Ты хуже, чем никотин.

Глухой удар о закрытую дверь и недовольное шипение. Невыносимо. Бакугоу снова загнан в угол, и на этот раз его характерная язвительность и язык без костей ему не помогут. Однако насчёт последнего Бакугоу не уверен. Бакугоу думает, что Тодороки всему найдёт своё применение. Тодороки до пизды умён и радикально креативен. Энтузиазм и сообразительность так и прут со всех сторон Шото, и любой почувствует это, находясь где-то с ним поблизости. Кацуки чувствует это даже сейчас. Всем своим ноющим пахом чувствует. — Сука. Кацуки сжимает губы и дышит через нос, когда холодная правая рука Шото резко хватает его взъерошенные волосы на затылке и тянет вниз, тем самым предоставляя чужим губам напряжённую беззащитную шею. Кацуки теряет равновесие. Вновь и вновь. Губы Тодороки идеально гладкие и мягче, чем у любой девчонки. Губы Тодороки на шее размякшего Бакугоу, который уже не хочет думать о том, к чему все эти прелюдии. Ситуация дошла до того момента, когда становится плевать абсолютно на всё, что не связано с парнем напротив. Кацуки теряет бдительность. Вновь и вновь. Он не чувствует работы ловких пальцев над его одеждой: рабочее пальто тёмно-синего цвета уже опущено до локтей, брюки — до колена, а бордовая рубашка, которую Кацуки надевает только по особенным случаям, уже давно расстёгнута, оголив рельефные мышцы груди. Тодороки, спускаясь медленными поцелуями от раскрасневшейся шеи вниз, к солнечному сплетению, тихо говорит: — Я скучал по тебе. Бакугоу издаёт лишь тихий стон, который происходит не из-за услышанных слов, а из-за того, что влажный язык Тодороки вертикально проскальзывает по его торсу сверху-вниз, а левая рука оказывается на возбуждённом члене, который уже хорошо различим сквозь плотную ткань трусов. Теперь всё горит ещё больше. Бакугоу, чувствуя, как с него спускают трусы, успевает ответить до того, как чужие пальцы окажутся твёрдой хваткой на его члене: — Мы виделись вчера. Шумный выдох. Во рту совсем сухо. Шото, делая первое плавное движение по члену, настойчиво повторяет, вглядываясь в опущенное лицо Бакугоу: — Я скучал по тебе. — Тогда меньше слов и больше дела, двумордый. Тодороки, ощутив лёгкий толчок в затылок, был просто уверен, что после этих слов он увидел глаза дьявола. Это был очередной вызов, который Тодороки не может не принять.

***

Три года назад

Тодороки, игнорируя боль в правом виске, безразлично отвечает на поставленный вопрос, который он ожидал услышать: — Я отказываюсь от дела, заведомо зная, что оно несёт провал. — Но ты лучший из лучших, Тодороки! — Именно поэтому я не хочу тратить свои силы и своё время на это. — А как же твой принцип «бороться до последнего»? — Это не моё, мне подкинули. — Тодороки! Шото уже почти закрыл за собой дверь кабинета, когда его коллега, Мидория Изуку, стукнул по столу так, что органайзер с канцелярией с грохотом оказался на полу. — Я не закончил. Послушай… Шото разворачивается и, открыв дверь, остаётся стоять на пороге кабинета. — Его надо вернуть с небес на землю. Он никогда, ты слышишь, он никогда не проигрывал! Злющие малахитовые глаза напротив больше призывали к совершению жестокого убийства, чем к защите одного из миллиона судебных дел. Тодороки думает: «Мидория, это пиздец. Твоя юношеская вражда нагнула тебя раком и ебёт твою скулящую задницу на протяжении всех лет после выпуска из академии». В итоге Тодороки отвечает лишь унылым вздохом, позволяя Мидории продолжать свою подлую трилогию. Тот же зачем-то встаёт со стула и буквально подлетает к Тодороки чуть ли не вплотную. Шото мысленно ругает себя за слишком очевидную снисходительность. — Итак, ты же уже понял, что являешься единственным человеком, который может дать ему не только ответных пинков, но и возможность оказаться в луже дерьмовых неудач? — Мидория, какой же ты злой парень на самом-то деле. Изуку уже не слышит Шото. Изуку — это накопленная годами ненавистная желчь. Бурлящее негодование. Полная, мать вашу, истерическая конвульсия. — Так вот. Он совсем зазнался. Берёт только то, что выгодно лишь ему. На всё посрать, на всех плевать, но ты…ты, кажется, делаешь его неравнодушным. Изуку слишком быстро говорит, поэтому с большим желанием принимает стакан воды, который протягивает ему Шото. — У него буквально задница горит при виде тебя! Теперь Шото наливает воду уже себе и залпом выпивает её. — Мидо… — Ты обязательно что-нибудь придумаешь, а потом мы вдвоём увидим, как Кацуки Бакугоу впервые в жизни проиграет! Конец третьей части этого скоропостижного несогласованного плана. Шото давит слабую улыбку, а после, подняв пустой стакан вверх, отвечает с таким выражением лица, будто в его жизни уже всё кончено: — Мидория, я ненавижу тебя и эту работу. А ещё я теперь ненавижу Кацуки Бакугоу.

