Эдельвейс

Ехали долго; Город обогнули по самому краю, едва зацепив несколько улиц. Леви передернуло: он хорошо помнил эту дорогу и что она сулит. Наконец, они оказались в какой-то промышленной зоне: заброшенная ржавая техника, жуткие опустевшие бараки, таращившиеся слепыми окнами. — Приехали, — выдохнул Жан, разжимая сведенные судорогой пальцы. Только сейчас Леви заметил, как сильно волновался этот мальчишка. Он оглядел остальных — да они же все еще просто подростки. Сопротивление? Жан остался, чтобы замаскировать машину, а остальные двинулись вглубь территории. В маленьком домишке похожем на будку стрелочника, что разводил заводские составы было темно. Микаса осторожно постучала — два коротких, один длинный, три коротких. Условный знак. Дверь распахнулась, на пороге стояла девушка: очки, волосы, туго стянутые в конский хвост, серая форма полицая. Леви с облегчением отметил, что ей около тридцати, а это значило, что тут не одни дети: — У вас получилось? — выдохнула она, пропуская всех в дом. — Ханджи, — ее рукопожатие было крепче чем у большинства мужчин, — а ты, должно быть, знаменитый Леви Аккерман? Тот кивнул, озираясь: окна были плотно заколочены, а на стенах висели портреты тех же людей, что и у Эрвина в кабинете, связанные тонкими нитями, но больше, гораздо больше. Здесь были нацисты, члены сопротивления, и у каждого был свой маркер и подпись. Леви и не предполагал, что сеть настолько огромна. Те, кого он выслеживал, оказались лишь верхушкой айсберга. Сопротивление намеривалось уничтожить несколько сотен высокопоставленных членов партии. — Я хочу увидеть Кенни, — сказал Леви, на что остальные лишь рассмеялись. — Ты сбрендил? Считаешь, что Кенни будет на передовой? Он мозг и сердце этой операции, — отсмеявшись, сказала Ханджи, и миролюбиво добавила: — Поговоришь с ним, когда все закончится. Вернулся Жан, и компания уселась за круглый стол. Ханджи поведала детали операции, а Леви и Эрен восполняли пробелы там, где это было необходимо — имена, пристрастия, адреса. — Завтра к нам присоединятся еще ребята, я отвечаю за наш отряд. Мы должны действовать слаженно и быстро. Эрен ты уверен, что хочешь принять участие в операции? Зеленые глаза зажглись мстительным огнем: — Я буду там. Ненавижу этих тварей и я убью их всех, каждого, до которого дотянутся руки! Микаса успокаивающе погладила его по плечу: — Тебе столько всего пришлось пережить… может лучше..? Леви поймал взгляд Эрена и кивнул; только они вдвоем знали что им пришлось пережить. — Он с нами, — безапелляционно заявил Аккерман. Целью их группы были всего десять высокопоставленных членов партии: два министра, гауляйтер и семь высокопоставленных военных. Леви достался Миллер. — Он повернут на безопасности, и действительно считает себя преемником фюрера. Только ты смог подобраться к нему так близко, — тихо сказала Микаса. — Кенни считал, ты справишься. Кенни, Кенни, Кенни… Он уже ненавидел это имя. Кто дал тому право решать? Кто позволил запихнуть Леви в самое сердце ада, равнодушно играя людьми, словно пешками на шахматной доске? — Так, ребята, вы молодцы, но пора спать. Нам всем нужны силы, — Ханжи встала из-за стола, показывая этим, что разговор окончен. — Леви? — Я бы хотел остаться и изучить дела. Ребята устраивались в соседней комнате — несколько матрасов брошенных на пол, спальные мешки, все очень по-спартански, но никто не жаловался. Микаса бухнула перед Леви кипу бумаг: — Вот, Ханжи просила тебе принести, — и замерев на пороге добавила, — спасибо, что спас Эрена. Я этого не забуду. Сон не шел. Он разбирал дела, выискивал пометки: действительно, очень многие среди нацистских офицеров вели двойную игру, сотрудничая и помогая гетто и сопротивлению. Кто-то делал это из финансовых соображений, а кто-то по зову сердца, ибо тоже не разделял идеалов Рейха. Одни были помечены желтым маркером, другие — зеленым. Но Леви точно знал, кого ищет. Наконец, вот оно. Группенфюрер Смит — напротив стоял красный маркер. Открыв его досье, Леви почувствовал как его затошнило, а перед глазами поплыли черные круги: здесь было все — пытки, казни, облавы в гетто, спецоперации, трудовые и концентрационные лагеря. На руках Эрвина была кровь тысячи и тысячи людей. Он не хотел, не мог в это поверить. Для Леви словно существовало два коменданта: один фанатично преданный Рейху нацист, заслуживающий смерти, и второй, которого знал он один, в домашних тренировочных брюках, с непослушной белокурой прядью, спадающей по утрам на лоб. Эти два образа не складывались вместе. Один не оставлял шанса другому. Леви затрясло, единственное, что сейчас имело значение — красный маркер и размашистая подпись: “Военные преступления. Приговор: смертная казнь.” Не в силах совладать с собой, он разбудил Ханджи: — Это ошибка — Смит на стороне сопротивления, именно он помог нам бежать… Ханджи устало вздохнула и, поправив на носу очки, спросила: — Ты видел его досье? Даже если он в последний момент метнулся на нашу сторону, это ничего не меняет. Я знаю, что он делал с тобой и по-моему у тебя просто Стокгольмский синдром. Это пройдет, тебе просто нужно отдохнуть. Она ободряюще потрепала его по плечу и ушла спать. А для Леви ночь превратилась в гребанную пытку: “Как его защитить? Мне нужен Кенни, черт его подери!”