца, откуда взялось чудовище. Просто принимал, как данность. Оно есть. И будет. И никуда не денется, независимо от моего желания.       Оно было настойчивым, навязчивым и уверенным в своей победе. Я видел его перед собой, когда, отползая в надежде избавиться от наваждения, прижимался спиной к двери, ощущая лопатками деревянную поверхность. Поднимал глаза и снова давил крики. Оно не исчезало, оно находилось рядом. Серая толстовка, рубашка в чёрно-белую клетку, рваные джинсы и «конверсы». Волосы подстрижены, в точности как у меня. Оно было моей точной копией. Всё-таки моей, а не твоей, Ал.       Взгляды — его уверенный и мой затравленный — сталкивались. Оно протягивало мне руку, манило к себе, повторяло, что мы — одно целое, и сколько бы я не пытался избавиться от мыслей, посещающих меня с завидной частотой, они вернутся. Приведут с собой несколько сотен приятелей, ещё изощрённее. Мрачнее. Страшнее. Детальнее. Масштабнее.       — Ты ведь хочешь избавиться от него, правда? Не отнекивайся. Я знаю тебя. Я помогу тебе. Позволь это сделать. Дай больше свободы, прекрати сдерживаться. Прекрати...       На этом его слова становились моими. Я шептал, повторяя за ним, всего одно слово. Как заклинание. Только это не приносило облегчения. Не помогало.       — Прекрати.       Пожалуйста, прекрати. Сначала шептал. В дальнейшем мой голос менялся. Дрожал. Срывался. Громче. Тише. Снова громче. На грани выдоха. Сдавленный крик.       Чудовище сводило с ума и разрушало. С каждым разом всё сильнее.       Наблюдало. Когда я осмеливался посмотреть на него с вызовом, преодолевало расстояние, нас разделяющее, в несколько шагов, склонялось ко мне близко-близко, так, что я ощущал на коже его дыхание. Приподнимало подбородок, одаривая касанием прохладных пальцев и лишая возможности отвернуться. Смотрело пристально, гипнотизировало и исчезало, презрительно хмыкнув на прощание. А мне ничего не оставалось, кроме безумного ужаса, от которого всё внутри замерзало. Я плакал от осознания собственной слабости. Не замечал, когда это начиналось, а приходил в себя только после того, как по глаза начинало щипать от подступивших рыданий. Я растирал слёзы по щекам, надеясь, что никто не застанет меня за этим постыдным занятием, и все секреты секретами останутся. До последнего.       Мне везло. Они оставались.       Я покидал убежище, расправившись со своими демонами. Всё стихало, видения уходили, я оставался в одиночестве. Осторожно открывал дверь, осматривался по сторонам. Убедившись, что никого нет, выбирался на улицу, вдыхал свежий воздух. После затхлости сарая он был слишком... острым. Резал по лёгким. Сбивал с ног и провоцировал головокружение. Я закрывал глаза и стоял, привалившись к стене, набрасывал капюшон на голову и рассматривал землю у себя под ногами. Продумывал наши с тобой разговоры, изображал заботу, улыбался, а по ночам грыз угол подушки, чтобы не заскулить от отчаяния.       Да, я побеждал. Вчера. Сегодня. Но не питал иллюзий. Что будет завтра? Я не сомневался, что они за мной вернутся. И кто знает, чем это завершится? Я не мог поручиться за себя и свои действия. Другие — тем более.       Вороны кричали и поднимались в небо. Я представлял руки, пытающиеся ухватиться за воздух, камни, летящие вниз, удивлённые, широко распахнутые глаза, неотрывно смотрящие на меня, искривлённый рот и последний твой вопль. С каждым годом эта идея казалась мне всё менее ужасающей и всё более актуальной.       — Так что помешало? — спрашиваю зло, всё-таки выдирая нитку из ткани и замечая, как выступает на пострадавшем пальце кровь. — Наверное, побоялся, что план не сработает, и во всём обвинят тебя. Обмочил штанишки, мой чудный, храбрый братец. Теперь-то твоё чудовище довольно? Или нет? По-прежнему жаждет крови? Не чьей-то там, а вполне определённой? Отвечай, Элли. Хватит строить из себя мученика за правду и высокие идеалы. О своей тонкой душевной организации другим чесать будешь. Мне не нужно.       — Пришёл к выводу, что не смогу сделать это самостоятельно...       — И тогда заручился поддержкой Маркуса. А он, в свою очередь, подтолкнул тебя к знакомству со своим приятелем. Хотя, как сказать, приятелем. Если этот парень действительно был его приятелем, то лучше всю жизнь провести в одиночестве, просидев за закрытой дверью, — хмыкаю, слизывая с пальца кровь. — Какое счастье, что мы ещё школьники, и у тебя не было денег на профессионального наёмника. Пришлось воспользоваться услугами дилетантов.       Тишина. Сплошная. Мёртвая. Плотный кокон с невероятно прочными стенами, окружившими нас.       — Я... — начинает Элиас и замолкает на середине.       Заранее чувствую, что он скажет, и из горла вырывается клёкот, так и не ставший истерическим хохотом.       — Неужели? Правда сделал это? То, что на гитару новую собирал, настолько бездарно слил? Что так опрометчиво? Купил бы инструмент мечты и проломил им башку ненавистному брату. Две мечты бы разом исполнил.       — Ал, послушай...       — Да не хочу я слушать. Какое же говно у тебя в голове было, Элли. Море его. Океан. И ты его сейчас на меня выливаешь, потому что один на один с ним существовать заколебался.       — Ал.       — А сумасшедшим параноиком, мечтающим занять чужое место, твои друзья считали меня. Думаю, тут тоже без чужого вмешательства не обошлось. Правильно, братишка? Пра-а-авильно.       — Ал...       К такой-то матери все оправдания. От них только хуже.       — Господи... — воздеваю глаза к потолку, провожу ребром ладони по горлу, показывая, насколько утомил меня разговор.       — Да, я заплатил Куперу за посредничество, назовём так, — потеряв надежду достучаться до меня, признаётся Элиас. — Отдал все сбережения, и Маркус после этого согласился свести меня со своим приятелем. Сёльве. Его так зовут. Звали. А Маркус называл его Сёльве-психопат. Он был странным, пугающим. Сначала я подумал, что он пьяный или обдолбанный, но ни одна из моих догадок не подтвердилась. Он отлично соображал, что к чему. Просто по жизни был в мозг трахнутым. Он согласился всё организовать, но при условии, что я пойду вместе с ними. Сказал, что они будут группой поддержки, этакий сеанс жестокой психотерапии, во время проведения которого я смогу разделаться со своими страхами. Что было дальше, ты знаешь...       — Знаю. Со своими страхами ты так и не разделался. Покромсал мне лицо, увидел кровь, осознал, что натворил, и сделал лужу от ужаса. Испугался сильнее прежнего. Зато на душе стало легко и спокойно. Мы уже не были одинаковыми, на твою уникальность больше никто не покушался. Убивать братца не потребовалось, обошлось малыми жертвами. Могло обойтись, если бы тебя не загнали в угол и не заставили продолжать погружаться в эту грязь. А тебя заставили, потому что ты собственноручно отдал им козыри и позволил взять себя за горло. Или продолжаешь поддерживать развлечения психопата, или твои родители и полоумный братец узнают правду. И тогда полиция тебя не спасёт. Новые друзья утонут, но тебе выбраться сухим из воды не позволят. Конечно, ты боялся, потому продолжил поддерживать их развлечения... Другим-то за что прилетело? О Маркусе не спрашиваю. Там понятно. А Хейди? Оливеру? Они тоже кому-то из родственников жизнь отравляли? Или просто не повезло прогуляться в темноте, скрывающей монстров?       — Не знаю. Ничего я не знаю, — в голосе ноты истерики, и я понимаю, почему. — Я подчинялся приказам, но я не хотел этого. Я убегал оттуда сразу же, я...       — После того, как убили Маркуса, полетел к своему дружку Крису. Пачкал его раковину кровью и нажирался до блевоты, а потом катался по полу в ванной и выл то ли от бессилия, то ли отчаяния, то ли от всего сразу. И лгал ему, что у тебя на глазах машина собаку сбила. А ты, такой благородный и ранимый, с тонкой душевной организацией, пытался несчастное животное оттащить с дороги и в кровище уделался. Собаку тебе было жалко придуманную. Водителя несуществующего ненавидел. Как же! Сколько бы ты ещё молчал, Элиас? Сколько жертв должно было быть, чтобы ты решился открыть рот? Не отвечай. Я сделаю это за тебя. Ты бы молчал всегда, только бы никто не раскрыл твой страшный секрет. Только бы никто не узнал, что Элиас Линдберг, крутой, самовлюблённый, всегда в себе уверенный, на самом деле, то ещё трусливое ничтожество с комплексом неполноценности. И кому завидующее? Невидимке-брату.       