Во имя отца

      Нажать на спуск я не успел, услышал быстрые шумные шаги — кто-то бегом несся по коридору. Даже сдохнуть спокойно не дадут. Хотя я мог просто сделать и не париться, но пугать кого-то не хотел. Это мог быть и Данька, хотя бежали, вроде, с другой стороны. Я опустил руку и отступил в тень. В коридоре замелькало пятно фонаря, на секунду ослепило, этот кто-то ругнулся, шарахнувшись от меня и ударившись спиной о дверной косяк, а потом резко согнулся над раковиной, уронив фонарь на пол. Свет бил теперь снизу вверх прямо на него, на синий комбез Лазурита. Что это его так тошнит, аж выворачивает?       — Подожди, — говорю. — Я тебе чистой воды принесу, из крана не пей.       Подобрал кобуру, пристегнул к поясу, на ходу разрядил пистолет, вернул патрон в магазин и спрятал в чехол. Дурдом полный. Водопровода здесь, конечно, нет, но есть колодец и колонка во дворе. А над раковиной висит умывальник-бак, который регулярно заполняют водой. Иногда от воды фонит, да и пахнет она железным болотом, так что с тошнотой её тем более лучше в рот не брать. Я добрался до столовки, там в углу стояли ящики с бутылками чистой воды, взял на всякий случай две и вернулся к нему. Лазурит всё ещё кашлял и трясся над раковиной.       — Что с тобой? — спросил я. — Траванулся?       — Заражение, наверно, — прохрипел он дрожащим голосом. — Рана слишком болит, сил нет, температура, кажется…       Я протянул руку к его лбу.       — Не кажется, ты горячий, дрожишь весь. Ещё воды выпей, промоешь желудок, легче станет.       Когда тошнота его отпустила, я помог ему дотащиться до комнаты, уложил на кровать и помчался искать Медведика. Вот уж реально не до смерти теперь. И как он чёртово заражение умудрился схватить? Антибиотик, что ли, не вколол? Или Зона новую заразу придумала? Половину базы перебудил, пока нашёл пацана. Растолкал, он первым делом взялся натягивать маску и перчатки, как будто только это делало его медиком. Хотя, может, так оно и было. Я слышал, что он недоучка, но степени недоучности бывают разные. Во всяком случае, другим он помогал успешно, да и у меня ребра нормально срастаются, а что там с Лазуритом — сейчас разберемся.       Медведик сунул ему градусник, посчитал пульс, поспрашивал, где и как плохо, на всякий случай осмотрел рану и сменил повязку. Но с раной, вроде бы, всё было в порядке. Она не гноилась, не кровоточила и была не слишком глубокая. Кровь свернулась в сухие корочки и стянула кожу, немного воспаленную вокруг, но не сверх нормы. Антибиотик Лазурит вколол тогда, как положено. А по возвращению на базу — ещё один. Обычно это помогало. Откуда тогда тошнота и температура? Учитывая недавнюю рану, связь была слишком очевидная. На мои дотошные расспросы Медведик пожимал плечами, зевал и отвечал заспанным голосом, мол, только учёные на Янтаре могут сказать наверняка, у них есть возможность сделать анализы, но это дорого, к тому же долго идти. И ушёл. Лазурит потерянно смотрел в потолок, всеми силами пытаясь удержать слёзы.       — Зачем ты в Зону пришёл? — спросил я.       — Так всегда спрашивают у подыхающих?       — Да погоди ты духом падать. Сдохнешь — упадёшь. Может, просто болячка какая-то, и пройдет. Сказал же этот дурак, что с раной всё в порядке, и на заражение не похоже.       — Ага, не похоже…       — Я спросил тебя, потому что странно видеть в Зоне такого человека, как ты. Ухоженного, красивого, положительного. Зачем тебе это всё?       — Да незачем, — улыбнулся он. — Просто захотел побыть сталкером. Интересно было. Тем более меня заебали нормы морали на Большой земле. Только, кажется, всё наладилось, нашёл своих людей, понимающих… Так нет — обязательно какие-то гниды всё изгадят. Постоянные предрассудки, презрение. Мне надоело быть выродком. Я не хотел ничего добиваться в таком мире. Вот и ушёл.       — Мог бы уехать в другой конец мира, где посвободнее.       — Пришлось бы сначала заработать на это. А я тогда был слишком зол и обижен на весь мир. Зона была ближе и доступнее. И знаешь, я почти не жалел до этого момента. Бывали трудности и кошмары, но всё лучше, чем бездарная, безвольная, замкнутая и затравленная жизнь снаружи. Я бы не вернулся. Хотя вот так умирать тут теперь не хочется…       — А здесь не замкнутая и не затравленная, — усмехнулся я. — Кругом только колючая проволока да радиация.       — Экстрим, приключения, свобода… — ответил он, прикрыв глаза и улыбаясь. — Надо было идти в «Свободу», здесь неплохо. Но у меня есть друзья в «Долге».       — Ну-ка погоди, — от внезапной догадки я даже встал с его постели. — Ты в радиацию в ближайшие пару недель не влетал? Дозиметр у тебя есть?       — Есть. Было дело на той неделе. Мы с Шиповником в какое-то пекло зашли и не сразу выбрались, нам оттуда нужно было закладку забрать. Но мы были в комбезах, в шлемах, да и с ним всё в порядке.       — Посмотрим… — пробормотал я, стащив с него одеяло и внимательно осматривая комбез. — А шлем где?       — В тумбочке. Да не старайся, это ещё когда было. Было бы дело в этом, Медведик бы сказал.       Я молча достал шлем и внимательно его изучил. И с отчаянной радостью обнаружил в нём трещину из-под низа, около крепления фильтра, а ко всему ещё отсутствовал клапан на выводе конденсата, и рядом тоже был небольшой скол.       — Проверять надо экипировку, балда! — крикнул я скорее весело, чем строго, бросая в него шлемом. — Тем более если роняешь!       — Да я в этом не шарю! — нервно ответил он. — А в чем дело-то?       — Радиация тебе привет передаёт. Вспомни, ничего такого не было тогда, когда вернулись? Она может и совсем не проявляться сразу, но всё-таки.       — Да ничего особенного. Голова болела и сушило долго, ну так после беготни по Зоне это и без радиации бывает. — А сам оживился весь, даже сел на кровати.       — Ладно, ты погоди, сейчас я Медведика этого прибацанного верну, пусть скажет своё медведьцинское слово.       — Спасибо, Цезарь, — улыбнулся он.       — Я не Цезарь, — отозвался я, выходя.       — Жаль. Тебе идёт.       Не помню уже, кто и когда назвал меня этой проклятой кличкой, но это, кажется, было не столько за заслуги, сколько за внешность и тогдашнюю повадку. Я был убежден, что жить надо хорошо. У меня это даже получалось, и я ставил себя выше других. Надеюсь, сейчас хотя бы немного изменился. Не хочу я, чтобы это прозвище мне подходило. То, что я себе придумал, когда ушёл, — Пустырник, тоже не особо моё, но оно, по крайней мере, нейтральное. Медведик только успел дойти до своей комнаты и завалиться на кровать, как я снова его сдёрнул. Но идти к Лазуриту ему было лень, он выслушал моё предположение по поводу радиации, задумался и согласился, что так оно, скорее всего, и есть. Порылся в ящиках, выдал мне пачки каких-то лекарств, велел читать инструкции, а счёт, сказал, пришлёт Лазуриту. Вернулся я к нему, и принялись мы разбираться в бумажках и назначениях. До рассвета сидели. Напичкал я его таблетками, затыкал уколами. И когда сквозь щели в досках окна начал пробиваться свет, Лазурит наконец успокоился и уснул. Я немного посидел около него, приходя в себя после этой кутерьмы. А потом вышел во двор.       В Зоне ещё не растаял рассветный молочный туман, было холодно, но теплее, чем обычно по утрам. Меня снова взяла тревога, нахлынул страх. Скоро проснётся Шиповник и всё прочтёт. И что будет тогда? Что бы ни было, нам придётся это пережить. Умереть я могу, это запросто. Слишком просто. А вот жить с этим, тащить искупление, раскаяние… Это тяжело, но правильно. Не знаю, зачем, но мне так кажется. Моя смерть никому не сделает лучше, только мне. А в жизни я ещё многим мог помочь. Даже если и незначительно. Вон, сдох бы тогда, и кому успокоить этого дурака? А не додумался бы Медведик до радиации, так и действительно мог умереть, ну или промучиться дольше и сильнее. От радиации так просто не умрёшь, не настолько она сильная, больше мучает.       Ждал я, ждал, совсем извёлся, нешуточно разболелось сердце, даже успел размечтаться о том, что скоро инфаркт хватит, и всё кончится. Вот только я знаю, что ни черта не хватит, не настолько я старый, да и здоровый как бык. Но так паршиво, что трудно дышать, сердце как будто натягивает и сдавливает. Сзади приближались тихие шаги. Я знал, что это Даня, и что идёт он ко мне. Но до последнего надеялся, что это не так. Его рука легла на плечо. Ну всё. Вот и последний этап. Я обернулся. Он спокойно смотрел на меня, бледный и задумчивый.       — Всё в порядке, — говорит. — Пойдём, поговорим.       Мы вернулись в комнату. Он сел на кровать, а я на стул у подоконника.       — Ты не виноват. — тихо сказал Даня.       — Что?! — вырвалось у меня.       Он лёг на спину, подложив руки под голову, и прикрыл глаза.       — Не виноват.       — Издеваешься?       — Если бы он хотел, он бы сам вас уложил. И ты знаешь это.       — Но он не стал. Он был выше этого. А я вот нет.       — Не был. Просто он хотел умереть. И знаешь, глядя на твои страдания, вышло эгоистично.       — С чего ты взял, что он хотел умереть? Он считал убийства страшным грехом, а самоубийство и того хуже.       Тут я вспомнил шрамы на его руках и своё страшное откровение. Даня судорожно вздохнул и положил руку на глаза.       — Убивают себя те, кто против любви, упыри и недочеловеки… Они катятся вниз по пролитой крови, это было и будет вовеки*… — напел он и усмехнулся, потом сказал: — Может и считал. А умереть всё равно хотел.       — Он говорил?       — Да так… Напивался пару раз до бесконтроля…       Я слышал по голосу, что он почти плачет. Но не мог ничего поделать — собственное состояние не лучше.       — Я помню… Ещё в детстве как-то… Вышел я во двор, а это в деревне было, на даче, что ли…       Дыхание у него сбивалось, и он замолкал, но после продолжал.       — В общем, вышел я во двор, солнце белое ослепительное, ветер такой холодный, простыни белоснежные на верёвках развеваются… А он стоит среди них, и рубашка тоже белая на ветру… По лбу кровь стекает, а он смотрит в небо. Потом вижу — в руке у него пистолет. Я ещё подумал тогда — никогда мне не показывал… Даже обидеться успел. А на руках у него тоже кровь — костяшки сбиты. И поднимает он пистолет к голове. Я стою и смотрю. И ничего сделать не могу. Кричать — голоса нет, даже двинуться не могу. Так бы и застрелился, наверное, если бы меня не заметил. Он только-только поднял пистолет, сразу увидел меня и опустил. Но я в тот момент из времени выпал, он мне таким бесконечным показался — сейчас вот нажмёт на спуск, сейчас нажмёт…       Он замолчал, а меня охватил леденящий ужас. Я физически прочувствовал холод, как будто резко упала температура. Несколько часов назад я хотел сделать то же самое. И, выходит, я его совсем не знал. Мы были близки, но, как оказалось, в другом плане. Настолько близки и совсем незнакомы. Он достаточно говорил, но ничего никогда о семье. Всё мы понятия разные обсуждали, всё он меня учил. Лучше бы сына воспитывал, чтобы не признавался в любви таким, как я. Чтобы в принципе с такими не связывался. Зачем вообще он его в армию отпустил?       — Он просто ненавидел войну и смерть… — продолжил Даня. — Он говорил, что нет ничего хуже, чем убивать других. Мама просила его уволиться. А он сказал, что мир ещё не настолько хорош, чтобы из всех злых воспитанием добрых делать. Сказал — чтобы добрых и слабых от злых и сильных защитить, приходится брать свою силу и применять. Приходится убивать их, и ничего другого ещё не придумали. Я поэтому хотел как он, хотел служить и защищать. Но что-то как-то знаешь… Оно того не стоит. Может быть, не всегда. Но сейчас… Я встану на защиту родины, если только на неё в открытую нападут враги. Да и то — защищать нужно не землю, а людей. Но пока нет такой войны, а есть только политика, я в этом участвовать не хочу. Последние войны были дикие и бессмысленные, политические: Афган, Чечня, Сирия… Они убили отца, а не ты. Понимаешь? И остальное. Разведка, ОМОН, опять разведка… Он себя ненавидел за убийства, за каждый выстрел, ненавидел смерть, но так хотел умереть, ему было слишком плохо… Просто жрал себе мозг каждую секунду. Совсем на мать забил. Я раз как-то сказал ему, чтоб прекратил загоняться по глупостям и раскрыл глаза на реальную жизнь дома, а не на своей бесконечной войне. Он мне по морде дал и ушёл. На свою войну. Потому что только она его понимала. Он знал, что она рано или поздно заберет и его, и не придётся страдать до старости и сходить с ума. Вот и забрала. Он сам этого хотел. Ты не виноват.       — То есть это было самоубийство? — прерывающимся голосом выдавил я.       — Да, вроде того.       Его рассказы повергли меня в неописуемо ужасное состояние, из которого мне самому хотелось выйти только на тот свет. Господи, Омон, за что всё так?.. За что жизнь его так наказала? Ведь живут люди и не мучаются, героями себя считают. Или просто наплевать. А он так из-за этих убийств страдал, сгорал, как можно так?.. Я в какой-то мере его понимаю — не полностью, но представляю. Я так же себя ненавижу и сгораю с тех пор, как убил его. Он меня поджёг, показав, какой я ублюдок, и какой кошмар творю. И дальше пожар было не остановить. Но я не такой святой мученик, чтобы страдать и укорять себя каждую секунду. Что я сделал? Я взял и забил, отвлёкся. На Даню. Потому что так мне было легче. Потому что не вынес искупления. Что теперь дальше будет? Что, если я опять остыну, начну забывать… Я не хочу так. Пусть буду вечно помнить и вечно страдать. Так, как он. Всю жизнь. Если бы только можно было всё вернуть. Поменяться с ним: пусть все страдания и смерть — мне, а ему жизнь и беспечное счастье, он достоин его, он заслужил.       — Ты, наверное, видел его шрамы? На руках, на горле. Это он сам себя.       — Как, и на горле? — поразился я, вспоминая момент, когда обратил внимание на этот шрам.       