Никогда не взлетая

Май. первый год с начала манги. Кабуто внимательно оглядел свою новую воспитанницу. «Вот отбил ты ее у них, и что теперь тебе с ней делать?» – Спросил себя медик. Якуши мысленно возвращался к тому, как четыре года назад работал под руководством Сасори. И тогда бы он без колебаний подсыпал бы яду этой девочке. Чтоб не страдала. Кабуто подумал о том, что и Орочимару учил тому же. Мысль об Орочимару заставила Якуши вспомнить, как где-то неделю назад Анко умоляла забрать у нее последний эксперимент его учителя, ребенка, по виду хрупкого здоровья. Орочимару, вероятно, потратил на него много сил, а теперь эти усилия должен был прилагать он. Но молодому ирьенину чужой ребенок был не нужен, и он попросил присмотреть за ним товарищей по миссиям. Якуши подумал, что прежний Кабуто если и взял бы его, то только для того, чтобы понять, какие опыты ставил над ним Орочимару. Нельзя сказать, чтобы тогда был Кабуто законченной сволочью: его до сих пор с благодарностью вспоминают жители одной мелкой деревушки в Стране Воды, но это скорее исключение. – Итак, раз тебя поставили под мое начало, – объяснял Якуши, – ты должна запомнить, что я буду от тебя требовать, а именно исполнительности и дисциплины. Если ты будешь выполнять свою работу хорошо, то у нас обоих проблем не будет. У меня в комнате хранится много лекарств. Здесь – Якуши открыл створку шкафа, уставленного пробирками, – ингредиенты для смешивания растворов. Многие шиноби-медики хранят небольшой запас снадобий для себя дома, не полагаясь на больницу. Если с ними что-нибудь случится, – Кабуто против воли зловеще улыбнулся, – то я позабочусь, чтобы ты провела вечность у перегонных кубов, пока не научишься готовить эти микстуры и не сможешь их восстановить. И второе, – произнес медик на тон ниже, голосом как бы успокаивающим, – я практикующий естествоиспытатель. Но так как я работаю, то опыты приходятся, так сказать, на свободное время: я их провожу вечером, часто занимаюсь допоздна. Горит светильник, происходят химические реакции, иногда они идут не так, как ожидалось. Это нормально. Правда, тебе вряд ли будет до этого дело: ты в больнице уработаешься – замечать не будешь. Поняла? – Кабуто испытующе посмотрел на девочку, которая, казалось, впала в прострацию, что как доктору Якуши совершенно не нравилось. – Ну, скажи что-нибудь? Хьюга подняла голову, в ответ посмотрев на Якуши, и четко произнесла: «Я его завалю». *** Ханаби выглянула в окно, и в глазах ее снова появился тот ужас, как тогда, когда она была в здании АНБУ. – Как страшно горит! – В предрассветном небе пылало черное зарево Аматерасу, которое было видно почти из любого места в Конохе. – Они уже отмучились, ничего не чувствуют. Страшно только, если заживо сжечь. – Сказал Якуши. – Мой дом горит. – Отстраненно ответила Ханаби, не отводя взгляда от пожара. – Неужели и отец, и брат, все не заслужили даже могилы? Мне и прийти теперь некуда. Мы, Хьюга, – речь ее была прерывиста, голос дрожал, мы – настолько дурные люди, да? – Она с вызовом посмотрела в глаза Кабуто. – От нас горсти пепла не останется. Ханаби замолчала и теперь приникла к окну, неотрывно и долго глядела на черное пламя, которое стало погребальным костром для клана Хьюга. – Аматерасу горит семь дней и семь ночей. Ты все это время собираешься сидеть у окна? – Спросил Кабуто. Ханаби очнулась из забытья и, обернувшись, посмотрела на юношу – в его поблескивавших очках отражались языки черного пламени. – Так получается, что мы будем работать вместе. И жить ты будешь тоже