Качаю головой. Потираю переносицу. Зря. Нехитрый жест служит очередным напоминанием. Перелом. Неправильное сращение. Дурацкая горбинка, кривизна вместо маменькиного носа, коим она всегда гордилась и не уставала доказывать, что сыновья унаследовали лучшие черты её внешности. Нос, в том числе.       — Братья, — тяну насмешливо. — Одно целое. Лучшие друзья, да, Элиас?       Морщится. Кусает губы. Смотрит на пол, и волосы привычно занавешивают лицо, когда он склоняет голову.       Режим заевшей пластинки. Временное молчание, нарушенное очередным «прости», выжженным на губах Элиаса.       — После всего... Почему я должен это сделать?       — Потому что ты лучше меня. Ты ведь всегда любил меня. Правда, любил. Жаль, что понять это мне удалось после смерти, а не при жизни.       — «Лучше» — не синоним к словам «тупее», «наивнее», «безвольнее», — поясняю со вздохом. — И определению «тряпка, о которую ноги вытирают», оно тоже не синонимично, Элиас. Подумай об этом как-нибудь. Если захочешь, конечно.       — Окончательное решение, да? — уточняет, усмехнувшись.       Смех сквозь слёзы. Быть может, обман зрения, но мне кажется, что капли поблёскивают в уголках его глаз.       Наша последняя встреча. Больше мы не увидимся. Никогда.       Связь максимально истончилась. Рвётся. Осталось совсем чуть-чуть.       Мне хочется подойти к близнецу, положить ладонь на плечо или протянуть ему руку, как прежде. Крепко сжать или переплести пальцы. Произнести слова о лучших друзьях не с издёвкой, а искренне, как до момента прозрения. Но мерзкие тайны прошлого перечёркивают всё жирной чёрной линией. Не нахожу сил, чтобы переступить через обиду и продемонстрировать пример вселенского всепрощения. Когда меня бьют по одной щеке, я не хочу подставлять другую. Особенно, если удары наносят лезвием ножа. Особенно, если делает родной брат. Мой близнец, грезивший уникальностью.       — Да, Элиас, — говорю, сжимая ладони в кулаки, и с силой вдавливаю ногти в кожу. — Это окончательное решение.       Когда Элиас исчезает, и о недавнем присутствии в комнате напоминает лишь лёгкое колыхание занавесок, плотину прорывает. Впервые за долгое время я срываюсь. Не держу эмоции под контролем, позволив себе не заплакать, тихо и сдержанно, а откровенно зарыдать, поставив на уши весь дом, как в самом раннем детстве.       *       Его находят буквально на следующий день.       Просыпаюсь от звука телефонного звонка. Слышу шаги отца в коридоре. Короткие фразы. Обещание приехать.       — Это из полиции, — говорит Юхан, появляясь на пороге гостиной. — Элиаса нашли.       Киваю, не зная, что сказать в ответ. Сомневаясь, что слова вообще нужны.       — Поедешь со мной? — спрашивает Юхан.       Киваю повторно. Слов по-прежнему нет.       Первым на нашем пути попадается Хольм. Выражает соболезнования, при этом старательно избегает взгляда в мою сторону, словно подсознательно ожидает укора и стыдится своих прежних слов. Бунтующие подростки, добровольный побег, осознание, возвращение. Ну да, как же. Больше месяца тело моего брата пробыло в воде. А кто-то искренне верил, что мальчик подался в бега, и вяло занимался поисками, если вообще занимался.       — Зрелище не для слабонервных, — говорит патологоанатом, подводя нас к телу, лежащему на столе.       Отец, приглашённый на процедуру опознания, едва не падает в обморок, когда сотрудник полиции, которому передал нас Хольм, отбрасывают в сторону простыню, закрывавшую труп. Юхан умудряется устоять на ногах, но белеет как полотно, а губы сереют и едва шевелятся. Он сам напоминает изваяние, высеченное из камня.       — Не он, — шепчет, проводя ладонью по лицу, и голос его срывается, звучит прерывисто, неуверенно. — Нет. Нет, это не может быть правдой. Это не он. Это не мой сын. Какая-то ошибка...       — Это Элиас, — говорю, стоя в отдалении и заставляя себя смотреть на труп. — Это действительно мой брат. Никаких сомнений.       