Во имя отца

      День был довольно неприятный: с утра подморозило, потом ливень зарядил стеной. У моего шлема отсырели фильтры, а дозиметр не унимался, да и ходить под дождями Зоны без защиты — гиблое дело. Я должен был вместе с отрядом добраться до ученых днем и вернуться к вечеру с заказом. Но дорогу размыло, можно сказать — размазало, разнесло во все стороны дождем и какими-то аномалиями. Мы попытались пройти это, но аномалии не пускали и попортили комбинезоны Чудя и Гестаса. Пришлось искать обходные пути, всё это затянулось, напали псевдопсы, еле разошлись миром с какими-то сталкерами. Положить бы их сразу, как говорится — нет человека, нет проблемы. Но я знал, что всё может обернуться как раз-таки наоборот. Убил не того человека — и проблем не оберешься. Даже после смерти умудряются заёбывать.       Под вечер мы только дошли: замерзшие, вымотанные и злые. Одно было хорошо — дождь прекратился, тучи быстро поредели, показав тусклое синее небо и яркий рыжий закат над горизонтом. Мы остановились перекурить у бункера, и я всё не мог оторваться от этого апельсинового солнца. Огоньки сигарет мелькали его брызгами. В тот раз мне почему-то приспичило взять и закурить ещё одну. Мой отряд ушел в бункер, все пятеро, потому что было очень холодно, а я остался досматривать закат и курить вторую.       Спустя несколько секунд шумная и громоздкая гермодверь снова открылась. Я обернулся. Был уверен, что это кто-то из своих. Но вышел сталкер в серо-зеленом камуфляжном бронекостюме, придерживая локтем шлем под рукой и на ходу застёгивая перчатки. Его короткие русые волосы мягко отливали светлым золотом. Я зацепился взглядом за шеврон на его рукаве. Триколор, эмблема какой-то там военной службы — не успел разглядеть, удивленно посмотрел на военстала, а он как раз обратил внимание на меня. От его взгляда передернуло, а, может быть, от холода. У него были светлые глаза, голубые, спокойные и очень добрые, хотя выглядел он довольно устало. Но взгляд притягивал. Он долго смотрел мне в глаза, потом перевел их на закат за моей спиной. Тлеющий фильтр обжег мне пальцы, я дернулся, тихо ругнувшись, и военный снова посмотрел на меня. Медленно выдохнул в воздух облако белого пара.       — Холодно сегодня, — сказал он, улыбаясь.       У него был тихий голос, такой обычный, но особенный. Совершенно незнакомый и чужой в Зоне, здесь такого не услышать — ласковый. Меня снова пробрала дрожь. Вправду холодно. Надо идти в бункер, а я тут торчу, каким-то военным сталкером любуюсь. Хотя встреча действительно странная, такие личности попадаются редко. Я попытался избавиться от этого странного оцепенения, но оно не спешило отпускать. Я еще соображал, отвечать ему или нет, надо оно мне — лишнее слово, потом скажут — спутался. С военными лучше не путаться, пристрелят сразу, как не сами вояки, так свои. А здесь мы стоим под камерой ученых. И хотя они обычно не треплются со всеми подряд о такой херне, рисковать не стоит. Странно то, что он вообще заговорил со мной.       Пока я думал, он взялся за шлем, и я в последний раз вцепился глазами в его лицо. Очень худое — кости, обтянутые тонкой смуглой кожей. Глубокие тени под скулами на впалых щеках. Полосы морщин на лбу, от глаз и у тонких губ. Шрамы и рубцы, нос дико переломан и черте как сросся. На правой скуле гематома, видимо шлем прибил от сильного удара. Блестящие светло-русые волосы. Стремно, конечно, если выхватывать детали, но в целом он производил впечатление красивого человека, не пустого, а мудрого, повидавшего жизнь и понимающего больше, чем другие. В частности, чем я. Это вызвало у меня смутную тревогу. А он ещё, как назло, снова обратился ко мне.       — Скажи, наёмник, сколько стоит жизнь?       Бросил взгляд и тут же скрыл его шлемом. Застегнул крепления. Я этот вопрос слышал не раз, и он меня конкретно достал. Мне о таком думать не хотелось. Как будто я в чем-то виноват. Будто ответ что-то изменит в мире или в моей работе. Наверное, этот вопрос был риторическим, и задал он его так, от хорошего настроения, но я ответил, пока он доставал винтовку из-за спины и проверял магазин.       — Как наёмник говорю — жизнь бесплатная.       — О как, — я уловил улыбку в его голосе даже сквозь репродукторы шлема. — А теперь скажи как нормальный человек.       — А что, наёмники ненормальные? — тут же вскинулся я.       Он посмотрел на меня сквозь стекло. В нём отражалось персиковое закатное небо, выражения глаз было не разглядеть, только неясные очертания. Думаю, по моему тону было ясно, что лучше не спорить. Но он спокойно и уверенно ответил:       — Ненормальные.       — Ты бессмертный? — я не стал тащить из-за спины винтовку и положил руку на рукоять пистолета.       Хотел достать сразу и ткнуть ему в лоб, с такого расстояния и шлем не поможет. Вот только у него в руках уже была винтовка, и он, вероятно, сумел бы меня опередить.       — Не злись, орёл. В Зоне нормальных нет.       — Я не орёл. Я Цезарь.       — Сочувствую.       — Да кончай борзить.       — Убьёшь меня? По привычке?       — Могу и убить.       — И что, легче станет? Поможет чему-то? Спасёт кого-то?       — Станет меньше на одного болтливого придурка.       — Хах, тогда убивай, это уважительная причина.       Он отсалютовал мне и пошел прочь. Я растерянно смотрел ему вслед. Вроде бы злился, а вроде о чем-то задумался. Сам не понял, о чем. Бывают же странные люди. Я развернулся, чтобы войти наконец в бункер, и едва успел увернуться от распахнувшейся двери. На пороге стоял Острый и смотрел на меня тёмным змеиным взглядом, застывшим и неприятным.       — Где пропал, командир? — прохрипел он.       Я только отмахнулся от него и вошел в бункер.       Вторая наша встреча с этим военным произошла на следующий день. Мы ввязались в перестрелку с псевдопсами на переходе, и с ними была какая-то дохуя умная пси-тварь. Мы и не заметили, что стреляем по клонам. Это было что-то из ряда вон, потому что у себя на Дикой территории мы уже насмотрелись такого, что уж пси-собаку распознали бы, и клонов от живых отличали. Решил всё снайперский выстрел. Стая вокруг внезапно исчезла, осталась только одна визжащая в стороне псина. Второй громогласный выстрел раскатился эхом по окрестностям озера, и собака заглохла. Мы все уже по привычке рассыпались по укрытиям.       Пойти бы посмотреть, что там за Робин Гуд такой, но здесь двоякая ситуация. С одной стороны он мог пострелять псов, просто чтобы нам помочь. Но так не бывает. Станет он ещё патроны тратить, разве только если ему от нас что-то надо. Например, дойти под прикрытием. Но, скорее всего, очередные перехватчики. Что-то они не торопятся. Несколько минут лежали. Чуйка всё-таки подсказывала, что дело особняк. Я уже открыл рот, чтобы послать Дисмаса и Острого проверить, но вместо этого подхватился сам и только бросил лежащему рядом Хрому, чтоб прикрыл. Мы обогнули холм и показались из-за кустов, ожидаемо встретив направленный на нас ствол.       — Привет, наёмник, — сказал вчерашний военстал, я узнал его мягкий голос и серый костюм.       — Ты? — удивился я. — И что тебе надо?       — Винтовку пристреливал, — засмеялся он и медленно начал опускать оружие, внимательно наблюдая за мной. Я задержался, но тоже опустил и кивнул Хрому.       — И что? — спросил я.       — Не годится. Шумная. — Он кивнул на валяющуюся в траве модификацию Мосинки. — А бьет неплохо.       — Так чего ты хочешь?       — Ничего я не хочу. Нашел винтовку, проверил на собаках. Или вам очень нравилось по аномалиям от клонов бегать? Тогда прости.       — Я должен благодарить тебя или что?       — Ты ничего мне не должен.       — Ты давно в Зоне?       — Шесть недель. Но я не здешний.       — Это заметно. Ты понимаешь, что я не повернусь к тебе спиной?       — Я мог убить вас всех минуту назад. Но я не убиваю без причин.       Звучало это обвинительно. Ну и долго ты проживёшь, не убивая в Зоне всех подряд? Не ты, так они тебя. Я уже пожалел, что полез смотреть и вляпался в эту дурацкую ситуацию. Что теперь с ним делать? Прибить, да и дело с концом. Мало ли, с кем он связан, у военных постоянно мутные дела со всеми по очереди. Но. Такое бывает крайне редко, но — мне жаль убивать такого человека. Он мне вчера не то чтобы понравился, но произвел впечатление достойной личности. А то, что он нездешний, не сталкер — у него на лбу написано, даже по голосу слышно. И, значит, скоро Зона его вытравит, как инородное тело. Или расщепит на атомы и растворит в себе. Так бывает со всеми, кто не хочет играть по правилам и пытается устанавливать свои. Мне очень не хочется этого делать. Но я по привычке уже снова поднимаю винтовку.       — Стреляй, — говорит он, и я вдруг с удивлением слышу его смех. И, прежде чем достаточно поднять оружие и нажать на спуск, успеваю подумать — псих.       Дальнейшее молниеносно: смазанное движение, досада промаха, которую я ощущаю, когда уже вдавливаю спуск, и короткая очередь из трех пуль влетает в куст с покрученными листьями. Этот военный резко ушел вниз и в сторону, а потом внезапно рванулся вперед и мимо меня, рядом грохнул выстрел винтовки Хрома, тут же за ним удар, явно по шлему, и Хром тяжело повалился на траву. Я, конечно, не стоял и не ждал. Как только заметил, что промазал, бросился в сторону и развернулся. И когда Хром упал, я уже стрелял на опережение, рискуя попасть и в напарника, но был уверен, что этот псих его прикончил, не смотря на заявление «не убиваю без причин». Что ему стоит придумать причину? В конце концов, мы первые подняли оружие. Но я не попал ни в лежащего без чувств Хрома, ни в быстрого военного. Слишком быстрый. Точно какие-то артефакты при себе таскает. Шесть недель в Зоне. Как он жив-здоров до сих пор?       Его выстрелы из пистолета заставили меня снова уклоняться в сторону, я психанул и зарядил наискось длинной очередью. Слишком близко. Я должен был его срезать. Но он, видимо, предвидел, успел уйти вниз и в следующую секунду схватил мою винтовку и поднял вверх. В мой шлем под челюстью уперлось дуло его пистолета. У меня от этой скорости перехватило дыхание. Костюм у него, конечно, не тяжелый, но все-таки это броня. Могу себе представить, как он двигается без него. Я бы на это посмотрел, но, похоже, меня сейчас прибьют. Или нет. Вижу сквозь стекло шлема его глаза. Спокойные, светлые. Хотя это еще ни о чем не говорит. Тут в траве застонал Хром, я скосил глаза на него. Не убил, значит. Хром держался за голову, ругался и пытался найти свое оружие. Ну да, конечно, так его тебе и оставили прямо в руках.       — Ты понял, Цезарь? — заговорил военный. — Ты думаешь, ты сильный? На любую силу найдется управа.       — Чего ты хочешь?       — У меня здесь дела. И я не хочу ползать червем по грязи и прятаться от вас по норам, а тем более отчитываться за каждый выстрел. Твои братья мешают мне. Передай им, чтобы оставили в покое. Я вам не враг и не противник. Но если это продолжится — у меня есть инструкция устранять все помехи. Ясно выражаюсь?       — И ради этого спектакля ты меня сюда затащил?       — А ты бы послушал, если бы я просто попросил?       Я промолчал. Может быть и послушал бы, а может и нет, зависит от настроения. Но обычно о таких просьбах докладывают верхам, а там церемониться не станут, прикажут прибить борзого, и дело с концом. Он что, специально вчера мне подвернулся у бункера и произвел такое впечатление, чтобы я теперь послушал его и не захотел убивать? Как-то хреново всё получается, потому что я и правда не хочу этого делать. Он мог бы вырезать всех, кто ему мешает, но он, рискуя, предупредил, попросил по-человечески, насколько позволяют обстоятельства. И эти его чистые глаза… Это не по правилам, так нельзя, но я действительно не стану доносить и просто договорюсь, чтобы его не трогали. У меня хватит авторитета. И к начальству не побегут, потому что я сам от него недалеко. И как этот чертов военный так удачно всё устроил… Первая встреча казалась абсолютно случайной.       — Как ты это сделал? — спросил я, не сдержав любопытства.       — Я следую за удачей. Бог всё видит и никому не желает смерти. Нас свела судьба вчера, и не зря. Я понял, что ты меня послушаешь.       — Бог? — усмехнулся я. — Где ты в Зоне бога нашел?       — Он везде.       В следующую секунду он резко развернулся, не выпуская меня. В спину бронежилета ударилось несколько выстрелов, толкнув нас, что мы еле устояли. Легкие взорвались болью, я едва мог дышать. Вот же сволочь. А это мои на подмогу примчались. Ну, ещё повоюем. Я бы снова подумал, если бы не они, но такого опасного противника оставлять нельзя. Даже если он просит мира. Я отклонился назад, услышал щелчок взведения курка его пистолета, и с размаху врезал своим шлемом по его забралу. С хрустом разбилось стекло. Прочное, гад, я и сам приложился так, что кровь носом пошла. Он пошатнулся, но устоял и досадливо качнул головой. Пара выстрелов мимо меня, под самым ухом, оглушая, и его голос в другое ухо.       — Прикажи не стрелять. Я дважды просить не стану. Следующая пуля твоя. Потом уложу остальных.       — Не стрелять! — крикнул я. — Мужики, мир! У нас переговоры.       — Если еще один «орёл» выстрелит в мою сторону, буду считать договор разорванным и начну подрезать всех без предупреждения. Счастливо тебе, император. Берегись ножей.       Он резко оттолкнул меня, пронзив своим взглядом, и затерялся в ветках кустов. Я выдохнул, отпустил винтовку в траву. Снял шлем, утёр платком кровь. Зараза. Вроде и бесит до невозможности, а вроде у меня такое настроение хорошее и даже облегчение. Как это легко, оказывается, когда никто не умер. Вроде кажется — нет человека, нет проблемы… А если нет проблемы, и всё в порядке, оказывается, ещё лучше. Хотя что это я тут радуюсь непонятно чему. У меня из-за этого миротворца проблем будет достаточно. Но какой же он, мать его… Конечно, сейчас его голос не был таким ласковым, но сам он был спокойным и мягким, и доброта эта никуда не делась, и я видел по его глазам, не смотря на все угрозы, что он не хочет убивать и постарается избежать этого. Зачем? Какая ему разница, он военный, у него есть все разрешения. В Зоне в принципе никто никому не указ, а у него вообще официальное положение. Помешал кто миссии — на тот свет. Ангельские у него глаза, чистые, как небо весной…       — Слышь, Цезарь, это че за дела? — подошел ко мне Гестас.       — Запомнили его? — спросил я и сплюнул кровь.       — Ну.       — Так вот не трогайте. Не стреляйте. Вообще не видьте, нет его для вас, поняли?       — Чего так?       — Так надо.       Из-за этих внезапных событий я был на взводе и недостаточно внимательно следил за обстановкой. Хорошо, братва начеку. Пока я сотый раз прокручивал в голове всё произошедшее и думал, верно ли поступил, и что из этого может выйти, на пути нам подвернулись очередные придурки. Предлагали продать им груз или сдохнуть. Я бросил своим, чтоб разобрались, и какое-то время они перегавкивались и торговались. А потом меня из моего замыкания вывел Острый, тихо рыкнувший из-за плеча, мол, их больше, и они сейчас договорятся. Я подошел к командиру и отозвал его на пару слов, попутно оглядывая кусты на предмет засады. Уже распаленный спором с Гестасом, сталкер приготовился было спорить и с моими условиями. Но мои условия вошли ему лезвием в горло под защитный шлем. Со стороны стрекотнули несколько выстрелов. Я быстро вынул нож и оттолкнул его, чтоб не брызнуло на экипировку, но это же артерия, всё равно брызнуло.       Утерев нож тряпкой, я вернул его в чехол и за спиной пальцами показал своим, что засада на месте. Вопрос только — почему не бросаются? Верно оценили расстановку сил? Ну, могли бы и вступиться за своих, всем скопом, может, продержались бы дольше. Хотя какой в этом смысл? Сейчас они сидят и думают, что я их не заметил. А я внутренне прокручиваю в голове слова этого военного психа: «Я не убиваю без причин». Разворачиваюсь, иду прочь, мои уже впереди, на дороге, болтают о чем-то. Впереди Хром, за ним Чудь. Позади Дисмас медленно бредёт вперёд, внушает. Гестас, примкнув к нему спиной, пятится задом, держа под прицелом заросли, и отвечает на слова брата грубым смехом. Острого не видать. Когда мы отдаляемся метров на тридцать — взрыв, шумно охнула и посыпалась с крон прошлогодняя листва. Надорванный крик, выстрелы, Гестас и Дисмас бросаются на подмогу. Мы замираем и ждем. Хром нервно теребит карман и косится на меня — хочет закурить, но знает, что я этого не терплю. В Зоне — внимание. Сам бы сейчас накурился, но не здесь. Впереди, вон, аномалии, да ещё зверье сейчас нашу резню почует. А он не убивает без причин…       Небо мрачно хмурилось и ворчало громом, давило тяжело клубящимися тучами. Было одновременно душно, как перед грозой, но пахло свежо. Я снял шлем, пока мы стояли — в нём было жарко, от этого невыносимо болел разбитый нос, трудно было дышать, да ещё ушибленные лёгкие ныли. Что-то я не рад, что так быстро обошлось. Всё как обычно, и это ещё малой кровью, никто из своих не пострадал, враги не устраивали сцен и умирали быстро и спокойно. Хотя Острый там их лупанул гранатой и напичкал осколками, а потом с братьями пару минут бегал добивал выживших и удирающих. Ну так никто их не заставлял к нам лезть с угрозами. Может, и можно было договориться, они не кидались сразу в стрельбу, но это долго и не факт, что хорошо закончилось бы. Они могли психануть первыми, и тогда покалечили бы нас. Короче, на войне как на войне. И что мне тогда так паршиво? Невольно оборачиваюсь и смотрю на запад, оттуда летит длинный разобщенный поток воронья, держась крюком в облет одного места. А кто-то ещё не верит в воздушные аномалии. Мол, вояки летают, а были бы аномалии — не летали бы. Летать-то они летают, вот только падают. Да, не все, кому-то везет. Но в Зоне упавших вертушек хватает. Военные… Где они такие берутся, эти военные?       О чем я, блядь, думаю? Сдался мне этот военный. Лучше вообще о нём забыть. Проблемы, возможно, ещё будут, но с ними по ходу разберусь. Все они только учить и горазды. Прожил бы с моё в Зоне, посмотрел бы я, что она из его принципов бы вывернула. Не убивает он без причин. Как будто причину найти — проблема. Так, ладно. Надо успокоиться и забить. Не люблю накручивать себя без повода. Но так мерзко и досадливо мне от убийств никогда не было. Ещё и кровью замарался. Дисмас, Гестас и Острый вышли из кустов, тихо огрызаясь друг на друга. У Гестаса руки в крови по самые локти. Мешками лишними нагрузились, снарягой, дотащить бы теперь до базы. Дикая территория — тот ещё террариум. Хотя наши там следят, подчищают пути и, если что, выйдут на подмогу. Надо поскорее возвращаться, пока ещё кто не позарился на заказ. И курить хочется нещадно.       Оторвав наконец себя от запада и посторонних мыслей, я надел шлем, вышел вперёд и сконцентрировался на дороге. За мной пошли обычным строем, я это слышал по голосам — прямо за плечом Хром, за ним Чудь, Дисмас и Гестас смотрят по сторонам, Острый замыкает. Добрались до базы голодные и довольные, хотя по пути пришлось ещё шугануть каких-то бродяг. Наконец-то можно спокойно курить. Мои сгоняли к начальству и получили оплату задания, и у нас теперь был хороший ужин — перепало похлёбки, потом сели бухать. Гестас не закусывал принципиально, но почему-то усердно пытался нарезать нам колбасы. Она была дубовой, а его нож не шибко острым. И мы потешались с него, пока не отвлеклись на запевшего внезапно Дисмаса. Мне было просто хорошо, хотя я не напивался прям в дрова, и периодически мысли возвращали меня к тому военсталу. Но дома всегда хорошо, а я так здесь привык, что реально был как дома. Даже старой жизни не хотелось вспоминать.       На следующий день, когда я уже и сам позабыл о нём и меня больше волновал список текущих заданий, чем какие-то там сталкеры, моя братва вдруг припомнила этот инцидент. Было утро, я, как обычно, занимался на турниках во дворе за домом. Хром и Острый тоже, хоть и без особого энтузиазма. Первый больше курил, а второй смотрел на скачущие вдоль забора «электры». А мне нравилось заниматься, приятно чувствовать в себе силу и твердость мышц, а не дряблый холодец. Заявившийся Чудь попытался отжаться, но так и растянулся на пузе к пятому разу и мог заснуть, если бы Острый не принялся его пинать и тихо материть. Потом пришли Дисмас и Гестас. И пока Дисмас честно старался дотянуть до перекладины свою тощую костлявую тушку, Гестас подошел ко мне и начал дорываться.       — Слышь, командир… — прокуренным рыком начал он.       — Ну чё тебе ещё? — огрызнулся я, заранее раздражаясь, потому что у него все неприятные разговоры с этого начинаются. Нормальные и приятные он начинает с шутливого «начальник» или «эй, брат».       — Как это тебя вчера тот вояка нагнул?       — Я щас тебя нагну! — психанул я и схватил его за шею, рванув в сторону турника и остановившись в последний момент, когда до удара оставалась пара сантиметров.       — Да тихо, тихо! — заорал он, отбиваясь от меня руками. — Я ж просто так спросил! Че ты его отпустил, а? Чё он обещал?       — Чё надо, — отрезал я. — Растрепал уже?       — Та не, ты ж не велел.       — Вот и правильно. Знаю я его. Нехуй хороших людей трогать.       — Понял. Только больно вы странно встретились.       — Ты там был, что ли, когда мы встречались?       — Не, но слышал…       — Нет, так и молчи. Не узнали мы друг друга.       — А-а, — протянул он, недоверчиво щуря на меня хитрые черные цыганьи глаза. — Так что ж, и другим скажешь за него?       — Скажу.       — Служили вместе?       — Гестас, отъебись. Не веришь мне, вали в другой отряд. Мне и одному хорошо было. Хотя бы отчитываться не приходилось перед каждой тварью.       — Да ладно, Цезарь. Ты ж старшой, дело твое. Я только не хочу потом к стенке мордой встать возле тебя.       — Не бойся. Если кому и придется отвечать, то исключительно за собственные подвиги.       Мой ответ ему не особо понравился, судя по нахмуренной темной морде, но он всё-таки отстал. После тренировки и завтрака я снова углубился в поиски задания. Прямо сейчас, после предыдущей миссии, никому не захочется никуда идти, но у меня свои претензии к заданиям, поэтому искать надо заранее. Иногда можно договориться о сроках, иногда приходится сразу выходить. Зато я почти всегда срываю самые большие выплаты. Сейчас у меня была другая претензия. Подумал, постоял над новичками, которые с горем пополам отмыли мою разгрузку и брюки от крови. И приспичило мне взять такое задание, которое обошлось бы без убийств. Но информационный канал «Наёмников» это еще та скотобойня. «5000 руб за смерть такого-то», «10000 руб за такого-то», «3к$ за инфу»… И тут я зацепился за эту инфу и крепко задумался. Деньги-то ого какие, доллары. Выбивание информации, конечно, предполагает наличие жизни у жертвы. Но в том состоянии, в каком они остаются после допроса, долго им в Зоне не прожить. Тут уж кто быстрее добежит — братва или мутанты. Но в случае с первыми всё равно в последствии догонит заражение крови.       В общем, от задания я так и не смог отказаться. Хотя задумался вечером, бросая всем уведомление, чтобы не трогали военного в серо-зеленой броне, тощего и быстрого, как зарница. И ну его нахуй, сдались мне чужие принципы. Он вообще нездешний, что он понимает? На следующий день мы отправились искать информатора. И вроде не до того, вроде всё как обычно, я отвлекся и был занят дорогой, поиском, слежкой, погоней, допросом… Я вспоминал его ясные добрые глаза и отворачивался от Гестаса, лупящего по морде этого мужика, в попытках выбить нужные сведения. Обычно я этим сам занимался, моим чертям разве что можно доверить? Гестас покалечит так, что тот говорить не сможет. Дисмас ничего не сможет добиться своими уговорами. Чудь будет нести и творить херню. Острый поиздевается, но так и не узнает того, что нужно. На Хрома вся надежда. Но он в этот раз с нами не пошёл. Видимо, вояка всё-таки сотрясение ему устроил. Да и мне, только моральное. Прямо не идёт из головы.       Черт знает сколько мы ковырялись с этим принципиальным сталкером. В конце концов, пришлось взять дело в свои руки и уговорить его. Обманом, шантажом и гвоздями в пальцах. Тогда у нас еще много проблем было с возвращением, потому что назрел выброс. Потом разошлись мутанты, в общем, еле добрались. Несколько дней прошло, а я всё вспоминал военного и вообще не хотел ввязываться ни в какие задания. Через неделю мои начали разбредаться по своим делам, я их не держал. А там и сам решил выбраться. Начальство приказало казну подымать и объявило срочный и тотальный сбор артефактов. С этим я и пошел, куда глаза глядят. В одной руке пистолет, в другой детектор, и по всем встречным аномалиям.       Занесло меня в итоге на Янтарь. Переночевать решил в бункере учёных, поэтому шлялся по всей территории до самого вечера, но найти удалось за весь день всего пару незначительных штук. Когда стемнело, и надо было уже спешить к бункеру, я вдруг увидел дым костра. У края, у самой колючки, он поднимался светлым столбом из-за кустов и деревьев, наросших там особенно густо. Стало интересно, понесло посмотреть. На Янтаре обычно с кострами не сидят. Новички какие-то, что ли? На всякий случай я включил КПК и посмотрел на экран. Но точка не отображалась. Да, умно. А вот меня этот кто-то мог заметить, если у него есть какой-нибудь прибор обнаружения. И он заметил, хотя шел я очень тихо и осторожно.       — Стой, кто идет? — послышался голос того самого военстала.       — Цезарь, — ответил я и невольно запрокинул голову, уставившись в темнеющее небо на первые звёзды. Так и знал, что просто так он из моей жизни не исчезнет. И почему я вдруг до одури этому рад?       — А, это ты, наёмник, — металл в его голосе смягчился. — Что тебе нужно?       — Да так, привалы на Янтаре — редкое явление. Из интереса решил заглянуть.       — Отойди назад и обходи направо полукругом к самому забору. Потом медленно и тихо прямо ко мне.       — Растяжек нахуярил? — усмехнулся я, выполняя его инструкции.       — Ага.       Когда я приблизился, он вышел из зарослей, без брони, в одной легкой форме, с подкатанными рукавами. От него пахло дымом и теплом костра.       — Ну здравствуй, Цезарь, — он протянул мне руку.       Я удивился и тормознул. Потом всё-таки ответил и сжал его ладонь, запоздало вспомнив, что надо было снять перчатку. Он усмехнулся, развернулся и пошел обратно к огню.       — Странно тебе, да? Давно руки не подавали?       — Ну да. Тут как-то не принято.       — Не даром Зона отчуждения — человек человеку волк. И руки не пожмут, хоть и братья по оружию.       — Ну так, какие пожатия, когда руки обычно оружием и заняты?       — Оружие, — тихо бросил он так, будто ругнулся. — И вот так всегда. Либо оружие, либо человечность. Либо смерть, либо жизнь.       — И что? Обычные законы. Ты же военный, должен понимать.       Он сел у костра, скрестив ноги по-турецки, и задумчиво всмотрелся в огонь. Я заметил, что у него удивительно чистые ботинки — высокие, армейские, болотного цвета, ни засохшей грязи, ни царапин. Будто он не ходил этими дорогами, где вечно мокрое земляное месиво. Офицер, наверное, какой-нибудь, чистоплюй. Видали таких, к нам в глубинку обычные срочники не попадают. Бывает, контрактников шлют, но далеко они не доходят живыми. А всё больше таких вот спецов-одиночек. До этого я их лично не встречал, но о подвигах наслышан. Теперь вдвойне интересно. Я бросил рюкзак и оружие в траву и сел напротив. Ничего так место, уютное для Зоны, тем более ночной. С одной стороны колючка — у меня за спиной. С другой густые заросли — деревья и кусты тёмной стеной. И аномалий сейчас поблизости нет. Между нами полыхает небольшой костер, но жару от него хватает, чтобы отгонять холод.       — Законы я понимаю. — Продолжил он после этой паузы. — Дикие они, животные. Вот только животные грызутся и делят территории, чтобы выжить. А люди занимаются бессмысленным геноцидом.       — Ну, я не знаю, как там, на большой земле, с этим обстоят дела. Я не военный. А здесь каждый свою цель имеет.       — Какую? — усмехнулся он и поднял на меня взгляд. — Какая у тебя цель?       — Да обычная, я просто хочу жить. Не нуждаясь и не скучая.       — Получается?       — Ну, в общем, да.       Он прикусил губу и долго задумчиво смотрел на меня с какой-то ироничной насмешкой в глазах.       — Что? — не выдержал я.       — Мораль, — тихо сказал он своим ласковым голосом. — Есть она у тебя?       — Какая ещё мораль?       — Ты — подонок.       Я так и завис с открытым ртом. Настолько ахуел, что даже не взбесился и не обиделся. Хотя сердце забилось чаще, стало как-то тревожно. Так со мной никто не разговаривал. Помимо того, что оскорблять давно не рисковали, со мной не болтали и таким тоном: спокойным, тихим, домашним, но серьезным и немного грустным. Не обвиняющим и не разочарованным — он просто объяснил, донес очевидный факт. А для чего? Какое ему дело? Будто ему не всё равно, какой я. Какой-то левый сталкер, не помнящий внешнего мира. Зачем мы вообще сидим и разговариваем?       — И что? — спросил я, придя в себя, хотя тревога не отпускала.       — Как ты можешь так? Тебя развлекают убийства? У этих людей тоже были цели, жизни, чувства. Что, если убьют тебя?       — Да ничего, — усмехнулся я. — Никто не заплачет. А смерти я не боюсь.       — Если человек не боится смерти, для него есть что-то страшнее, чем смерть. — Заявил он, потянулся к куче веток и подбросил в огонь. Они были сыроваты и сильно дымили, так что за белым столбом я почти перестал его видеть на несколько минут.       — Я ничего не боюсь. Чего мне здесь бояться? На каждом шагу могут сожрать. Так и рехнуться можно, если бояться всего постоянно. Я уже своё отбоялся, — тут я указал на свою сплошную седину.       — Цезарь, — произнес он, разглядывая меня сквозь поредевшую пелену дыма.       — М?       — Боишься бедного, скучного, тягостного существования?       — О, да прекрати. Ничего я не боюсь. Меня устроит любое существование. Здесь тоже, знаешь ли, не курорт. Но какой смысл бедствовать и скучать…       — Если можно калечить и убивать, — перебил он. — Я видел твою работу. Да и в общем знаю, чем занимаются «Наёмники».       — Мою работу?       — Не напрягайся. Просто мимо шел. Никаких дел у меня к твоей кодле нет.       — Ну ладно. Ну и что?       — Что? Это с тобой что? Ты совсем потерял в себе человека? Ты понимаешь, что делаешь? Оглянись.       Меня его морали уже утомили и начали раздражать. Если бы не его ангельские глаза и красивый голос — мог прибить, чтоб не выкобеливался. Работу он мою видел. Чего его нашими дорогами носит? Вроде разошлись тогда. И это его — знаю… «Наёмники»… Что он там знает?       — Оглянусь и увижу Зону. И она скажет то же, что и всем: хочешь жить — стреляй. Хочешь есть — заработай. Хочешь заработать — выполняй заказ. Я только исполнитель, такой же, как ты. А совесть мне не впаривай, ею пусть заказчики мучаются.       — Мог бы собирать артефакты. Зона и заказчики ни при чем. Убийцей ты стал по своей воле.       — Артефакты, — хмыкнул я. — Много ты их видел за месяц здесь?       — Значит, мало тебя не устраивает. И твоё желание жить хорошо дороже человеческих жизней. Так получается?       Опять он меня завел в какой-то тупик, из которого только отступать в оправдания. Что за хуйня происходит? Зачем он всё это мне втирает? И, что самое поганое, из-за его тона я не могу разозлиться и психануть, а наоборот — внимаю это в себя, и уже кажется, что он прав, и… Что-то мне не хочется думать, насколько я в его глазах чудовищный человек.       — Это ты мне говоришь, служивый? — зарычал я. — У самого-то совести хватает? Или что, скажешь, не убивал? Не поверю, таких сюда не посылают одних. И я видел тебя в бою. Убийца пострашнее меня.       Он опустил взгляд и медленно вздохнул. После произнес раздельно, едва слышно:       — Я Родину защищал.       Тут я какое-то время не мог найти, что сказать. Может, стоило вообще уйти, но я уже понял, что долго не смогу забыть его. Хоть и выходит всё не очень приятно, уходить от него я не хочу. Больше, наверное, не увижу.       — В Чечне был? — спросил я просто так, вспомнив войну, которую он мог застать по возрасту.       — Был, — отозвался он.       — А потом?       — Потом разведка. Внешняя и внутренняя. Потом ОМОН. Теперь здесь.       — Ого. В каком же ты звании?       Я достал сигареты, протянул ему, но он мотнул головой и усмехнулся.       — В каком есть. Не положено распространяться.       — Ты уже достаточно распространился.       — Втираюсь в доверие, — продолжая улыбаться, сказал он.       — Как мне тебя звать?       — Как хочешь. У меня еще нет сталкерского позывного.       — Ты и не сталкер.       — А-а, — он поднял указательный палец. — В документах значится «Военный сталкер». Так и написано. Платят, правда, всё равно не очень. Но получше, чем в ОМОНе. Ну, я за деньгами и не гоняюсь. Теперь у меня выбора нет. Профессию в моем случае уже не сменить. Отставку не подписывают, черти…       В общем, слово за слово, и проболтали мы до самого рассвета. Он, продолжая рассуждать, одевался спокойно и неторопливо. Уверенные мягкие движения, как дома. Только дома не надевают броню… Я уже не слушал его, лишь смотрел и думал о своём. О чувствах, которые он у меня вызывал. «Удивительный человек» — вертелось у меня в голове, а сердце билось чаще, чем обычно. Какого-то черта я был просто беспричинно рад и одновременно расстроен тем, что вот сейчас мы разойдемся, и больше, наверно, не встретимся. Мне снова хотелось сжать его руку — теперь я не забуду снять перчатку. Надеюсь, мы всё-таки ещё увидимся. Действительно чувствую что-то сильное. Я в принципе эмоциональный человек, но такие мощные душевные порывы меня давно не трогали, очень давно. Даже не вспомню, когда такое было раньше. Я примерно понимаю, что это такое, но понимать мне почему-то не хочется, и я с трудом отрываю от него взгляд и смотрю в переливающееся жаром тление в прогоревшей куче кострища. Во мне сейчас так же переливаются чувства.       Отношусь к подобному нормально, здесь, в Зоне, другого не дано, женщин почти не увидишь, а если и есть, то обычно к моменту встречи уже с кем-то, и даже не одним. Я о них забыл, просто не воспринимал, даже не знаю, как бы отнесся, если вернусь за Периметр. Я ничего о них не помню. Здесь, в Зоне, у меня уже был парень, в плане того, что можно назвать отношениями, и было это вроде не так давно, а будто вечность назад. Был и случайный секс по минутной симпатии или взаимной выгоде, такое обычно случается в «100 рентгенах» при переглядках со всеми подряд за выпивкой. Но я ни разу не чувствовал ничего такого, что показалось мне особенным, как сейчас. И это меня не то чтобы напугало, но не понравилось, дурное предчувствие.       Я снова поднял глаза на военного. Он уже упаковал растяжки и проверял карманы разгрузки. Ответил мне своим светлым взглядом, улыбнулся глазами, от них тонкими лучами разбежались морщины. Мягкий и добрый в ласковых лучах розового солнца. И так тихо вокруг: ни рева мутантов, ни стрельбы, ничего. Даже показалось, будто мы не в Зоне, так она притихла. Небо розовое, персиковое, белые облака, на западе ещё светлая синева. Свежо и влажно пахнет травами. На секунду я вроде вспоминаю прошлую жизнь, яркой вспышкой, абсолютно всё, но только пытаюсь вцепиться в определенный момент — всё разом меркнет. Небо пачкает стая ворон, оглашая округу далёкими траурными криками. Он бросает на них взгляд, надевает рюкзак и подбирает оружие. Я поднимаюсь. За какие-то пару минут, которые я размышлял, расставание уже превращается из неприятности в трагедию. Слишком быстро — чувствую — слишком быстро для того, что можно назвать любовью, мы едва знакомы. Да и глупости это всё, нет никакой любви, тем более здесь, тем более у нас её быть не может. Но я не мог прекратить думать о нем всё это время. Думал, что это опасение по поводу его требований. Нет. Плевать на такие вещи. Это другое.       — Ну, бывай здоров, — улыбается он и протягивает руку.       Снимаю перчатку и сжимаю его теплую сухую ладонь, тонкую, в рабочих мозолях. Сердце бьется быстрее. Я не хочу его отпускать. Слишком быстро для таких чувств, но это Зона. Уже слышу стрельбу вдалеке. Это Зона, здесь всё вот так быстро, резко, как в последний раз. Никогда не знаешь, где последний шаг, вернешься или нет. Я давно не боюсь смерти, ни своей, ни чужой. Но теперь мысль о том, что я его больше не увижу, вызывает страх. И я сильнее сжимаю его ладонь. Он улыбается мне, будто понимает. И, я не хотел, но не смог сдержаться, всё-таки спросил:       — Увидимся ещё?       Он повел плечом и ответил:       — Как Бог даст. Всё может быть. У меня здесь пока хватает работы.       Я кивнул.       — Рад с тобой познакомиться, Омон, — говорю, на ходу наградив его кличкой. Эти его рассказы про ОМОН мне действительно хорошо запомнились. А ещё чуть не впервые, когда говорю эту фразу искренне и с чувством, что её слишком мало, чтобы выразить мою радость.       — Взаимно, — белозубо улыбается он, и мы разнимаем руки.       Как разошлись, так буквально в течении часа испортилась погода. Мне надо было еще поискать артефакты, но шляться под ливнем не хотелось, а судя по тучам — хлынет прилично. И я пошёл в бар, по пути заглядывая в аномалии. В общем-то, мои дальнейшие действия уже не имели никакого собственного смысла. Это было только ожидание. Мне даже сказали, что я стал сам не свой. Наверное, потому что сидел вечерами за домом, курил и смотрел на мерцающие звезды в просветах между облаками. Надо было выполнять задания. Надо было быть собой. А я не хотел. Ещё не мог в полной мере перевернуть свой привычный взгляд на вещи, никаких особых эмоций у меня эти задания не вызывали. Мне просто не хотелось.       Мой отряд понял, что меня лучше не трогать, и как-то все распались, стали сами по себе. Начальство этого не оценило, вызвало меня на промывку мозгов. Это было ожидаемо, так что отгавкаться не составило особого труда. Нас оставили в покое, но предупредили, что если не будут выполняться прямые приказы — долго в командирах я не продержусь. В общем мне и не нужно было в командиры, но раз уже, то слететь будет не круто. Гордость пострадает. Задуматься-то я задумался, а с другой стороны не хотелось что-то менять. Мало ли всяких праведников. Почему я им так впечатлился, будто он мне что-то уникальное раскрыл? У него своя концепция, у меня своя.       Но я просто не могу прекратить вспоминать его. Всё: голос, слова, взгляд, улыбку, прикосновение. И не смотря на то, что он мне говорил, рядом с ним я чувствовал что-то такое домашнее, уютное, забывал о Зоне. Об этой мрачной сырой заброшенности, в которой без конца творится какая-то страшная дичь. Я привык к ней, для меня она уже не страшная. А он из той, внешней и безопасной жизни, положительный, адекватный. С его стороны все мы здесь крысы в клетке, грыземся за всё подряд. Ну, а как иначе? Законы здесь такие. Я поначалу тоже был нездешний. Тоже каких-то моралей придерживался. А потом понял, что так долго не протяну. Пришлось принять правила Зоны. А уж свою мораль она мне навязала быстро.       Короче, пребывал я в полной растерянности и понимал только одно — мне надо с ним поговорить. Не знаю, о чем, вопросы задавать не хочу, не школьник, а он не учитель, тем более моложе меня. Хотя, в нашем возрасте пара лет роли не играет. Да и вообще в любом возрасте значение имеет не количество лет, а количество пережитых событий и собранный опыт. И тут пришел прямой приказ от начальства, которого я так не хотел. И ладно бы что-то взять-принести послали, так нет — зачистить переход, занятый бандитами. Вот им делать нечего — переходы около наших территорий занимать. Смертники. Перебили мы их, как положено было, и пошли к ученым на Янтарь, нужно было забрать партию боеприпасов. Велел я своим забирать и валить, а сам не сдержался и пошел по Янтарю бродить — авось найду его? Не нашел.       Уже надеяться перестал, когда наконец встретились снова. Случайно. День был невообразимый. С самого утра творилось не пойми что. Меня послали на Агропром поговорить с информатором. На рассвете было пасмурно и глухо облачно. Пока дошел за несколько часов, тучи успели разлететься, небо ослепляло синевой, а солнце нагревало броню. А информатора сожрали снорки. Увидел это издалека в бинокль и задумался. Конечно, надо достать КПК, но воевать со снорками не хочется. И толку с него, если там нужной инфы может не быть, а если есть, он так запаролен, что хер кто вскроет. Но я наёмник, и задание должен выполнить, так что выбора нет. Присобачил к винтовке оптику, отошел подальше, нашел место получше, пострелял мутантов. Половина разбежалась по округе, и, пока шел, припугивал их пистолетными выстрелами, чтоб не приближались. А то им очень хотелось. Забрал КПК и побрел назад к переходу.       Пока возился со снорками, снова слетелись тучи и пустился дождь. Но солнце уходило в ту сторону, где небо ещё было чистым. Когда я подходил к переходу, а для этого нужно было спуститься в овраг, солнце опустилось ниже и вышло из-за туч. Я как раз выпутался из веток упавшего поперек оврага дерева, которое лежало над ним как мост. И буквально ослеп от радужного сияния, которое солнце швырнуло мне прямо в глаза, разбив на спектры в каплях дождя, сползающих по окулярам шлема. Пока я стирал воду со стёкол и пытался отвернуться от солнца, меня неожиданно с ревом сшибла с ног какая-то тварь. Сердце с перепугу перевернулось вверх дном, а мозг еще не понял, кто, что и откуда, а руки уже перехватили винтовку и отбивались прикладом. Кровосос, мать его. Откуда-то прямо сверху защелкали приглушенные выстрелы. Мутант отстал от меня, ушел в невидимость и пропал. Я быстро стянул шлем, так хоть солнце по толстым стеклам не разливается, но всё равно слепит и бросает на всё резкие контрасты, а ещё этот дождь по глазам…       Передо мной с поваленного дерева спрыгнул сталкер в легком бронекостюме. Узнал я его не сразу, в прошлый раз на нем была броня потяжелее, как доспех, а это так, несерьезно. На лице респиратор и темные очки, на голове только капюшон. Зато шевроны те же, и движения, тощий, легкий и слишком быстрый. Руки он мне подать не успел, я поднялся сам, тут же обводя прицелом округу. Кровосос где-то здесь, и не факт, что один. Военный выпустил винтовку, она повисла на ремне под рукой, и быстро достал пистолет и нож.       — Откуда ты взялся? — сказал он с непонятной интонацией, респиратор слишком искажал голос. — Я хотел их переждать, они меня не заметили.       — Подошли бы ближе — почуяли. — Ответил я, бегая глазами по округе и пытаясь уловить хоть какое-нибудь движение.       — Ладно. Их вроде четверо. Ничего страшного.       — Ты раньше с кровососами встречался?       — Да было дело. Загоняли меня на Милитари. На семерых налетел.       — Бля, вот он! — крикнул я и пустил короткую очередь.       Мутант заревел, размахивая щупальцами, я шарахнулся назад и хотел оттолкнуть Омона от опасного расстояния, но он мгновенно увернулся от моей руки и рванулся вперед.       — Прикрывай!       Я даже рта раскрыть не успел. Он два раза выстрелил в голову кровососа, одновременно отбивая ногой его бросок вперед. Развернулся и отмахнулся ножом от следующего, который даже из невидимости не вышел, я сам его не успел заметить. Рукой остановил удар мощной лапы и уложил так же — два в голову, почти в упор. Этот тоже повалился, но рев не стихал, носился вокруг нас. Пару раз я попытался выстрелить на звук, но это ничего не дало. Солнце сияло и ослепляло, дождь моросил мелкий и густой, и в небе над оврагом переливались едва заметные радуги. Следующий кровосос явно сделал выводы из гибели товарищей, усердно старался сохранять невидимость, постоянно дергался из стороны в сторону и припадал вниз. Омон понял, что стрельба по невидимой мишени результата не даст, и отбивался от него ножом. Я пытался уложить мутанта одиночными, но не видел его, он даже тени не отбрасывал, и приходилось осторожничать с каждым выстрелом, чтоб не задеть Омона.       Не знающему со стороны, наверное, странно было бы наблюдать мужика, активно борющегося непонятно с чем, шарахающегося от невидимых ударов. Но я драку с кровососом вижу не впервые, поэтому мне не смешно. Мне страшно. Мало кто рискнет лезть с ними в ближний бой. Но тут на меня налетела еще одна тварь, и стало не до солдата. Поганые человекоподобные твари. Он сразу вцепился лапами в мою винтовку и пытался выдрать её, а я орал благим матом и лупил его ногой, попадая через раз по невидимому телу. Потом бросил это дело, потянул со всей силы на себя и отпустил. Монстр не удержался и попятился назад, а я быстро выхватил пистолет и выстрелял в него больше половины магазина, пока он не проявился и не упал. Я сразу бросился к Омону, потому что пока возился со своей напастью, услышал между ревом резкий трескучий рывок ткани — явно когти кровососа. Но Омон тоже справился и как раз уложил гада к своим ногам. Я еле успел затормозить в последнюю секунду. А он среагировал молниеносно, развернулся и двинул мне раскаленным дулом пистолета прямо в лоб, подпирая эту руку второй, в которой был зажат окровавленный нож.       — Прости, — выдохнул он сквозь фильтры. — Что ж ты так бросаешься, как кровосос.       — Да услышал, как он тебя рванул, — я потёр горящую ссадину на лбу, рассматривая рваную ткань на груди его брони и болтающуюся на нитках половину жесткого воротника.       — Я в норме. Тихо.       Мы прислушались к Зоне и с минуту стояли, оглядываясь. Вокруг продолжал шелестеть дождь, пригревало и ярко сияло солнце, опускаясь к холму. Радуга в небе стала четче и ярче. И так же радужно отливали на холмах гравитационные аномалии. Вроде бы всё спокойно. Но на всякий случай мы, держась на стреме и прикрывая друг друга, отошли оттуда подальше, пересекли переход и отошли от него вдоль колючки на сотню метров.       — Ну, а теперь — добрый день, — сказал он, снял очки и опустил респиратор.       Потом снял перчатку и протянул мне руку. Меня прямо распирало от радости, еле сдержал слишком открытую улыбку, сжимая его горячую ладонь. А ведь думал, что уже не встретимся. А тут даже биться вместе довелось. Солнце золотило его загорелое лицо, переполосованное отпечатком респиратора.       — Куда идешь? — спросил я.       — К ученым.       Он улыбался и спокойно смотрел на меня, а я не мог придумать, что еще сказать, лишь бы задержать этот момент. Уже забыл все вопросы, которые собирался ему задавать. Зато снова обратил внимание, что рядом с ним Зона как-то перестает быть Зоной, а превращается в обычную загородную местность, разве что покрытую полосой препятствий. Солнце, вон, светит как обычно, и даже радуги… Ну и кровососы.       — Красиво сегодня, — в конце концов сказал я.       — Да, прекрасно, — тихо ответил он, оглядывая Янтарь, раскинувшийся внизу. — Но тебе разве не хочется домой?       — Домой? — удивился я.       Позади около озера затарахтела стрельба. Я обернулся и наблюдал, как отряд сталкеров косит прущих на них зомби. Домой. Что я там забыл? Вот именно, что забыл. Так давно о нем не вспоминал, что уже, наверное, и не получится вспомнить всё. Да и желания нет. Раньше, когда уставал, или когда было особенно паршиво, ещё подумывал, но меня постоянно что-то отвлекало. Зона так и делает — сталкеры у неё быстро прошлую жизнь забывают. Но я как-то не жалею. Слишком привык здесь, нет желания уходить в никуда и заниматься непонятно чем.       — Нет, — ответил я ему. — Мне здесь нормально.       — Странные вы все.       Он бросил рюкзак на траву и сел, опершись о столб. Что-то не торопится он к ученым. Или ждет, пока я от него отвяжусь?       — Садись, что стоишь, — сказал он мне. — Отсюда увидим, как солнце сядет.       Удивление тормознуло мою реакцию. Это меня что, только что пригласили посмотреть на закат? И это сделал он? Человек, о котором я столько думал, что мне уже кажется, будто мы знакомы чуть не год. Бросив груз, я сел рядом с ним, и мы продолжили тему погоды, которая перешла на Зону в общем, и тут мы начали спорить. Я считал, что Зона влияет на всё и всех, даже сводит людей с ума. А Омон говорил, что здесь просто беззаконие, и люди распускаются от вседозволенности. Пока мы спорили, я заметил, насколько мы разные. В принципе оно было и без того очевидно. Но это просто лед и пламя. Он всегда тихо и мягко объяснял свое мнение, доброжелательно улыбаясь и глядя на меня таким спокойным взглядом, что я, засмотревшись на прозрачность его глаз, забывал, что хотел сказать. Вот я так спокойно спорить не умею, чуть что не так — повышаю голос, сверкаю глазами и яро доказываю, не особо фильтруя базар.       Дождь незаметно кончился. Солнце разбухло и накренилось к самому горизонту. Мы наконец прекратили свои словесные баталии и молча смотрели на него. Точнее, Омон задумчиво глядел туда, неуловимо медленно теряя улыбку с лица, озаренного янтарным закатом. А я рассматривал его, потому что солнце надоело мне за минуту. Закат это, конечно, красиво. Но смотрящий в закат принципиальный до святости спецназовец — красивее в миллион раз. У меня в голове как тяжелое теплое море перекатывались волнами мысли о нём, какой он невообразимо прекрасный, все его слова, с которыми я спорил, но в конце концов соглашался. И о том, что я чувствую, оно всё сильнее и заполняет меня, кружит голову и сжимает сердце. И о том, что, конечно, ничего не будет. Даже говорить ему ничего не стоит. Он меня пошлет. Дальше меня понесло в представление эпической истории моей великой платонической любви к нему, но это был совсем уж какой-то детский сад. Я взял себя под контроль и попытался забить. Я давно не мальчишка для таких фантазий, да и он слишком взрослый и серьезный человек. И наверняка есть семья. Но спрашивать не рискнул. Вдруг подтвердит? Обручального кольца на руке нет, но это ничего не значит, кто же в Зону с кольцом пойдёт?       Когда солнце село, мы поднялись и собрались идти. Он даже был не против, чтобы я его проводил до бункера ученых, раз уж захотел. Только поинтересовался, успею ли я вернуться к себе до темноты. Забавно слышать такую заботу, но так приятно. Меньше всего мне хотелось расставаться с ним. По пути вспомнили недавнюю битву с кровососами и долго веселились по этому поводу. Вроде ничего смешного не было, но мы что-то нашли. Нам просто было хорошо. И в Зоне стоял крепкий и радостный запах грядущей весны.       По пути назад я, конечно, раз за разом прокручивал всё в голове. И понял, что раз он остался ночевать в бункере ученых, то утром он оттуда выйдет. Неважно куда — на задание или домой, у меня будет возможность снова его увидеть. Хотя бы на пять минут. Тут на меня в не менее радостном настрое вылетела стая слепых псов, я полосовал по ним очередями, отступая назад и отбрасывал ногами самых шустрых. Броня тяжелая, зато черта с два эти твари её прокусят. В принципе, благодаря тренировкам и постоянным вылазкам, я привык к весу костюма и почти не страдаю от него, хоть и устаю под вечер прямо-таки смертельно. Но привык и к усталости. Когда полегло больше половины стаи, псы бросили меня и умчались в густеющие сумерки.       Дотащившись до базы, я чуть не забыл отдать КПК начальнику и отмахнулся от всех его вопросов. Сказал, мол, сожрали информатора мутанты, и всё, сделал что мог. Скомандовал новобранцам почистить комбез и привести в порядок оружие. И, наскоро затолкавшись ужином, завалился спать, уставший и счастливый, выставив будильник на полтора часа до рассвета. Не успел заснуть, как он тут же зазвенел и заставил подняться. Выползать не хотелось ужасно, но чувства оказались сильнее. Я быстро поел и помчался на Янтарь. Когда добрался до бункера, солнце еще не встало, только-только темнота рассеялась. Даже не стал останавливаться и курить, на ходу снял шлем и сразу влетел внутрь. И нос к носу столкнулся с Омоном. Он посмотрел на меня напряженно и слегка удивленно.       — Чё, не рад? — усмехнулся я, мысленно проклиная себя за идиотские выходки.       — Доброе утро, — ответил он. — Что ты так рано?       — Доброе. Боялся не успеть.       В его глазах читался вопрос, мол, не успеть куда? Но он его не задавал, видимо, не хотел лезть в мои дела, если я по заданию. А я задумался, стоит ли ломать тут свою комедию. В конце концов, не стоит забывать, что он военный, может и пристрелить, если что заподозрит. Но это вряд ли. Это не в его духе. Он скорее попросит меня оставить его в покое, и уж если я не прекращу, тогда даже не убьёт — ранит. Мне не хочется ни о чем думать и ничего понимать, мне хочется просто обнять его, вцепиться руками и прочувствовать, потому что тянет, очень сильно, переполняет выше крыши.       — Куда ты сейчас? — наконец спросил он.       — Куда угодно. Мне нужны артефакты, — придумал я.       — Артефакты? — как-то растерянно, но скорее недоверчиво переспросил он.       — Точно. Бюджет поднимаем, с самого утра гоняют, никто на месте не сидит.       — А… Ну, хотя бы не головы собираете, и то ладно, — усмехнулся он. — Хотя Бог его знает, из чего там все эти «Медузы» и «Звезды» получаются.       — А ты куда?       — Мне кажется, ты меня преследуешь, — продолжая улыбаться, сказал он.       — Есть немного, — не стал спорить я. — Ты мне нравишься. Здесь не встретишь таких.       — Каких?       — Ну… Положительно принципиальных. Добрых и открытых. И культурных, что немаловажно.       Он тихо засмеялся и кивнул на дверь позади меня. Мы вышли в Зону, и он сразу, не оглядываясь, направился в сторону Агропрома, на ходу надевая респиратор.       — Что это ты без шлема? А ну как шальная пуля? — спросил я.       — Лучше пуля, чем псина. После встречи с некоторыми товарищами типа таких, которые нас вчера съесть хотели, я понял, что шлем — гиблое дело. Во всяком случае, для меня. Привык видеть и слышать врага раньше, чем он обнаружит меня. А среди людей у меня врагов нет.       — Ты со всеми так же решил проблему содружества, как со мной?       — Нет, с другими получилось просто прийти и договориться.       — Даже с бандитами?       — Частично. Они народ разобщенный, все какими-то отдельными формированиями. И каждый свое чудит. Не бегать же мне по всем паханам.       С досадой подумал, что мы хуже каких-то бандитов. К нам никто не может просто так прийти и о чем-то договориться. Да и с большей частью народа Зоны были такие войны, что нашего брата каждая собака презирает и боится. Раньше я был вполне доволен этим, даже гордился. Сам «Долг» в нашу сторону нос не сует и не рискует придираться, они просто делают вид, что нас нет, что бы мы ни творили. Хотя если откровенно полезть на их территорию и в их дела, тогда, конечно, поднимут хай. Но мы в Зоне, можно сказать, на её стороне, как отдельный вид мутантов. Потому что убиваем всех, кто под задание попадет. Логично, что святых никто бы заказывать не стал. Заказали — значит натворил что-то или может натворить, например, убить заказчика. Так что здесь ещё неизвестно, благо мы делаем или худо. Но как мне вчера сказал Омон: «Не ты жизнь дал, не тебе отнимать».       — Что ты посмурнел, а? — спросил он, обернувшись ко мне.       Посмотрел в его ясные глаза и ещё больше огорчился. Мне показалось, что он ни меня, ни всю Зону всерьез не воспринимает. Да он даже не боится ничего. Так спокойно обо всем говорит. Для него это просто очередная миссия, как Чечня или та же служба в ОМОНе. Везде своя среда — там горы, там город, народ, а тут — аномалии, зверье. Что ему эти мутанты с его подготовкой? Он, наверно, сначала детально изучил всё в теории, с ветеранами-военсталами пообщался, пришел сюда уже зная всё и разбираясь на практике прямо на лету. Зона у него просто работа. Не жизнь. И меня он воспринимает не серьёзнее, чем тех кровососов. Очередная помеха.       — Я по-твоему совсем плохой человек? — спросил я.       — Нет. Ты хороший человек. Просто с пути сошёл.       — Я стольких убил, что уже не отмолишься.       — Лишь бы раскаялся, — совсем тихо сказал он.       — Я даже не уверен, есть ли вообще этот Бог.       — Никто не уверен. Дело не в Боге, дело в тебе. Пойми, что каждый достоин жизни. Вспомни каждого убитого. Раскайся. Сожалей. И не делай больше зла.       — Да я всех уже не вспомню, — сказал я и перехватил его тяжёлый взгляд.       — Можешь не помнить всех лично, но покайся за каждого.       Он это говорил, а я не просто слушал — я внимал и понимал, что действительно пойду и начну выворачивать из себя раскаяние. Никогда не относился серьезно к религии и к людям с такими нравоучениями. Возможно, потому что у них это выглядело убого, они и Бога своего боялись, и вспоминали о нем только когда очень страшно. А Омон ничего не боится, он просто несёт в себе свет, добро, силу, как архангел. Снова меня накрыло чувствами, я едва сдержался, чтобы не схватить его за руку. Нет, действительно со мной что-то невероятное происходит. С ним я сам не свой, забываю о гордости, гоноре, возрасте, обо всем. Превращаюсь в подростка, восприимчивого и порывистого.       Снова пустился дождь. Мы шли краем Агропрома, размытым и грязным ещё со вчерашнего, земля буквально плескалась под ногами, лужи по щиколотку с перемешанной грязью. Мне всё равно — я иду прямо, ботинки достаточно высокие и не промокают. А перепачкаются — есть кому отмыть, люблю пользоваться привилегиями командира. Омон лужи и грязь обходит, движения у него быстрые, лёгкие и точные, как у кота. И пока он смотрит под ноги, чтоб не запачкаться болотом, я успеваю заметить впереди что-то в траве, в грязи, какие-то ошметки. Тут же хватаю его за руку и дергаю назад. Он сперва по привычке хватается за оружие, потом замечает и застывает, задумчиво глядя на фарш, в который аномалия превратила какого-то мутанта. «Мясорубка», чтоб её черти взяли, повезло ещё, что кто-то влетел, не то бы я и сам не заметил, она невидимая. А здесь и приме́т никаких: обычно по скошенной траве видно, если достаточно низко, а вообще нужно следить за детектором и на всякий случай руку вперед выставлять. Рукой еще можно что-то почувствовать, успеть одёрнуть и отойти. Или, по крайней мере, оторвёт только руку.       Омон обернулся и посмотрел на меня странным взглядом. Мурашки по спине побежали. Я отпустил его руку, открыто глянул ему в глаза и вопросительно поднял бровь. Он улыбнулся. И на секунду сам взял и сжал мою ладонь. Всё это происходило пару мгновений — быстро и легко, но я был настолько на нём зациклен, что проживал их слишком ярко. Эти добрые улыбающиеся глаза, шрамы на лице, прикосновение, тихий голос. Он сказал:       — Спасибо. Видишь, тебя мне Бог послал.       — Э-э… — я вернулся в реальность и собрался с мыслями. — Послал так уж послал. Скорее дьявол.       — Дьявол губит. Бог — спасает.       — Я тебя погублю, — выдохнул я. Он снова внимательно посмотрел мне в глаза.       — Я в это не верю.       Обогнув аномалию, мы пошли дальше медленнее и осторожнее. Меня взяло отчаяние, я четко понимал, что он не будет моим. И это даже хорошо, потому что умом я понимаю и сам не хочу его святость портить. Но с другой стороны — нет, хочу я этого намного сильнее. Такое святое всегда охота совратить с пути истинного. Но это не какой-нибудь пацан, ему не запудришь мозги, не запугаешь, не накачаешь наркотой… Взрослый самодостаточный мужик с твердым мировоззрением и принципами. Биться мне башкой в эти принципы, пока что-то первое не треснет. Ну ничего. Побьюсь. Я привык биться, по-другому жить не умею. Не добредя до перехода нам пришлось распрощаться — там ошивались долговцы, а с них станется слить кому-нибудь за лишнюю сотку инфу, что, мол, такой-то шляется с военным.       По пути на базу у меня испортилось настроение. И так угнетают расставания с ним, а тут еще задумался, что может быть дальше. И при любых раскладах выходило только удручающее ничего. Либо мы разругаемся, либо нет, но как бы там ни было, он уйдет. Он здесь, со мной, не останется. И почему тогда я здесь? Мог бы я уйти с ним? Нет. Даже передёрнуло от этой мысли. Слишком утвердилось суеверие, что, прижившись в Зоне, нельзя помышлять об уходе из нее. Глупости, но мне правда нечего делать за Периметром. И всё-таки ради него… Блядь, это я сильно размечтался, занесло так занесло. Да он никогда в жизни на это не согласится — пошлёт, ещё и врежет. Он же весь такой нормальный, святой. Чистый и непорочный. Ненавижу таких, откуда он взялся на мою голову, зачем я бегаю за ним, как это вообще произошло?       По базе я шел уже в гневе, глубоко затягиваясь сигаретой, отвечал на приветствия сквозь зубы и непроизвольно искал повод вызверить свою злость. Мне хотелось забыть о нём. Наплевать и больше не вспоминать, покончить с глупой беготней. И буквально в этот момент столкнулся в дверном проеме с мальчишкой-новичком. Я его только один раз видел, не знакомы даже. Он растерянно застыл на несколько секунд, вылупив на меня большие на тощем конопатом лице серо-зелёные глаза, а потом резко выпрямился, будто его током шарахнули, и заорал мне в лицо:       — Здравь жлаю, тварщ комдир!       — Ты ахуел? — спросил я. — Ты кто вообще?       — Виноват, — зажмурился он, потом посмотрел мне в глаза и несмело улыбнулся. — Я только со службы, там дрессировали хорошо, я… Меня зовут Рекрут. Простите, я пойду?       — Куда?       — Туда, — он кивнул в коридор позади меня, опустив взгляд и напряженно ссутулившись.       — Мне тебя пропускать? — прорычал я.       — Виноват! — он тут же шарахнулся в сторону.       Я вошёл в зал, но не дал ему проскользнуть мимо, схватил за плечо и впечатал в стену. Он испуганно вытаращился на меня.       — Слушай мою команду, — говорю, — бегом марш в душ. Не явишься ко мне через полчаса — пойдешь отсюда в Зону без снаряги и вообще без ничего. Понял?       — Так точно…       Его несчастный испуганный вид доставил мне удовольствие, я отпустил парня и пошел в свою комнату. Это же надо было, чтобы он мне так удачно попался. Ещё и военный. Сбросив броню, я взял чистый шмот и сам отправился в душ, в нашу «ветеранскую баню», до которой новичкам надо было ещё дослужиться, но удавалось это не всем. Никакая это, конечно, была не баня, просто там сидел полуслепой безногий Жив и подогревал на буржуйке воду. Обычно мне было лень сюда спускаться и ждать воды, да и сам Жив действовал как-то мрачно, напоминал, что такое может случиться с каждым в любой момент. Но сейчас приспичило приятных ощущений. Можно было взять с собой этого мальчишку, если бы не Жив. Здесь неплохо так, тепло, хоть и слишком душно. Ну да черт с ним, не заслужил пока.       После горячей воды мне стало повеселее, но злость никуда не делась, а это совместное состояние у меня самое страшное. Готов всех поубивать, и кто мне запретит? Но сейчас убивать не буду. Обойдутся, пусть страдают здесь. И хотелось вина. Хоть бы какого, здесь любое по невообразимой цене. Но на что мне ещё деньги, если не на собственные желания? Когда я наконец спокойно сел за стол в комнате и выпил первый стакан, пытаясь вообразить себе нормальный бокал и приличный кабинет вместо этой конуры, в дверь постучали. Я позволил войти, и Рекрут нехотя, неловко приоткрыл дверь, перешагнул порог и закрыл её за собой. Повернулся, глядя не на меня, а в пол, да так и застыл там. Меня эта застенчивость только больше забавила. Ещё сопротивляться начнет, будет весело. Лишь бы не орал слишком, этого я не люблю. Но не страшно — найду как заткнуть.       Зачем-то сейчас вспомнил Омона, взгляд его, доброту эту, свет. Кулаки сами собой сжались, ещё и сердце. Ненавижу всё вокруг, убил бы. Да кого? Себя? Не могу я так. Злой как демон, еще пацан этот так удачно попался, а не могу. То есть могу и хочу, но нет. И вот нахера я сейчас об этом думаю? Зачем мне чужие принципы? Я давно понял, что в этом мире не выгодно быть хорошим. Это никак не вознаграждается и не поощряется, только страдать будешь до самой смерти. Тем более в Зоне. Поэтому плевать на всяких святош, не по пути мне с такими. Я резко встал и подошел к пацану, он вжался спиной в дверь, не поднимая взгляда. Если бы я еще сам верил в то, что себе думаю. Я толкнул дверь так, что малый едва не навернулся, опираясь на неё, и вытолкнул его. Он бросил на меня испуганный вопросительный взгляд.       — Свободен, — сказал я. — И чтоб больше не лез под ноги командирам. Другие не пожалеют.       — Есть… То есть… Спасибо, товарищ к…       — Исчезни.       