Ты хуже, чем никотин.

У Кацуки Бакугоу есть две вредные привычки: это чрезмерно частое употребление никотина и чёртов Тодороки Шото, из-за которого Бакугоу и начал курить. Сам же Тодороки только один раз в жизни держал сигарету в руках. Это случилось на выпускном в U.A. Это случилось наедине с Бакугоу. Тодороки тогда перематерился после первой затяжки и отдал оставшуюся пачку Бакугоу, который, как было известно Шото, курит те же самые сигареты до сих пор. Тодороки уже давно понял, что все его первые шаги какого-либо поступка происходили всегда, когда взъерошенная соломенного цвета макушка егозила рядом. Первая сигарета. Первая бутылка виски. Первая марка. Первая ненависть. Первая любовь. Первое сопротивление. Первый страх. И всё в этом духе. Такое единственное и цепляющее. Шото уже давно понял, что все его первые шаги какого-либо поступка неугомонно вертятся в его голове. Они постоянно заставляют его вспоминать о Кацуки. Вспоминать и растворяться. Вот и сейчас, лёжа рядом со своей будущей невестой, обнимая тонкую женскую талию, Шото не понимал, какого хрена происходит. — Мы легли два часа назад. Почему ты до сих пор не спишь? — мягкий и немного встревоженный женский голос застал Шото врасплох. — Много мусора в голове. Шото ощущает себя полным мудаком, когда произносит эти слова. — Помочь тебе с этим? Тодороки видит, как в серых глазах напротив сверкает желание, после которого их обладательница скрывается под одеялом, заставляя Шото шумно выдохнуть. — Момо, я думаю, сейчас не самое подходящее время. Вместо ответа Тодороки получает первую слабую волну удовольствия от движений чужого горячего языка по его члену. — Чёрт возьми. Тодороки понимает, что Бакугоу так и не вышел из его головы, а наоборот засел там глубже прежнего. Закрывая глаза, он кладёт правую руку на подвижную голову своей невесты, представляя, будто под его ладонью торчащие в разные стороны пряди пепельных волос. Тогда и движения были жёстче, и горло саднило от стонов, которые были вызваны лишь звериным взглядом алых глаз, смотрящих в упор даже во время минета. У Тодороки начинают дрожать колени от Бакугоу, который, даже являясь его собственной иллюзией, не теряет своей харизматичной ебанутости и искрящейся страсти. Память Шото настолько пропитана образом Кацуки, что это всё становится почти осязаемым. Шото слишком быстро кончает. — Мы продолжим, Шото? — Я захотел спать. Извини. Шото ещё долго не может уснуть после того, как рядом начинает сопеть Момо. Он проваливается в сон, когда зачем-то в очередной раз прокручивает в голове знакомство с Бакугоу, а после момент, когда они в последний раз виделись. Кажется, это было год назад или больше. Тодороки окончательно теряет связь с реальностью, когда твёрдо решает увидеть Бакугоу в ближайшее время. Желательно завтра.

***

— И какого хуя тебе надо, двумордый ублюдок?! Лицо Бакугоу было слишком растерянным. Он до сих пор не понимал, действительно ли сейчас перед ним тот самый двумордый ублюдок, которого он ненавидит больше, чем кого-либо ещё. — Я тут только из-за твоего. Ахуенного такого хуя. Лицо Бакугоу было слишком растерянным. Он стоял припечатанным к стенке туалетной кабинки и не мог найти в себе хоть что-то, что смогло бы пробудить в нём желание начинать здесь всё разъёбывать направо и налево. Бакугоу был просто уверен, что если он ещё раз увидит эту двуличную рожу своими глазами, то точно её разнесёт, но сейчас от той уверенности осталось лишь только умирающее напоминание. Бакугоу Кацуки, не верь этому уроду. Чужая рука скользит по ткани узких брюк, задевая напряжённый пах Бакугоу, именно в тот момент, когда он находит силы для того, чтобы дать отпор. — Уже готов? Так сильно соскучился? — Да похуй мне на тебя и твою жизнь. Лёгкая ухмылка Тодороки — и Бакугоу тут же перестаёт контролировать свою речь. — Ты знал, что я буду сегодня здесь. — Ты тоже, блять, всё знал. — Но я и не говорил, что мне плевать на тебя, Кацуки. — Твои действия всё говорят за тебя, мудила. — Кажется, сейчас мои действия говорят лишь только о том, что я хочу тебя выебать. Очень хочу, Бакугоу. Рука Шото уже расстегнула ширинку брюк Кацуки и припустила их вместе с трусами, оголяя возбуждённый член. Тодороки медлил, но начал прижимать Бакугоу к стенке ещё сильнее, опыляя своим горячим дыханием пересохшие чужие губы напротив. — Да и хуй с тобой. — Именно. Нежного поцелуя не последовало. Это были резкие взаимные укусы в губы, сопровождающиеся обоюдным скидыванием одежды, пылкой агрессией и сбитым шумным дыханием. Когда Тодороки стремительно опустился вниз, разрешая Бакугоу удобно расположить свои руки на своём затылке, Кацуки понял, что соскучился не только он. Под собственные тихие стоны и влажные звуки снизу Бакугоу почувствовал себя снова студентом академии, в туалете которой он и Тодороки точно таким же приятным образом любили проводить свободное время, а иногда и время занятий, не замечая каких-либо назревающих проблем. Всё показалось на выпускном. Этот день стал отправной точкой для вектора ненависти Бакугоу к Тодороки, концом которого являлось разрушение жизни обоих. Они на самом деле любили друг друга, но всё проебали в один грёбаный день. Бакугоу кончает, глуша собственный стон и ощущая мерзкий ком боли, которая уже давно осадком сидит у него внутри. Появление Тодороки на время вышибло всё скопившееся разочарование из Бакугоу, но, к сожалению, оно давно уже знает обратный путь. — Мы продолжим, Кацуки? Непринуждённость и смирение. — Да, просто мой член год не бывал в блядской обители Тодороки Шото. Я немного подзабыл, что это такое. — Пиздёж. Верно, Бакуго Кацуки, не верь этому уроду. Не верь себе.