Остатки ледяной крошки, покрывавшей мою кожу, растворяются, ничего после себя не оставляя. Загадка постоянного соседства с холодом решается так просто и легко, что могло бы быть смешно, не будь всё настолько грустно.       Мы не задерживаемся надолго в полицейском участке. Наслаждаться атмосферой моргов может, наверное, только конченый извращенец. Обычному человеку не захочется находиться здесь подолгу, а вот сбежать при первой же возможности — сколько угодно. Что мы с отцом и делаем.       После спёртого, затхлого воздуха с явными нотами сладковатого тлена, чистый кислород, поступающий в лёгкие, кажется слишком острым. Кружит голову, отчего я чувствую себя сбитым с ног и слегка дезориентированным в пространстве.       — Один из самых ужасных дней, что мне доводилось переживать, — признаётся Юхан, останавливаясь у машины и прикладывая ко лбу платок.       — У меня тоже, — говорю тихо.       Действительно не по себе. Пытаюсь сохранить внешнее спокойствие, но изнутри меня колотит мелкая, частая омерзительная дрожь, а горло привычно пережимает невидимой ладонью.       Тем не менее, день, когда стало известно, что нападение на меня — дело рук Элиаса, стоит на порядок выше сегодняшней проверки нервов на прочность. После него меня, наверное, ничто не способно удивить и шокировать сильнее.       Не наверное. Я уверен в этом на невозможную тысячу процентов.       *       Разговор, ознаменовавший вечер.       Отвратительная погода, шум дождя за окном, посиделки в опустевшей кофейне, на двери которой болтается табличка «закрыто», но в зале всё ещё горит приглушённый свет, а за столом сидят трое. Один рассказчик и два слушателя. За всё время, что я делюсь новостями, они ни разу не перебивают. Линнее это свойственно, потому ничего удивительного. Зато Ларс умудряется поразить неожиданно проснувшимся умением держать язык за зубами и не говорить ничего лишне-глупого. Хотя, я ожидаю от него чего угодно, вплоть до заявления, гласящего, что не будь нападения, они бы в моей жизни тоже не появились. Но Ларс молчит, и я продолжаю рассказывать, ощущая, как меня постепенно отпускает.       Кутаюсь в приметную толстовку с изображением тигра на спине и говорю, говорю, говорю... До тех пор, пока источник красноречия не пересыхает окончательно, а у меня не остаётся больше никаких слов. И тайн. Ни своих. Ни чужих.       Взяв в руки полную кружку, покачиваю её из стороны в сторону, возвращая в исходное положение, когда напиток готов выплеснуться на столешницу. Горячий шоколад. Ещё одно лекарство на все случаи жизни. На этот раз, по мнению моей бабули Уны, а не Линн. Возможно, её бабушка считает так же, а внучка поддерживает семейные традиции. Несмотря на аппетитный запах, не прикасаюсь к напитку.       — Что ты вообще собираешься делать с этим дневником? — стоит мне замолчать, тут же интересуется Ларс.       — Есть несколько идей.       — Например?..       — Прочитать. Возненавидеть и разочароваться сильнее прежнего. Распечатать и хранить как напоминание. Удалить, не читая.       — К какому варианту склоняешься?       — К последнему, — признаюсь.       — Родителям, разумеется, компромат показывать не станешь?       — Нет. Да и зачем? Они наслышаны о случившемся. Сара не поверит однозначно. Для неё Элиас теперь ангел во плоти. Только нимба не хватает. Юхан — другая история. Он может поверить. Больше того, он верит. Хольм ему рассказывал о переписке. Тем не менее...       Линнея сжимает под столом мою ладонь в своей, выражая поддержку, и уголки моих губ слегка приподнимаются. Повернув голову, вижу, что она тоже улыбается.       — Ты не жаждешь реванша. Хочешь, чтобы они запомнили Элиаса добрым, милым и светлым ребёнком, которым он никогда не был, но неплохо притворялся, — вздыхает Ларс, допивая одним большим глотком содержимое своей чашки. — Многие знания — многие беды. В этом случае — определённо. А сколько всего разобьётся вдребезги. Миф об идеальном сыне. Миф об идеальном брате. Миф об идеальном внуке. Ничего не останется. Разве что друзья будут грустить, вспоминая счастливые моменты, связанные с его именем, а семья — ненавидеть. Как такое допустить?       