Это уже было совсем страшно. Это что вообще должно происходить в душе и в голове, чтобы такое с собой делать? Я бы не смог. Даня перевёл дыхание, перевернулся на бок и стал смотреть на меня. Как они вообще жили, что у них происходило там? Что у парня-то на душе, если с его отцом такое творилось? На нём, слава богу, никаких шрамов нет. Но это не значит, что он не страдал. Теперь ему наверняка плохо, и надо как-нибудь вытолкнуть его из этого кровавого болота. Не факт, что Дане станет лучше, когда он выйдет из Зоны. Столько пережить и узнать — даром не пройдёт. Но чтобы он дальше оставался здесь я тоже не хочу. Слишком здесь паршиво, опасно, мало ли, что еще может случиться…       — Что у вас было? — вдруг спросил Даня и улыбнулся.       Я растерянно молчал, глядя на него, спокойного при таком положении дел. Что изменится от того, что я ему отвечу? Будет ли плохо сказать правду? А будет ли хорошо соврать? В письме я эти моменты выпустил, ни на что не намекнул, хотя писал именно о том, что любил его, это не просто симпатия была. И раз решил придерживаться правды, то так и нужно. В конце концов, он вполне спокойно на всё реагирует, это я себя накрутил как мог, хоть и ненамеренно. Чёрт знает, кому из нас тяжелее сейчас. Я хочу наконец честно и до конца разобраться с этой историей. Лучше не станет, но хотя бы проще.       — Всё, — ответил я честно.       — Я так и знал, — ещё больше заулыбался он. — Я это давно чувствовал.       — Что? Как?       Тут он встал с кровати, подошёл ко мне, сел на пол, сложил руки у меня на коленях, положил на них голову и внимательно посмотрел мне в глаза.       — Ты любишь меня?       — Да, наверное, — отвечаю, подумав, и по правде добавляю: — Я люблю вас обоих…       — Я тоже, — говорит он.       — Но его сильнее, — заканчиваю свою мысль и отвожу взгляд. Вот теперь всё честно.       — Нет, — как-то натянуто улыбается Шиповник. — Его по-другому. Ничего ты не понимаешь. Тут не бывает сильнее или слабее. Просто по-другому. Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.       Пришлось заставить себя снова посмотреть в его глаза. Ещё слезы не высохли, но взгляд уже холодный, жесткий, уверенный. Так и пронзает насквозь. Мне опять становится очень больно: то ли в голове, то ли в сердце, то ли в душе, но слишком реально чувствуется.       — Я любил его, — рассуждает Шиповник. — И всё, что он любил. Поэтому я люблю тебя. А он любил меня. И тебя. Поэтому ты любишь меня. Вот так всё и должно быть. К этому шла судьба.       Его речь меня насколько удивила, настолько же и разозлила.       — Даня, — говорю, — прекрати это. Что за выводы такие извращённые? Какая судьба? Это реальность, а не судьба, всё это происходило и дальше происходит случайно. Никакой воли в этом нет.       — Есть, — уперся он. — Я же говорю, ты не понимаешь. Он мне тоже не верил. А я этого объяснить не могу. Я знал, что он умрёт в Зоне. Чувствую иногда всю эту судьбу. И я его предупреждал, но он не верил. Обозвал в честь пророка, и сам не верил всю жизнь. Он только своему Богу верил. Зачем? Хоть раз он ему помог? Судьба правит миром, все эти случаи, а не Бог.       — Слушай, ты меня пугаешь. Ты, выходит, тоже пророк Даниил?       — Да нет, предсказывать я не умею. Так, иногда улавливаю что-то и предупреждаю. Но оно не всегда сбывается, — усмехнулся он.       — Ладно, какая разница, судьба, не судьба. Дальше что?       — А вот это самое сложное. Всю жизнь думал стать военным… Но теперь нет, всё, нет. Я понял его, и почему он этого не хотел. А вернусь… И что? На кого мне учиться? Не знаю. Работать идти? Куда? У меня только военная подготовка и друзья отца — офицеры. Семью пока не хочу, тем более детей. Ещё слишком хорошо помню свое детство. Хотя батя был младше меня, когда я появился. Но я вообще не уверен, что справлюсь с таким же мелким придурком. Я не такой уникально терпеливый. Да и сейчас мне совсем другого хочется.       — Нет. — Твердо отрезал я, внезапно откуда-то мгновенно догадавшись, к чему он клонит.       Он помрачнел и нахмурился.       — Я хочу быть с тобой. Так должно быть. Так правильно.       — Слушай, я думал, это я с ума сошел. Но здесь, видимо, все с ума сошли. Ты вообще помнишь, зачем сюда пришел?       — Помню. Вот только я тогда ещё мелким и тупым был. Вернее, как бы, я уже стал собой, но ещё подчинялся старому. Думал, что всё так просто. Знал только наверняка, что мне нужно в эту Зону. И по глупости придумал, что всё дело в мести. А я не должен был мстить. Я должен был встретить тебя. Хотя, учитывая, что тебе пришлось пережить, и теперь опять… Это и вышла месть. Мне правда жаль, что всё вот так. Но, я надеюсь, ты справишься и останешься со мной. Ты мне нужен.       — Боже, что ж ты несешь… Зачем я тебе нужен?       — Теперь ты надо мной издеваешься?! — он повысил голос и встал, грозно взирая на меня сверху вниз. — Люблю я тебя.       Меня это достало. Я тоже встал, не нашёл, что ему ответить, и просто вышел. Не мог я принять его любовь. Мне, может, хотелось быть с ним, и чтобы всё было хорошо. Но так не должно быть. Как ему вообще пришли в голову такие выводы? Откуда он взял, что должен быть со мной? По всему ясно, что не должен. Эти отношения ни в какие рамки. Вспомнил я Омона, и заново проросли во мне его морали и принципы. Удивляюсь, как он их Даньке привить не успел, что он тут такое вытворяет. Хотя дети это страшное дело, тем более если не уделять им достаточно времени, а командировки Омона этого не давали. Да и тут надо психологию понимать, передавишь где с воспитанием, так оно может и наоборот выйти, бесили же меня временами нотации Омона, а я-то давно не ребенок. Даня нагнал меня на выходе из здания и вырвал из рук сигарету с зажигалкой.       — Ещё хочешь пострадать? — выдал он то, до чего я ещё не успел додуматься. — Ну давай. Страдай. Я подожду.       Я обернулся и устало посмотрел на него.       — А вот это, — он поднял исписанные тетрадные листы, — подожгу. Смотри. Всё, и нет ничего. Да, это было ужасно. Все мучились. Всем херово. Но так не должно быть вечно. Надо пережить и забыть.       — Ты сам себя понимаешь? Ты вот сейчас можешь просто пережить и забыть?       — Непросто. Но мы должны. Я справлюсь и ты тоже, хотя тебе тяжелее. Он тебе, вижу, успел навязать своё мученичество. Ну, ничего, я верю в твоё здравомыслие. И подожду, пока отпустит.       — Жди. Только дома. Ты понял меня? Здесь ты не останешься.       — Как скажешь. — Просто согласился он, при этом твердо глядя ледяными глазами.       — И я с тобой не пойду.       — Пойдёшь.       — Не мечтай. Это нереально. Сам подумай, ты же умный малый. Да у Лазурита, вон, спроси, почему он в Зону пришёл.       — А он тебе сказал? — удивился Шиповник.       — Да, как раз, вот, этой ночью.       — Этой ночью?! — ещё больше изумился он и нервно рассмеялся. — Что ещё случилось этой ночью?       — Да ничего. Плохо ему стало. Приболел. Облучение.       — Как? — испугался Даня и рванул обратно в дом. — Чёрт, так и знал, говорил я ему тогда, что не надо в это пекло лезть. Так и знал…       — Что ты ещё знал? — спросил я, следуя за ним.       — Да говорю же — просто неясные предчувствия. И сбываются они не всегда. Скажу я тебе, что вместо отца будешь работать, ты мне поверишь?       — В каком смысле?       — Не знаю.       Он спешил по коридору в комнату нашего товарища, а я в своей растерянности и непрекращающемся удивлении шёл следом и думал, как выгнать его из Зоны. Меня и вправду постепенно отпускало. Слишком он просто и адекватно всё воспринял. Не считая его неадекватной привязанности ко мне. Я скользил глазами по комнатам, пустым и ободранным, как всё здесь. Но они были обжиты свободовцами, сохранились столы, шкафы, тумбочки, где-то лежали книги, стоял телевизор, где-то сидели за ноутбуком, где-то даже был ковер. Пытался представить обычную квартирную обстановку за Периметром, где всё чистое, новое, красивое, где окна не заколочены, нет выбросов, аномалий, обстрелов. И так хорошо вообразил себе какую-то квартиру, что даже притормозил посреди коридора.       Конечно, всё это здорово и хорошо. Вот только делать я там что буду? Уйма лишних проблем. Пока привыкну, только это чёрт знает сколько времени займет. А дальше что? Работу искать? И кем буду работать? Где вообще буду жить? И к чему там стремиться? Что делать по выходным? Просто так не возьмёшь оружие, не наденешь броню, не выйдешь за артефактами, не понадобится включать всё восприятие и чуйку… Меня даже передернуло. Я тяжело вздохнул и буквально ощутил это в воздухе — Зона. Холодная, сырая, но в ней особая свежесть, дикость, сила, природа. Она меня не отпустит. Не потому, что у неё есть воля, а потому что я сам не хочу из этого выходить. Слишком привык жить в мире, который против меня, с которым всегда напряжённые отношения. Скольких действий я уже просто не замечаю за собой? Интуитивные жесты, взгляды, походка. Я всегда хожу как по минному полю. Взглядом и слухом ищу опасное, и если не вижу и не слышу — это подозрительно, это уже опасно. Без оружия мне страшно. А над посторонними и нездешними невольно насмехаюсь. Там же всё будет по-другому. Там будут насмехаться надо мной. И ещё сотня поводов остаться в Зоне, о которых я уже думал тысячу раз. В общем, не выйду я отсюда, даже если вдруг захочется в ту хорошую уютную квартиру, которую я себе придумал. А, может, вспомнил.       