***

С их первой борьбы прошло ровно три года. Тогда всё закончилось вопреки прогнозам Шото. Всё закончилось полной задницей для Бакугоу. Мидория же после того случая окончательно слился и больше не стал жить мечтой о поломке Кацуки Бакугоу, как профессионала. Зато он заразил этой хренью кое-кого другого. С того самого момента жизнь Бакугоу напоминает едва проходимый квест, в конце которого он каждый раз оказывается с финальным проигрышем, который использует как закуску в течение следующей недели запоя. Вот и сейчас всё повторяется. Жизнь будто одна большая копия, состоящая из других маленьких копий прожитых дней.  — На этом суд окончен. Подсудимый признан невиновным. Приговор можно будет обжаловать. Однотипный алгоритм сюжета грандиозного поражения, в процессе которого меняется лишь способ того, как именно нагнут в этот раз Бакугоу Кацуки. Во всех смыслах. Тодороки, не меняясь в лице, медленно поднимается со своего места. Его взгляд сначала блуждает по присутствующим, а после останавливается на Бакугоу. Нехарактерное спокойствие и чертовская ахуительность в одном лице. Тодороки в который раз убеждается в том, что со времён академии Бакугоу стал серьёзнее относиться к жизни. Тодороки подходит ближе и с надменной улыбкой, не сводя взгляда с чужих алых глаз, холодно произносит: — Ничего. Как-нибудь в другой раз. Бакугоу, слегка ослабляя тёмно-синий галстук, шумно выдыхает носом и говорит: — Это ещё не конец, мерзкий ублюдок. Тодороки, продолжая бесить Бакугоу своей улыбкой, еле заметно кивает на дверь. — Так пойдём и закончим.

***

Полупустая тёмная парковка послужила идеальным новым местом для их очередной встречи. — Неужели твоя прокурорская задница и правда надеялась на то, что сегодня она будет отдыхать? Бакугоу ничего не отвечает. Ему еле-еле хватает сил на то, чтобы сдержать свой благой мат в адрес высокомерного мудилы, который сейчас насаживает его сзади. Хочется не только орать, но и хреначить кулаками и ногами салон машины, которую Тодороки так сильно любит. Наверное, он что-то подобное чувствует и к Кацуки, если разрешает ему впиваться зубами и ногтями в кожаное сиденье своей любимицы, которое опущено вниз для более комфортного процесса мести. Всё возможно. Тодороки никогда не нравился неугасающий пыл в Бакугоу во время судебных заседаний, но вот после них Шото был только за него. Обычно (всегда) после оглашения приговора у Тодороки стоял уже в зале суда, потому что, пока судья монотонно произносил свою речь, Шото тем временем с лёгкой ухмылкой смотрел в противоположную сторону зала, а именно прямо в алые глаза, и представлял, как в скором времени под ним будет стонать их обладатель. Сегодняшний вечер — не исключение. Тодороки с силой хватает Бакугоу за подбородок и, слегка подняв его голову вверх, начинает ускорять темп, лишая Кацуки возможности биться лбом о твёрдую поверхность сиденья и получать признаки сотрясения. Шото, удерживая левой рукой чужой подбородок, опускает правую руку к раздвинутым коленкам Бакугоу и, огладив ладонью внутреннюю часть бедра, переключает внимание на член Кацуки. Бакугоу шипит и одновременно простанывает слова, когда Тодороки заходит в него глубже и грубее прежнего, а чужая ледяная рука начинает агрессивно дрочить его член. — Если это осадок проигрыша, то я готов всю жизнь тебе проёбывать. Тодороки, сильнее прижимая к себе горячее тело, решает, что левой рукой лучше удерживать не подбородок Бакугоу, а его язык. — Ты и так это делаешь, а теперь заткнись и кончай. Бакугоу максимально недовольно, насколько можно в данной ситуации, что-то мычит в чужую ладонь, а после, чувствуя подходящую разрядку, кусает её, кончая вместе с Тодороки и его болезненным стоном. Спустя несколько минут совместного частого дыхания, Бакугоу вылезает из-под Тодороки, начиная ощущать очередной приступ самоненависти. — Двумордый, когда у нас следующее дело? — Думаю, где-то через неделю. Бакугоу, натягивая брюки в весьма странном положении, заметно меняется в настроении. — Заебись, можно забухать. — Разрешишь с тобой? Тодороки совсем не ожидает положительного ответа, но попробовать всегда можно. — Даже не думай звонить или писать мне, иначе я убью тебя нахер, а потом меня убьёт твоя баба. — Моя жена. — Кто, блять? — Я женился, Бакугоу.