И закрыл дверь, повернул в замке ключ, сам привалился к ней спиной и тяжело вздохнул. Да, черта с два себя обманешь. Я же действительно его люблю. Правда слушал всё, что он говорил. Правда понял, насколько всё херово, и больше я не хочу быть сволочью. А что мне делать? Я хочу быть с ним, но этого не будет. Бросить, не попытавшись, тоже будет плохо. Знаю, что ни черта не выйдет, но пусть он мне сам скажет всё, что думает. Может, его слова и здесь меня отрезвят и… Что, я просто подойду и в лоб ему скажу, мол, хочу быть с тобой? Может ещё на колено встать и какое-нибудь артефактное кольцо подсунуть? Совсем идиотизм, но, если серьезно, иначе никак. Можно, конечно, ничего не говорить, а просто взять и… взять. Вот черт, о чем я думаю вообще? Это же Омон. Да я увижу его глаза, услышу его слова, что кого-то куда-то там бог послал, и всё это будет не в тему. Ненавижу подобную хуйню. Как я вообще умудрился подцепить эту любовь? Хуже болячки какой. И с этим я вернулся к столу и вину. Его терпкий кислый изюмный вкус напоминал мне прошлую жизнь. И, кажется, я даже что-то вспоминал, но после целой бутылки сморило, а на утро я не мог вспомнить ничего.       Зато я спохватился, что мне пришло в голову для начала завоевать расположение, якобы выразить свои чувства. Затея была глупая, но забавная: я хотел элементарно подарить цветы. Но прикол в том, что цветов в Зоне нет, только артефакты. «Каменный цветок», к примеру. Вряд ли он поймёт, что я имею в виду, но стоит такой букет неплохих денег, особенно если сбыть за Периметром, так что остаётся только собрать и заставить принять, а то ещё отказываться начнет.       Собравшись, я вышел из комнаты, заглянул к нашему барыге, подправил экипировку, взял пару неплохих пайков и спустился в цех. Снаружи лил дождь, громыхала гроза, пришлось остаться без тренировки, да и выход откладывался на неопределенное время. Но Омон тоже вряд ли станет лазить по Зоне в такую погоду, ничего не слышно и не видно, рискованно. Я люблю сидеть здесь, среди своих, в большой толпе. Обычно это весело, но сейчас меня напрягают все, а особенно мой отряд. Мало ли чего они придумать могут. Или просто заявится начальство и пошлет на задание. Но пока всё спокойно. Гестас и Острый яростно рубятся в карты и не трогают меня, Дисмас жалуется на несправедливость всего вокруг, Чудь периодически вставляет умозаключения, а Хром дремлет, просыпаясь и делая глоток из бутылки с пивом, обозревая всех вокруг хозяйским взглядом, потом устраивается поудобнее на тонком продавленном матрасе и снова засыпает, медленно опуская голову.       И тут я увидел Рекрута. Было скучно, да и сам бы я нужные артефакты искал долго. От моего оклика у него на лице отобразилось недовольное растерянное отчаяние, и он нехотя подошёл, пробравшись через развалившийся по всему залу народ. В такую погоду никому выходить не охота. Встал передо мной, ссутулившись и ежась от холода, сунул руки в карманы и прямо-таки со скорбью уставился в пол. Понабирают шпаны, толку от них… Сомневаюсь, что он справится, но моё дело поручить, а дальше уже его проблемы.       — Жить хочешь? — спросил я в шутку, но он понял, видимо, слишком серьезно.       — Что надо делать? — чуть не сквозь зубы процедил пацан.       — Уважать старших и не отвечать вопросом на вопрос.       — Виноват, исправлюсь.       — Хороший мальчик. Артефакты умеешь доставать?       — Ну, бывало дело, на Свалке много доставал, в окрестностях бара и тут поблизости, — оживился он, понимая, что ничего такого я не собираюсь с ним делать.       — Значит так, — говорю. — Мне нужны «Каменные цветы», чем больше, тем лучше. Две сотки штука, и никаких «но». Не будет за неделю хотя бы штук пять, я найду тебе другое применение.       — Что, прямо сейчас идти? — хмуро спросил он.       — Как хочешь.       Он тоскливо посмотрел на заколоченные окна, светящие полосами щелей. За ними шумел ливень, отдаленно раскатывался по тучам гром. Потом Рекрут неуверенно посмотрел на меня.       — Ты дурак? — спросил я. — Сказал же — неделя у тебя. Иди отсюда, не столби перед носом.       — Понял, — и поплелся он в дальний угол к таким же новичкам.       — Узнаю старого доброго Цезаря, — сказал Острый, тасуя колоду. — А то совсем оторвался от коллектива. Я только одного не догоню — на кой тебе столько «цветов»?       — Я, может, устал от вашего коллектива разбойничьего. С умными людьми на Янтаре общаюсь. Вот им и отнесу.       — С учеными, что ли? — спросил Хром, покосившись на меня одним глазом. — Велика элита.       — У меня, чтоб ты знал, тоже высшее образование имеется, — мрачно и явно с обидой сказал Острый.       — Ну и кто ж ты у нас, профессор гоп-стопа или кандидат наук бомжевания? — оскалился Гестас.       Острый послал его под дружный гогот товарищей. А я приметил бредущего в нашу сторону Грифа. Перехватил его темный, от природы скорбный, траурный взгляд, и понял, что покой закончился. Сейчас одарит распоряжением свыше. И он, конечно, одарил. Чей-то там отряд надо перехватить и уложить, пока они не добрались до цели и не испортили заказчику планы. Делать было нечего, это из тех самых поручений, о которых меня предупреждали. Отказаться — слететь с должности, а это всё равно что сразу уйти из банды. Я невольно огляделся, натыкаясь на знакомые взгляды и лица. Нет, я здесь дома. Я не могу уйти. И эта моя внезапная влюбленность того не стоит. Перебешусь, и пройдет. Он всё равно уйдет из Зоны. А мне здесь жить.       Выходить было велено как можно скорее, но мы ещё немного посидели, пока поутихла гроза. Зона была сизая, болотистая, размытая, водянистая, дождь ещё накрапывал. Тяжёлые чёрные тучи улетели, но небо не прояснилось, серая муть крутилась прямо над головой. В голове у меня тоже была какая-то невразумительная хренотень. То я вспоминал, что не хотел больше никого убивать, то радовался, что наконец представился случай оторваться и спустить все скопившиеся эмоции. Сделаю это, и всё, больше не смогу смотреть ему в глаза. Вообще больше не будет смысла продолжать с ним общаться. И это, может, правильно. Может, так и нужно, но не смогу. Не смогу вот так всё бросить и прекратить думать о нём. Поэтому я не должен выполнять это задание. Не должен убивать. Только что поделать? Отказаться поздно, остановить своих нельзя. Получат все. Нет, задание бросать нельзя. Придется изворачиваться на ходу.       И тут я приметил у одной «карусели» артефакт и тормознул его достать, послав своих идти дальше. Как на грех это оказался именно «Каменный цветок». Да еще ладный такой, не кривой, чуть светящий рыжими огненными лепестками, выбивающимися из округлого сплава, похожего на гранит — с мелкими вкраплениями светлых кристаллов. Гадость красивая и местами полезная, но радиоактивная. Грубит ткани и крепит броню до того, что пули буквально отскакивают, но если долго таскать, то потом пересушит слишком, броня крохкой станет. Так что лучший вариант — продать. Думаю, с этим он разберётся. Если мы вообще увидимся снова. Дурное предчувствие от этих мыслей.       Мужики о чем-то спорили, успевая и на Зону оглядываться, и друг на друга гавкать. Я не слушал их и продолжал напряженно размышлять, что же делать со своей ситуацией. Впереди был переход к Рыжему лесу, и мне показалось, будто там кто-то есть, хотя обычно его не занимают и не охраняют — позиция неудобная. Подняв бинокль, я увидел, до последнего не веря своим глазам, Омона. Я же его провожал, вроде бы, после задания. Думал, он домой на неделю-другую. Откуда? Но это наверняка он, хотя видел я его только пару секунд вполоборота, но кто ещё может ходить в глубине Зоны без тяжёлой брони? Второй человек был свободовцем, он пошел дальше по дороге. А Омон свернул, кажется, перед забором и пропал среди деревьев. У меня сердце колотилось до боли, я даже остановился. Мои прекратили ругаться и остановились вокруг.       — Чё там, командир? — тихо спросил Гестас.       — «Свобода» — ответил я, гадая, что же делать.       — И чё?       Бежать за Омоном будет глупо, у него же наверняка задание. Но на своё задание тоже не желаю идти. Чёрт возьми. Ещё и свои: что с ними делать? Я хочу к нему, и больше ничего.       — И ничё. Вперёд, за дорогой смотрите. Я проверю ситуацию.       Достал КПК, хотя ситуация со «Свободой» меня волновала мало — даже если он не один, на нас нападать не станут. Я хотел посмотреть, что КПК скажет мне по поводу Омона. И он, конечно, ничего не сказал. Зато я увидел красные точки поблизости — какие-то враги. Мои успели пройти вперед на пару шагов. Решение нашло меня само собой, неожиданно и непредвиденно. С того места, где были точки, послышалась стрельба. Ничего не видно сквозь заросли, но пули летят во все концы. Несколько веток обломилось позади нас по другую сторону дороги. И пока мои обернулись и бросились в укрытия, я тоже бросился, на ходу достал пистолет и, задержав дыхание, с провалившимся от ужаса сердцем, оттянув руку как можно дальше, нажал на спуск, прострелив вторую руку выше сгиба локтя.       И облегченно выдохнул, потому что вроде не задел кость, пуля прошла вскользь, как я и хотел, однако так шибанула ударной волной, что в первую секунду показалось, будто руку оторвало. В овраге, куда я влетел, тут же распластавшись на земле, с дикими визгами здоровые крысиные волки бросились сначала прочь, а потом на меня. Так что мне было не до руки, хотя я, честно сказать, был немного не в себе, в каком-то подобии шока. Отстрелявшись от паршивых крыс, я кое-как дрожащей рукой затянул над раной турникет, вколол всё что положено, туго перебинтовал рану поверх порванной ткани. Мужики тоже что-то там постреливали, ругаясь на все лады, а когда стихла и внешняя стрельба, заросли зашевелились. С хрустом ломая длинные стебли, ко мне приполз Чудь.       — Ты че, командир, как ты?       — Ничего, вскользь, жить буду. Вы потише, там враг был, это не «Свобода».       — Бля, а че теперь делать-то? Как с тобой?       — Нормально со мной. Обратно пойду, что делать. А вы — вперед, осторожно только, чтоб ни во что не влезли. Уйдет отряд — Волкодав башку снимет.       — Ладно. Ты давай, командир, держись.       — И вам удачи.       Они оставили мне бутылку воды и скрылись в зарослях канавы. Несколько минут я слушал этот шум и треск, глотал воду, потому что ранения — мерзкое дело, организм скоро переконоебит не по-детски. Руку било пульсацией, боль по всем мышцам разлилась. Совсем рехнулся. Что я ему скажу сейчас? Да похуй. Просто увижу и рад буду. А там пусть хоть пристрелит. Прождав для верности, пока мои отойдут достаточно далеко, я выбрался из канавы и направился в ту сторону, где скрылся Омон. Да, найдешь одного спеца в целой роще с предполагаемым врагом поблизости. Бродил я там медленно, не отлипая от прицела, стараясь не шуметь. Мои тихие движения заглушали вопли ворон и шум аномалий. В воздухе клубился желтоватой пылью разворошённый выстрелами жгучий пух. И тут я набрел на четыре трупа. Это были бандиты. Любопытно, это их Омон пострелял или кто? Какие у него, интересно, были причины? Просто так ведь он не убивает. Черта с два я его здесь найду. И паршиво так, в башке мутно, в глазах темнеет, тошнит.       