Пока я размышлял, Шиповник успел поговорить с Лазуритом. Он улыбался, значит, всё будет в порядке. Хотя выглядел не очень, но это понятно — последствия облучения так сразу не сойдут. Медведик уже заходил к нему, помучал, диагноз подтвердил, лечение расписал.       — Правда, — говорил Лазурит, — на вопрос, выживу ли я, он ответил «откуда я знаю?» Так что, может, не всё так здорово.       — Ты скоро поправишься, — уверенно заявил Даня.       — Спасибо, — улыбнулся наёмник.       — Он пророк, — добавил я. — Так что можешь поверить.       — Ладно. А вы что будете делать?       — Домой вернемся, когда Илье надоест страдать, — ответил Шиповник.       — За Периметр?       — Да.       — Понятно… — вздохнул Лазурит и чуть нахмурился.       — Давай-давай, — говорю. — Расскажи ему, почему ты ушел, и с чем он столкнется.       — Причем здесь я? Может, вам больше повезет.       Начался у нас спор об отношениях и отношении к этим отношениям всех, кто будет иметь отношение, как за Периметром, так и в Зоне. И спорили мы всю неделю. То вдвоем с Шиповником, то втроем с Лазуритом, которого заходили проведать, и неизменно возвращались к этой теме. Переспорить Даньку было почти нереально, его упрямство и максимализм разбивали всё наше здравомыслие. К концу недели Лазуриту стало заметно лучше, да и я почти поправился: рана зажила, дышалось нормально, а ребра болели только если их мучал своим ощупыванием Медведик. Ни к какому решению мы с Данькой не пришли, кроме того, что нужно идти на Кордон. Я не собирался уходить из Зоны. А он согласился со мной только в том, что надо хотя бы проведать мать. Всё время он усердно меня отвлекал, развлекал и провоцировал на чувства, от которых я бы хотел просто отречься.       Но как можно не любить, если любишь? Если не можешь оторвать взгляда от его движений, постоянно сдерживаешь желание прикоснуться, невольно улыбаешься в ответ на улыбку, и рядом просто спокойно и тепло. Не смотря ни на что. Временами мне казалось, что мы бы и правда справились. Что нам какой-то спокойный Большой мир после дикостей Зоны? Он внушал мне свою уверенность. Но я знал, что это неправильно, что нельзя этому потакать. И без Омона знал, но поскольку теперь он был неотрывно привязан к этой истории и связывал нас обоих, то я не мог забывать и не думать о нем. Как связывал, так и разделял, буквально непроницаемой стеной вставал, как только я его вспоминал. Но я сдерживал желание снова попытаться поссориться с Даней. Мне нужно было проконтролировать, что он благополучно вышел из Зоны. Это главное. А если вернётся? Ну, что ж, вряд ли он меня найдет, об этом я позабочусь. А не найдёт — так и уйдёт. В общем, опять я сбросил всё в туманное будущее, так как не знал, что делать в текущий момент. Тогда, с Омоном, это уже закончилось плохо. Но сейчас хотя бы нет врагов, кроме нас самих.       Когда все трое были более менее здоровы и готовы, мы собрались и отправились к бару. Там, конечно, сели выпить, разговорились снова, я зачем-то прицепился к Лазуриту, чтобы он уходил из «Наёмников». И он вроде не был против, но отвечал размыто. А потом намекнул, что у него теперь есть к ним дело чести. А там, где пьяный я ничего не сообразил, Шиповник додумался и даже подхватился и вцепился в плечо Лазурита с криками, чтобы ни за что не вздумал этого делать, иначе погибнет. Оказывается, ему пришло в голову отомстить Волкодаву за всю нашу историю. Вот делать человеку нечего. Я тоже начал переживать по поводу этого и уже прикинул, как провожу Даньку и сразу вернусь, найду этого рыцаря, надеюсь, успею спасти от безрассудных поступков. Чёткого плана у него пока не было, да и наши уговоры его вроде как убедили, но тревога у меня осталась.       Не смотря на убеждения Шиповника, мне было тревожно и неуютно идти к блокпосту военных, куда он уломал меня его проводить. Не страшно, но руки сами собой тянулись к оружию, а его лучше было вообще не брать. Но по Зоне и полметра без оружия нельзя пройти, даже на самом краю Кордона, и мы просто убрали автоматы за спину, чтобы не нервировать дозорных. Я старался не думать о том, что этой самой дорогой и на этот самый блокпост каждый раз проходил Омон. Может быть, каждый дозорный его здесь знал. Когда мы приблизились, они вскинули автоматы и взяли нас на прицелы. Мы показали пустые руки, мол, никаких подлян, и сбавили ход. Метров за пять солдат скомандовал нам стоять, и тут Шиповник меня в очередной раз удивил. Достал из нагрудного кармана красные корочки, из них ещё листок и протянул приближающемуся бойцу. Тот сразу опустил оружие, подошёл, всмотрелся. Потом удивленно уставился на Даню. Интересные у него были глаза, светло-серые с чётким чёрным контуром вокруг радужек, чем-то напоминали монолитовские, но слишком ясные и здоровые. Он перевел их на меня, нахмурился, но ничего не сказал, просто махнул рукой и отошёл с дороги.       — Дай-ка посмотреть, — попросил я.       Даня молча передал мне красную книжечку — российский военный билет, в который вложен командировочный лист. Черниченко Даниил Александрович; ему уже двадцать, оказывается, хотя для меня это всё равно ребёнок; город Москва… Моя выжранная Зоной память не сохранила даже места жительства, хотя, вспоминая историю с Омоном, я вспоминал и это, но теперь снова забыл. Только помню, что наверняка не русский, и даже не уверен, был ли когда-нибудь в России. Ну, тем лучше, скорее всего мы больше никогда не встретимся, даже если мне придёт в голову выйти отсюда. Дойдя до шлагбаума, я остановился. Дальше кончается Зона. И лучше мне черты не пересекать. Может глупые суеверия, а может сталкерское чутьё. В любом случае, гулять по блокпосту не хочу. Даня обернулся и недовольно посмотрел на меня, потом подошёл, ткнулся лбом в плечо.       — Ну почему ты не можешь просто пойти со мной?       — Не начинай, — попросил я.       Конечно, просто. Пойти, может, и просто, а дальше что? Я знаю, что дальше. Но не могу позволить. Тысячу раз переговорено. Он сжимает в пальцах мою куртку, я обнимаю его. Как же тяжело. Не хочется отпускать. Очередной момент, который я бы превратил в вечность, если бы мог. У меня в подсознании миллиард идей, как его здесь со мной оставить, но это зря, потому что достаточно одного слова — и он останется сам. Но так нельзя. Так просто нельзя поступать. У него вся жизнь впереди, я и так её испортил как мог. Пора это прекращать. Даня поднял голову и долго смотрел мне в глаза таким мрачным, решительным взглядом, что стало не по себе. А потом поцеловал. Нужно было и это остановить. Впереди, на блокпосту, я заметил офицера, идущего в нашу сторону. На нём была не броня, а обычная форма. На плечах под выглянувшим солнцем сверкнули золотом погоны. И я закрыл глаза, чтобы не видеть его. Я не мог оттолкнуть Даню, оборвать последнее прикосновение, этот мягкий, тёплый, но печальный конец.       Но конец, видимо, был только у меня в голове. Отстранившись, он снова уставился мне в глаза так, будто хотел навсегда впечатать мне в голову себя и свою любовь. Это он зря старался. Как будто я смогу это забыть и пережить. Кажется, больше никогда не отпустит. Да и сколько мне ещё в этой Зоне осталось…       — Не вздумай здесь умереть. — Металлическим голосом сказал он. — Я поступлю на службу и вернусь военсталом. Сразу найду тебя. Не знаю, сколько времени это займет, надеюсь, не больше месяца. Учти, я никому не поверю, если мне скажут, что ты погиб, я буду искать тебя, пока не умру сам.       — Что? — выдохнул я. — Ты с ума сошел?! Не смей! Ты!..       Он даже слушать меня не стал, отвернулся и перемахнул через шлагбаум. Вытянулся перед офицером, приветствуя его: «Здравия желаю, товарищ полковник!» Ни стыда, ни совести, и ведь знает, что командир всё видел. Полковник вяло махнул в ответ под козырек, что-то сказал ему, усмехнувшись, похлопал по плечу и указал, мол, нам туда. А сам притормозил, на ходу обернулся, ткнул в меня пальцем, а потом вниз — вроде как попросил оставаться на месте и ждать его. Не хватало ещё сейчас выхватить пиздеца от «батьки» за то, что попортил дитятко. Хотя, по правде, заслужил. Они скрылись за штабом. Неуютно было оказаться в компании пристальных взглядов вчерашних врагов.       Я достал сигареты, чтоб закурить нервы. Эти несчастные «враги» переключили внимание с меня на пачку, пришлось угостить. В принципе, я на это рассчитывал, сразу стало полегче, теперь почти друзья. Да и маски они поснимали, и сразу из суровых безликих воинов превратились в обычных пацанов. И за спасибо-пожалуйста сам собой завязался разговор. Они начали о Зоне расспрашивать, а это рассказывать можно бесконечно. Вернулся полковник, всех тут же сдуло на позиции. Мне стало от него не по себе. То ли дело в резком, непривычном запахе одеколона и чистой выглаженной форме и безоружности. То ли в выражении лица. То ли я заранее уловил его связь со всей историей и морально приготовился к очередному удару судьбы, которую так любит воспевать Данька. В общем, по всему было видно — полковник фигура значительная, но непонятно, белая или чёрная. Глаза у него хитрющие, раскосые, но не восточной формы, бледно-карие, слегка разнящихся оттенков. Короткие тёмные волосы, на висках седина, по возрасту, наверно, как я.       — Ну, здравствуй, Цезарь, — сказал он мне, умудрившись сделать это с таким издевательским выражением, что меня передёрнуло.       — Доброй Зоны, — ответил я, борясь с желанием отойти, чтобы он вышел ко мне из-за шлагбаума, условно нарисовавшего границу Зоны. Войдешь ты в Зону без оружия, как же. Так же, как я не хочу из неё выходить.       — Как жизнь? Как раны? — продолжая хитро улыбаться, спрашивал он.       — Не жалуюсь. Что вам нужно?       — Хочу предложить тебе работу.       — Вынужден отказаться.       — Что тебя вынуждает, интересно знать?       Тревога разыгралась уже не на шутку. Была она связана не столько с тем, какую угрозу он представлял. Ну, а что он может сделать? Арестует — пожалуйста, Омон этого и хотел. Убьёт — спасибо, сам я этого сделать не могу. Напрягало меня другое. Его манера. Постоянная улыбка и тихий спокойный голос. А ещё смуглая кожа, отметина шрама на лице, на скуле, нос тоже был сломан, но это почти незаметно. Стройная фигура, полная силы, прямая осанка. В общем, слишком много общего: он явно шёл тем же путем, что и Омон. Характер, конечно, другой, так и вижу в нем внутренний мрак, который постоянно выливается из глаз убийц, воспринимающих как данность свою работу. Военный, короче. Боевой офицер. Всё с ним ясно.       Поскольку я не ответил, пока размышлял о нём, да и просто не знал, что сказать и не хотел выдумывать, он продолжил.       — Будешь тут с нами как военный сталкер. Задания обычные, ничего сложного, высокой оплатой соблазнить не могу, но… если тебе мальчишка не безразличен, соглашайся. Он будет знать, что ты здесь, и успокоится. По крайней мере, не полезет в пекло, если сможет вернуться.       — Так сделайте, чтобы не смог. Зачем мне эта работа? Зачем я здесь вам? Вы не можете мне доверять.       — Затем, что это справедливо. Знаешь, какая редкость — опытный военный сталкер? Трудно обучить в короткий срок, да и кто сможет долго работать в Зоне?.. — рассуждал он, а потом резко уставился мне в глаза и, уже без всяких мягких улыбок, тихо, но железно сказал: — Ты убил его. Это будет справедливо.       — С чего вы взяли, что я его убил? — спросил я, догадываясь, что «Наёмники» пустили информацию по сталкерской сети.       — Видишь ли, он был моим близким другом. Не знаю, что у вас случилось, ты не похож на безумного убийцу. Ни Саня, ни Даня с таким бы не связались. Но тебя это не оправдывает. Убивать я тебя не стану, это не по закону и не по понятиям, выбор у тебя только между двумя зонами. Просто так ты отсюда не уйдёшь. Хотя, по правде сказать, я обещал Даньке тебя отпустить. Ну, что ж, как-нибудь разберусь с ним, я его с пеленок знаю. Но жалко ведь пацана, а? Давай по-хорошему.       Я лихорадочно соображал и пытался хотя бы оценить и осознать ситуацию, куда там уже искать выход. Его просто нет. Только близкого друга Омона мне не хватало, мало было собственных терзаний, так он мне хочет своей соли в раны понасыпать. Хотя что это меня вдруг испугала какая-то соль? Сам же хотел страдать и не забывать. Вот мне такую возможность и предоставили. Кто? Бог, судьба, Зона, случай? Я достал последнюю сигарету. Просто голова кругом, чёрт знает что. Брошу, наверное, курить. Назло себе. Чтобы добить окончательно. А ведь так спешил вернуться, там же где-то Лазурит со своей идиотской выдумкой… Но сейчас не до него, меня теперь не отпустят. Только если с заданием пошлют — так скорее бы тогда. В принципе, это полковник правильно придумал — если буду здесь, Даньке в Зону не придётся лезть. Я должен о нём подумать в первую очередь, а не о себе.       — Лучше бы вы его вообще сюда не пускали, — сказал я. — Ни до этого, ни в дальнейшем.       — Ну, — полковник улыбнулся, поджимая губы и провожая глазами стаю ворон. — Это всё-таки Сашин сын. Ты знаешь их обоих. Таким разве запретишь, если они что вздумают?       — Я думал, военные должны подчиняться приказам безоговорочно.       — Вот и будешь мне подчиняться, как он и его отец.       Полковник со своей лёгкой улыбкой смотрел на меня, ожидая ответа, но понимал, что я уже согласился. А я вдруг вспомнил слова Дани, что буду работать вместо его отца. Это что за мистерия такая? Или он заранее знал о планах полковника? Да нет, какие же планы, если он всерьез меня убивать шёл… Разобраться бы со всем наконец. Надо же было ввязаться в такую историю, и никак она не может окончиться, только больше путается. Даже представить не могу, что из этого выйдет, что со мной будет дальше. Никогда бы не подумал, что буду служить военным. Во имя отца, сына и чужого друга.