Прикрываю глаза. Нужно как-то отреагировать на этот выпад, опротестовать, сказать, что Ларс заблуждается, ничего не знает и не понимает. Но сил на споры нет. Равно как и достойного опровержения, способного обратить слова в прах и пепел.       Ларс прав. Будь его слова выстрелами, он бы поразил цель с первого раза и получил ворох призов. Ну, или сразил наповал своего соперника, потому что бьёт без промаха.       Элиас — обычный человек. Далеко не ангел. Это знаю я. Родители. Все.       У меня есть шанс отыграться. Однако что-то останавливает. Я не хочу, чтобы о нём думали плохо, а в нашем грязном белье копалось приличное количество посторонних людей. Биться мне не за что. Виновные наказаны, справедливость торжествует, опасность миновала. Жизнь начинает входить в привычное русло, и было бы глупо с моей стороны — снова мутить воду, смешивая память погибшего человека с грязью. Я хочу, чтобы его действительно запомнили другим. Не идеальным, но и не воплощением зла.       Ты был искренним всё это время, Ал... Ты действительно любил меня. Мне жаль. Безумно жаль, что всё так получилось, твинс.       Да, мне тоже жаль, Элли.       На мгновение кажется, что я вижу в стекле силуэт Элиаса, но наваждение быстро проходит.       Это невозможно. Он больше не призрачный мальчик, ищущий справедливости и отмщения. Он нашёл новый дом. И наши дороги разошлись.       Отныне я здесь, а он по ту сторону. В сером городе, где вечно идут дожди.       — Моё мнение, конечно, никого не интересует, — продолжает Ларс, не дождавшись ответа, — но я всё-таки выскажусь. И да не полетят в меня камни с противоположной стороны стола. Что бы ни случилось, помни: в этом мире есть только один человек, имеющий право портить тебе жизнь. Всего один. Не больше и не меньше.       — Я сам?       — Бинго, Линдберг! Обошёлся без подсказок.       — Ларс, — тянет Линнея, и её тон не предвещает ничего хорошего. — Прекрати паясничать.       Она явно считает, что кузен начинает переходить границу.       — Молчу, — моментально отзывается он и делает вид, что зашивает себе рот невидимыми нитками.       У него явная склонность к лицедейству. И талант. Удивительно, что при таком раскладе он постоянно цепляется за литературу, неблагосклонную к нему, отказываясь пробовать силы в других направлениях творчества.       Не удержавшись, усмехаюсь. Никто не имеет права портить мою жизнь, потому что... Потому что. Моя жизнь. Мои правила. Мои ошибки. Мои чувства. Мои друзья. Мои враги. Только мои. Ничьи больше.       Путь, который я буду проходить самостоятельно, не позволяя посторонним манипулировать собой. Во всяком случае, постараюсь не допустить этого. И, надеюсь, получится.       — Горячий шоколад — странный предмет, — говорит Ларс. — Вот он есть, и вот его нет. Схожу за второй порцией. Вы будете? Или я один такой скоростной?       — Один, — усмехается Линнея.       — Ну и ладно, — не очень-то расстраивается Ларс, прихватывая пустую чашку и удаляясь на кухню.       — Правда, собираешься удалить этот дневник? — спрашивает Линнея, когда мы остаёмся наедине.       — Думаешь, глупо поступаю?       — Нет, — говорит она. — Вовсе нет. Признаться, я до сих пор не могу собраться с мыслями. Для меня такой расклад немного... Нет, не немного. Сильно... Я в шоке, если честно. И абсолютно не представляю, как поступила бы, оказавшись на твоём месте. Если бы вдруг Ларс решил, что хочет быть единственным, что я ему мешаю... Я не знаю, что сделала бы в схожей ситуации, но поддержу любое твоё решение. Ты же знаешь. Знаешь же?       — Знаю, — откликаюсь, поднося её ладонь к губам и запечатлевая на костяшках едва ощутимый поцелуй.       После — обнимаю Линн, сильнее притягивая к себе. Когда она обнимает в ответ и утыкается носом мне в грудь, ощущаю знакомое умиротворение, смешанное с приливом безумной нежности, уничтожающие все мрачные мысли без остатка.       Всё будет хорошо. Обязательно. Я в этом больше не сомневаюсь.