. Но в конце концов его накрыло правдой — Смит с самого начала все знал, и понимал, чем закончится для него этот переворот. Для Леви остается лишь одно — сыграть свою роль до конца. Надежда, робкая, несмелая, теплилась в груди: “Может быть я чего-то не знаю? Ведь кроме меня только Кенни знает всю правду. Может быть у них соглашение?” Всю ночь он писал письмо Кенни, комкал черновики. В письмах были угрозы, мольбы, просьбы… все одно. Он просил о том, чтобы карающая длань сопротивления не коснулась Эрвина Смита. Да, ему не разрешили увидеть Кенни, но письмо достигнет адресата, в этом он почему-то был уверен. В запасе были ровно сутки. В день операции он был непривычно спокоен. Поворотный момент в истории его страны, но ему было почти плевать. Его цель — министр Миллер. Он знал, что справится, единственное, о чем он старался не думать — группенфюрер Смит и его письмо к Кенни. Он ждал у входа, пока Миллер приблизится к двери собственного дома. Двумя аккуратными выстрелами Леви снял охранников, после чего отделился от стены. В глазах министра мелькнуло узнавание, зрачки расширились от ужаса, два выстрела в живот. Преодолев соблазн оставить его так подыхать на протяжении нескольких часов, мучаясь от нестерпимой боли, Леви приблизился вплотную к герру Миллеру. Глядя прямо в глаза, он вспорол яремную вену и с удовлетворением наблюдал, как тот захлебывается собственной кровью. — Собаке — собачья смерть, — тихо бросил он через плечо, оставляя позади себя пустынную улицу. В сопротивлении царила эйфория: уже вторую ночь напролет длился кутеж в гостинице Метрополь, той самой, с которой все началось. Здесь он впервые увидел Эрвина Смита, пусть и на фотографии. Леви не разделял всеобщей радости и восторгов, сердце сжимала железная рука — их триумф означал смерть Эрвина. Но верить в это не хотелось, и потому Леви отчаянно цеплялся за робкую надежду, что встреча с Кенни прольет свет на судьбу Смита. Леви не мог не признать, что среди сопротивления было немало хороших ребят, многим из них он искренне симпатизировал. Да, они заслуживали новый мир, другую страну, жизнь без страха и сожалений. Он сидел запершись в своем номере, когда услышал как толпа в лобби скандирует: — Ак-кер-ман! Ак-кер-ман! Ак-кер-ман! Триумфальное возвращение Кенни. Все пытались пожать ему руку, оказаться рядом, выказать уважение, поздравить с победой. Леви стоял на лестнице, брезгливо наблюдая за этим парадом тщеславия. Наконец, Кенни заметил его, единственное, чем он удостоил племянника, был короткий кивок. Ханджи подошла к Леви со спины: — Он поговорит с тобой завтра, — судя по ее лицу, происходящее доставляло ей так же мало удовольствия. Ночь была бессонной. В лобби отеля продолжалась гульба, да и на улице было слишком оживленно: пропускной режим отменили и в город хлынула толпа из гетто. К утру Леви понял, что боится этого разговора, боится узнать правду. — Не трогайте нас до обеда, — приказал Кенни, встречая племянника в коридоре и провожая в свой номер. — Президентские апартаменты, слишком роскошно для такой крысы, как ты, не находишь? — вместо приветствия презрительно выплюнул Леви, без приглашения опускаясь в мягкое кресло. — А щенок-то подрос, но дерзить не перестал, — хохотнул Кенни, разливая по бокалам виски, — я больше не крыса, и да, такая жизнь мне больше по душе. Кенни бросил на журнальный столик американский паспорт и билеты с открытой датой. — Тут все как и было обещано. — Будешь строить новый мир? Без тюрем и лагерей? Справедливый и честный? — ухмыльнулся Леви. — Зачем ломать то, что и так отлично работает? Просто теперь они будут пахать на нас. Дай этим сукам свободу и страна развалится. Но пока… пусть порадуются призрачной победе над нацистами. Леви прикусил губу… так вот в чем было дело. Кенни было плевать, плевать на всех кроме себя. Все эти жертвы, ад, через который пришлось пройти всем этим людям, все было ради того, чтобы заменить одного тирана другим. Он почувствовал, как мелко задрожали руки от ярости и, набрав в грудь побольше воздуха, выдавил из себя последний, единственный волновавший его вопрос: — Ты получил мое письмо? — Да, только это ничего не меняет, — Кенни поднялся, взял со стола досье и бросил перед Леви. — Мы не могли оставить его в живых. Слишком высокого полета была эта птица, да и знал он дохрена. Леви открыл документы, с черно-белой фотографии на него смотрел Эрвин, а прямо под ней была дата с красной печатью: “Приговор приведен в исполнение”. Сердце пропустило удар, по позвоночнику пробежал холодок и Леви ощутил, как волосы на загривке встают дыбом и холодная ярость бьет в голову. Одним прыжком он сбил с ног Кенни и, повалив его на пол, вцепился в шею. Прежде Кенни был отличным бойцом, с такой же невероятной реакцией, как и у всех Аккерманов, но последние годы, проведенные в тылу, развратили его, притупили рефлексы. Он отчаянно пытался сбросить с себя Леви, но тот держал его горло мертвой хваткой. С удовлетворением он наблюдал, как сначала краснеет, а потом синеет знакомое лицо, теряя привычные очертания. Даже когда Кенни обмяк и перестал сипеть, Леви не мог разжать пальцев, сведенных судорогой. — Они заслуживают лучшего лидера, — сказал Леви, поднимаясь с пола. Он осторожно вытащил фотографию Эрвина из досье и положил ее в паспорт, к билетам, выпотрошил сейф, который нашел без труда. В последний раз оглядевшись, Леви покинул номер. В этой стране его больше ничего не держало.