здесь. Видеть тебя круглые сутки мне совершенно не улыбается. Так что нам с тобой будет необходима ширма. Ты не будешь мешать моим опытам и лишний раз мозолить глаза. Да и тебе, я думаю, личное пространство не помешает. – Сказал Якуши. Ханаби кивнула. – Пошли, поможешь принести. – Позвал он. – Это лучше, чем смотреть в одну точку. Хьюга встала и на ватных ногах побрела в сторону двери. Затем остановилась и оглянулась еще раз на закрытое занавеской черное зарево. «Все равно завалю», – прошептала она. Они спустились на несколько этажей ниже. Якуши дошел до предпоследней двери в коридоре и постучал: – Эй, Акира, – сказал он открывшему ему дверь ирьенину, – у нас осталась на складах кровать, хоть какая-нибудь, может, списанная есть, хоть совсем убитая? – Какого хуя тебе здесь надо, Якуши, в такую-то рань? – Раздраженно произнес парень. – Нужно кровать списанную, но еще годную и плотную ткань, еще лучше ширму для тяжелых больных. – Повторил Кабуто. – Хорошо бы они ее списали да не избавились. На тебе что так много больных, что ты списанных кроватей просишь? Они что там опять с миссий всех побитых к нам с утра привезли, ничего не подготовив и никого не предупредив? – Спросил Акира, ругая себя за то, что вообще открыл дверь Якуши, с которым вечно проблем не оберешься. – Мне не для лечения, мне вот…– тут он показал рукой на Ханаби, которая стояла за спиной Кабуто, прислонившись к стене. Акира внимательно посмотрел на нее, а потом усмехнулся: – Я тебе как друг скажу, нахуй тебе это надо? Ты их коллекционируешь что ли? – Тот ребенок не у меня, а вот ее придется оставлять. Поэтому нужна разборная кровать. – Ответил Кабуто. – И где ты находишь таких мертвячек? – А ты сходи сегодня на собрание кодо-ха (1) – узнаешь. – Постой… – Тут только что проснувшийся Акира попытался сконцентрировать свое внимание, – я тебя помню… Ханаби накинула на лицо капюшон. Оказавшись в хранилище, где оставался старый инвентарь, они не нашли ширм, зато удалось обнаружить разобранную металлическую койку. Только через несколько дней в их комнате появилась штора из плотной ткани, разделявшая пространство на две неравные части и добавлявшая углу, в котором жила Ханаби, немного уюта. *** – Постарайся заснуть, мстительница. – Сказал Кабуто, когда они вернулись. – У меня смена давно уже закончилась, а у тебя был хуевый день, нам нужно набраться сил. Когда Ханаби увидела, что Кабуто задремал, она впервые за этот безумный день почувствовала, что отчаяние, которое она подавляла в себе, от которого отвлекала ее быстро меняющаяся череда событий, которое заслонял страх за себя и сестру, вырвалось наружу. Теперь же в тишине, освещаемой мерцающими бликами пожарища, пробивающимися сквозь зашторенное окно, она осталась наедине со своим горем. Ханаби разрыдалась, заглушая плач подушкой. Ей вспоминались лица родных, ближних и дальних, – все они остались в пещерах клана Хьюга, где проходило последнее их собрание. Ханаби не видела их смерти, поэтому запомнила их живыми, а когда думала о брате, все время ей представлялось обгорелое до костей тело, от взгляда на которое прошлой ночью пронизывал ее леденящий душу страх. Лишь по немногим сохранившимся чертам младшая Хьюга смогла тогда опознать, что перед ней Неджи. А узнав его, оцепенела от ужаса. Казалось ей теперь, что, может быть, было бы лучше и ей, и сестре сгореть в черном пламени, чтобы и самая память о ее семье исчезла и не терзала ее больше. Это лучше, чем оставаться одной, когда все умерли. Не смогла она уберечь и последнего близкого ей человека, Хинату, которой