Эдельвейс

Машина останавливается на углу одиннадцатой и Гудзон стрит. Декабрь на Манхеттене — удовольствие для искушенных. В лицо бьет ледяной ветер с залива, и Леви поднимает воротник пальто, сильнее укутываясь. Ему нравилась старая архитектура Нью-Йорка, и хотя Остров Свободы не оправдал его ожиданий в полной мере, Леви был рад оставить Европу. Как бы не настаивал его психотерапевт, выписывая тонны Люминала, Ксенакса и Прозака, Леви как обычно вытряхивает все в мусорку, сразу после приема. Зачем он вообще туда ходит? Убедиться, что реальность все еще реальна. А это — его жизнь. Жизнь, в которой есть все, и нет ничего. Много раз он ложился в кровать с пистолетом в руке, представляя как будут смотреться ошметки его мозгов на оригинале Кокошки, висящего над изголовьем. Но сделать это — дать прошлому победить, получить доказательство, что они его все-таки сломали. Этого он не допустит. Куда лучше психотерапевта ему помогает маленькая квартирка в Вест Вилледж. Леви приходит сюда дважды в месяц. Иногда — чаще, когда особенно тяжело, и прошлое оседает на сердце тяжелыми смрадными воспоминаниями, а сны наполняют кошмары. Декабрь всегда был трудным месяцем, слишком трудным для Леви — годовщина всего. Он был здесь несколько дней назад, и вот опять мнется у подъезда, кутаясь в дорогое пальто. “Я слишком зачастил” — думает он. Леви взлетает на последний этаж и открывает дверь своим ключом. Тяжелый табачный дух еще не выветрился с прошлого раза, и Леви чувствует, как по спине пробегают мурашки. Он аккуратно кладет пальто, ставит музыку, ту самую, что играла в их последний вечер, наливает себе виски и садится в большое кожаное кресло, выжидательно глядя на дверь. Леви позволяет себе курить только тут, в этой маленькой необжитой квартирке, и наблюдая, как сизые струйки дыма вьются к потолку, прикрывает глаза, отдается воспоминаниям. Щелкает замок, слышится тихая возня в прихожей и уже через минуту, отряхивая снег со светлых волос, в комнату входит высокий мужчина. Сердце гулко ухает вниз в коротком моменте узнавания, и Леви всем существом подается вперед, к нему: — Все в порядке? — вкрадчиво спрашивает мягкий голос с хрипотцой, другой голос, не его. Леви лишь коротко кивает, опускаясь обратно в кресло и желая лишь одного — продлить эту иллюзию. Медленно расстегивает на груди рубашку — пуговица за пуговицей и, скосив глаза наблюдает, как его гость педантично раскладывает на столе флогеры, кнуты, плети и цепи. Со спины иллюзия почти стопроцентная, тот же белокурый затылок, мышцы играют на обнаженной спине, и запах — табака, виски, апельсина и мяты — все это заставляет сердце заходиться в сладком предвкушении. — Готов? — мужчина поворачивается к нему, обрывая сладкий морок. Так похож, но не он. Тот же прямой нос, те же густые брови, поперек которых пролегла глубокая морщинка, те же серо-голубые глаза. Нет, не те. В этих глазах Леви никогда не увидит синих всполохов того безумия и страсти, которыми был отравлен на всю жизнь. Запястья обхватывают аккуратные поручи, сделанные по индивидуальному заказу из очень дорогой кожи — провисать в них — одно удовольствие. Лязгает цепь, вкусно растягивая усталые мышцы. Им не нужно слов. Руки по-хозяйски проходятся вдоль спины, эти руки помнят каждую отметину, каждый шрам… На глаза Леви опускается бархатистая повязка, возвращая утраченный мираж. И пока большие, теплые ладони мнут его спину, заставляя выгибаться навстречу этим ощущениям, он может представлять себе, что это делает Эрвин. Леви слышит осторожные шаги за спиной и замирает в предвкушении. Плеть со свистом рассекает воздух, оставляя на коже красный поцелуй. Леви тихо шипит сквозь зубы, и подается назад, подставляясь под очередной удар… ...Так похоже, но совсем иначе…