повезло гораздо меньше, чем ей. Ханаби упорно гнала от себя мысль, что тогда, на суде, она думала только о собственной шкуре. Отчего-то Итачи решил посмеяться над ней и Хинатой и шутя оставил им жизнь, а других убивал будто из развлечения. Ханаби потеряла счет времени, а затем, обессиленная, забылась коротким, тревожным сном, которым засыпают люди после тяжелого несчастья. Но и во сне виделись ей черные языки пламени, как тогда, из окна в рассветном зареве. Одного за другим охватывали они ее близких, а саму ее обходили. Наконец, черное пламя добралось и до Хинаты. Лицо ее стало подобно сделанному из воска и истаивало в огне Аматерасу, а тело ее обугливалось и покрывалось рваными язвами, как у брата Неджи. Вынести взгляд сестры для Ханаби было слишком тяжело. Ее выбросило из марева. Ханаби резко вскочила с кровати. – Дурной сон? – Спросил Кабуто, который проснулся уже давно. – Это нормально. – Я кричала во сне? Кабуто внимательно разглядывал ее красные, воспаленные глаза, отечное лицо, всклокоченные волосы. *** – Голодная? – Кабуто поставил на стол две чашки с холодным рисом. Есть хотелось страшно, но даже от небольшого куска проглоченной пищи ей становилось дурно. Кабуто увидел, как Ханаби несколько раз подавила рвотный спазм. – Уже не помню, когда в последний раз ела. Но мне в горло кусок не лезет. – Сказала она. – Надо. Это – нервное. Ослабнешь – будет еще хуже, чем сейчас. Кабуто замолчал и теперь смотрел, как Ханаби давится рисом, пытаясь и утолить голод, и не вызвать спазм. – А что, может быть еще хуже, чем сейчас? – Хьюга обратила внимание на последнюю фразу, но придала ей другой смысл. Девочка воткнула палочки для еды в чашку с рисом (2). – Может быть, поверь мне. Ты не виновата в том, что произошло, ты никого не могла спасти, чтобы ты там не придумывала. А вот я… Случилось так, что я заколол собственную мать. Ханаби отшатнулась от него, как будто вместо Кабуто напротив нее сидел хищный зверь. Такое отвращение она испытывала, когда видела Итачи, стоящего возле тел ее родных. Именно сейчас, когда она потеряла свою семью, матереубийца был для нее особенно омерзителен. На лице ее отразился гнев, смешанный с ужасом. – Вот видишь, даже ты меня теперь ненавидишь. – Сказал Якуши. – Да как же вы посмели? – Прошипела Ханаби. – Теперь ты понимаешь, почему это страшнее. Я был в Корне АНБУ. Она тоже. Она была моей приемной матерью, настоящих родителей я не помню. Она научила меня ниндзюцу. Идеология Корня говорит, что мы должны отвергнуть любые семейные привязанности ради долга перед Деревней. Если ойнин испытывает к кому-то сильные чувства, их стараются разрушить. Знаешь, Корень до сих пор курирует тот приют, в котором воспитывался я. Оттуда забирают талантливых ребят, вынуждая их стать АНБУ. Иначе приют попросту закроют. Ни для чего другого им сироты не нужны. – Сказал он. – Значит Хината… – Хьюга не успела сформулировать мысль. – Сначала отправится туда, потом из нее будут делать агента Корня. – Закончил за нее Якуши. – Мы с Ноно-сан, моей матерью, выполняли миссии АНБУ, а потом видимо стали не нужны, и нас просто заказали друг другу, надеялись, что один из нас, а лучше оба погибнут от ран. Я не смог ее спасти, а когда понял, что и меня не ждут в живых и сбежал. Скитался. Вернулся только через несколько лет, когда решил, что здесь может быть безопасно. В АНБУ, конечно, больше не вернулся. – Так почему вы им не отомстили! – Воскликнула Ханаби. – Это ты не виновата в том, что погибла твоя семья. Можно попытаться убить Данзо, но, если выживешь, не следует ли быть последовательным? Да, я отвешиваю Данзо поклоны при встрече, хотя заслуживает он куная в горло, но того, кто виноват гораздо сильнее, я вижу гораздо чаще, чем Шимуру. – Тут Кабуто встал, подошел к зеркалу. – Уже много лет я каждый день вижу здесь лицо убийцы своей матери. Премерзостная рожа. Не находишь? Ты можешь говорить о мести, но для меня, пожалуй, будет справедливым выражение: «Хочешь отомстить? Начни с себя». Поэтому мне пришлось простить себя, а вместе с тем не простить, но забыть Данзо то, что он сделал с нами. Я потом узнал, как это делается. Живут два человека: братья или, как мы, мать с сыном. Их сначала ставят вместе на миссии, потом разлучают, но посылают подложные фотографии, на которых внешность человека постепенно меняют. Потом стравливают друг с другом. Потому что нужно любить Деревню, а не о себе и близких думать. Потому что ты и друга, и брата своего убить должен, если Родина прикажет. – Но ведь в паре с Хинатой будет кто-нибудь другой? – Со страхом в голосе проговорила Ханаби. – Возможно, но это ждет ее нескоро. Сознавать, что они подведут тебя к тому, что ты сама это сделаешь, гораздо страшнее. Я уже имел глупость работать на АНБУ в твоем возрасте. – Ответил Кабуто. – Знаешь, почему они оставили тебя здесь? Нам сильно повезло, что сейчас не выбран хокаге, иначе решал бы он. Если б Шимура был бы хокаге, никто не осмелился бы спросить: «Почему лучшие шиноби уходят в Корень?» А был бы жив Третий, он бы отправил вас обоих в Академию Шиноби, как обычных детей. Повезло, что ни у кого нет полноты власти, и им пришлось договариваться, искать компромисс. Они не пожалели тебя и не прислушались ко мне. Думается, что кланы просто не хотят усиления Корня, а АНБУ Нэ, наоборот, не доверяет кланам. Вы – просто инструмент для тех или других, способ получить политическое преимущество. *** Еще семь дней высокая стена Аматерасу полыхала в квартале Хьюга, напоминая о неминуемой и жестокой расплате, которая ждет всех, кто замыслил измену. До пожара в квартале Хьюга успели побывать шиноби высокого ранга из Конохи. Их допустили ненадолго, всего на несколько часов. Среди убитых они обнаружили Учиху Фугаку, главу клана. Это тяжелая потеря для семьи Учиха. Эксперты сходились на том, что он лично командовал штурмом квартала и вместе с некоторыми своими родственниками был убит. Но были и другие, кто замечал, что тело Фугаку тащили волоком, и обращали внимание на важную деталь, которая почему-то ускользала от остальных: у Фугаку Учиха были вырезаны глаза. Вопросы вызывало и то обстоятельство, что специалисты не смогли сразу определить, каким дзюцу Хьюга смогли убить столь сильного шиноби. Но в официальный отчет все эти несоответствия отчего-то не вошли. Тело Фугаку было торжественно похоронено на кладбище Конохи среди героев селения. На следующий день было объявлено, что Фугаку Учиха, а также шиноби из Корня АНБУ отдали свою жизнь, сражаясь за свободу родной Деревни, которая была поставлена под угрозу неуемными амбициями семьи Хьюга. Но жизнь Фугаку не была единственной потерей для семьи Учиха: через несколько дней из их родового храма исчезла святыня – стела с предсказаниями Мадары о судьбе клана. 1. Кодо-ха – фракция, продвигавшая тоталитарную и милитаристскую идеологию в японской армии времен Второй Мировой Войны. Учитывая военную направленность Скрытых Деревень у них и кроме АНБУ Нэ должно быть что-то подобное. Название не изменено. 2. В Японии так поступают с едой для мертвых, втыкать палочки в еду во время трапезы живых – дурная примета.