Но я не из таких, которые быстро сдаются. Спустя два часа я нашел его около перехода на Янтарь. Там целой толпой шлялись зомби, и Омон ждал удачного момента проскользнуть мимо них, укрывшись за камнями и кустами. Увидел я его, опять-таки, случайно. Облазил всю округу и шёл вдоль колючки с той стороны, с какой его было видно. Совсем немного. Если бы к тому моменту я не снял шлем, окуляры которого немного урезают обзор, а он не двинулся — мог не заметить. Поскольку я не был уверен, что это он, пришлось и тут подкрадываться с винтовкой впереди себя. Но даже когда узнал — из интереса подбирался очень тихо. Он так внимательно следил за передвижениями зомби, к тому же там постреливали сталкеры. Я медленно наклонился к нему. От него пахнет дымом костра, пеной для бритья и немного одеколоном.       — Ты начинаешь меня напрягать, — тихо сказал он.       — Заметил меня всё-таки.       — Не заметил бы — не дал знак.       — Это был знак?       — Ну, ты же здесь.       Он повернулся ко мне, задел скулой мою, тут же отстранился и опёрся спиной на камни. Меня от этого секундного касания мурашки пробрали. Я выпрямился и смотрел на него сверху вниз, сдерживая порыв прямо сейчас броситься и признаться, выплеснуть всё неистовое чувство. Даже о плохом самочувствии забыл напрочь. А он смотрел на меня напряженно, сидя обманчиво расслабленно. Одна рука находилась около ножа, другая — на пистолете. Да, плохо выходит: только вчера он понял, что я его преследую, и вот сегодня снова. Но у меня хотя бы есть отговорка. Я был на задании и просто возвращаюсь из-за ранения.       — Зачем же ты дал мне этот знак? — спросил я, потому что он продолжал молчать.       — Я тебе доверяю.       — С чего это?       Он улыбнулся и опустил глаза. Мне в тот момент на самом деле плевать было на формальности. Я просто был счастлив видеть его и быть рядом. Бросил рюкзак и оружие, опустился в траву перед ним.       — Что с рукой? — спросил он.       — Шальная. Пустяки. Это не ты бандитов на севере положил?       Омон вдруг резко отнял руки от своего оружия и сцепил в замок, обхватив колено.       — Я положил. Не смогли договориться.       — Да, дряни по Зоне много шляется. Ты куда теперь?       — Да как обычно — на Янтарь.       Тут он снова поднял на меня взгляд, улыбнувшись, и я буквально забылся. Какие же у него глаза добрые, светлые, чистые. Сердце так и вырывается.       — У меня есть для тебя кое-что, — вспомнил я об артефакте.       — Да? — удивленно усмехнулся он. — Что?       Я отстегнул от рюкзака контейнер и положил перед ним. Омон открыл его и восхищенно выдохнул. Не знаю, изображал ли он это из вежливости — не велика находка для бывалого сталкера «Каменный цветок», хотя этот действительно особо удачный. Так и светится огненными прожилками на ровных гранитовых лепестках.       — Штука, наверное, дорогая, — он серьезно посмотрел на меня.       — Пустяки, — махнул рукой я. — Здесь много не дадут. Ты же бываешь за Периметром, попробуй там найти покупателя.       — Нет, я не…       — Откажешься — обидишь.       Он смущенно улыбнулся и осторожно дотронулся до «Цветка».       — Спасибо, Цезарь. Что я могу для тебя сделать?       — Мне достаточно твоих знаков. Я просто рад тебя видеть.       Дальше заговорили о погоде и на прочие нейтральные темы. Я спросил, что там за Периметром, а это если не вечная тема, то однозначно широкая. Пошло-поехало: экономика, политика, курс доллара и всё в таком ключе. Но в итоге мы сбились на спор о том, что главное в жизни и как должны жить люди. Я говорил, что жить надо в удовольствие и стараться не делать зла, а он говорил, что жить надо праведно и делать добро. Спорили мы аж до крика, потому что я не мог согласиться, что категорически от всего на свете воздерживаться — правильно. Жизнь дана для радости, а не для хождения мимо неё с постной миной. А он меня контратаковал цитатами из «Закона Божия», причем на старославянском языке, параллельно объясняя суть. И говорил так, черт его возьми, что слова буквально пробивали насквозь. Я просто не мог не верить и не вникать, но всё равно стоял на своём. Верить-то верил и понимал, но всерьез воспринимать ещё не научился. Привык жить по-своему и кардинально отличные понятия казались дикими и бессмысленными. Это я ему и прокричал. А Омон заорал в ответ, что всё горе на земле от того, что она такими, как я, эгоистами полнится. И тут-то на нас набросилась стая псевдопсов. Докричались на всю Зону.       До того момента я не жалел, что поранился ради встречи с ним. Но когда пришлось быстро реагировать и биться, рана мне сильно аукнулась, боль долбила до оглушения даже через обезболивающее, двигаться было сложно, в глазах вспыхивали тёмные пятна. Благо рядом оказались большие валуны, кое-как мы взобрались на них и перестреляли псов, отбивая ногами самых прыгучих тварей. После этого мои силы иссякли окончательно, стало дико холодно, одна больная рука казалась горячей. Видел я только темноту, из-за чего казалось, что уже наступила ночь, а вроде только светло было. Не помню, как спустился с камней, что Омон мне говорил, в ушах слишком шумело и гудело. Прояснилось немного, когда он осторожно разматывал бинты на моей ране.       — Ты здесь? — спросил он, внимательно заглядывая мне в глаза.       — Да, — прохрипел я.       — Пей, — он отстегнул от пояса флягу и приложил к моим губам.       — Спасибо, но я эту воду уже видеть не могу.       — Ничего. Видеть не надо, надо пить. У тебя, вон, кровь льется.       Я только вздохнул и невольно улыбнулся. Знал бы он, ради чего льется эта кровь.       — Что довольный такой? — спросил Омон, продолжая разматывать мокрый от крови бинт и поглядывая на меня с неуловимой улыбкой.       — Да ничего. Красивый ты.       — Я? — засмеялся он. — Ну ты даёшь.       — Правду говорю.       — Правду-неправду, а сейчас неприятно будет. Терпи и не отключайся, а то я тебя не откачаю. Я боец, а не военврач. Понял? Говори со мной.       — Понял, понял.       — Скажи мне, откуда ты взялся здесь сегодня?       — За Рыжий лес шёл с отрядом, пока пулю не словил. А с этим, сам видишь…       Дальше я задохнулся от боли, потому что он отодрал от раны прилипшую повязку. У меня снова стемнело в глазах, но я что-то ещё пытался отвечать, хотя не разбирал его вопросов, проваливаясь куда-то во тьму. Потом выныривал обратно, успевал уловить его напряженный взгляд, прозрачные глаза, хмурые складки между бровями… Темнота, резкая боль, всё мутное и тошнотное, и сил нет, что тела совсем не чувствую. Какой же я придурок. Какое-то время он возился с моей раной, промывал, перевязывал, что-то колол, потом снова заставил меня пить воду. Ярче всего я запомнил момент, когда зрение прояснилось, и он, наклонившись надо мной, снова смотрел в глаза, мне всё еще было очень холодно, и я ощутил у себя на щеке его тёплую ладонь. Мне было плохо, но я такое счастье почувствовал, что готов был и умереть в тот момент — не жалко было бы.       — Там стрелять перестали. На Янтаре. Зомби пока не вижу. Нужно идти. Слышишь меня? Нужно к учёным.       — Да ладно, я и так…       — Нет. Идём к ученым. Я сейчас быстро разведаю ближнюю обстановку. Приходи в себя. И воду пей.       Пока он разведывал, я попытался встать. Было тяжело, но кое-как, держась за камни, получилось. Голову давило беспощадно, я с трудом различал окружающее сквозь темноту перед глазами, к тому же действительно уже темнело, сгущались сумерки. Споткнувшись о собачью тушу, я едва удержался на ногах, но несколько шагов сделал и пришёл к выводу, что не всё так плохо. Ходить могу, в голове проясняется постепенно, сил практически нет, но где не хватает сил, там дотащит воля. Он вернулся, сказал, что поблизости спокойно и на Янтарь попасть можно, дальше стреляют, но надо идти. Заговорили о ранениях. Я как услышал всё, что с ним приключалось, так просто обалдел и удивлялся, как он вообще ещё жив и так двигается. Удача, наверное, его не оставляет по жизни. В него и стреляли сколько раз, и с ножом кидались, и осколками било, и ожоги… Рассказывал он это не героически и не хвастаясь, а напротив, в том ключе, мол, я хорошо держусь и вот даже идти могу, столько крови потеряв, а у него сразу шок, пять минут адреналина и долгая отключка, потом с трудом в чувства приводят. Но мне было всё равно, я им только больше восхищался. Сколько с ним ужасов происходило, тем более он тяжелее их переносит, а всё равно не бросил службу, продолжал работать, Родину свою защищать. Вот это — человек с душой, с великими целями. Не то что я — моя хата с краю, и всё.       Весь Янтарь был завален трупами, вкупе с моим полуобморочным состоянием и вечерней темнотой это оставляло впечатление прогулки по аду. Омон ещё ударился в воспоминания о Чечне, и мне представлялось вокруг побоище в долине среди гор, правда там вряд ли приходилось обходить аномалии. И вряд ли покойники, расстрелянные в мясо, пытались встать, а некоторым это даже удавалось. Последний очаг полыхал стрельбой прямо вокруг бункера. Я предложил забить и просто найти укрытие, например то, у забора, за кустами, где мы в первый раз сидели. Но Омон категорически заявил, что будем прорываться, велел мне не лезть под огонь, вскинул винтовку и пошел вперёд, выстреливая их в головы почти в упор, уклоняясь от стрельбы сталкеров, летящей от бункера в нашу сторону. Я, конечно, просто стоять не стал, левая рука уже почти не слушалась, а одной стрелять неудобно даже из пистолета. Но в упор не промахнешься, а мы пробивались через зомби буквально вплотную. Они были заняты стреляющими в них сталкерами и не успевали реагировать на нас.       — Господи, откуда такая чертовщина, — вздохнул Омон, втаскивая за руку в укрытие, потому что у меня снова стемнело в глазах, и я немного потерялся.       Мы помогли сталкерам дострелять последних напирающих мертвяков. Ну, помог скорее Омон, а я сидел в укрытии с другими ранеными и по мере сил пытался помочь им. Когда попали в бункер, стало ясно, что остаться там на ночь не выйдет. Раненые были везде, даже в коридоре, и в разных состояниях. Лаборанты и медики носились среди них с инструментами, инъекциями и артефактами. Поглядел я на это всё и предложил просто свалить. Выбора особого не было. Взяли у них воды и вышли. Омон предложил проводить меня до базы, но я отказался. После недолгих размышлений, в ходе которых я успел выкурить пару сигарет, а он зарядить магазины патронами, решили мы всё-таки идти в тот закуток у забора. Это рядом, мутанты пока распуганы стреляниной, а когда повылазят, то будет не до нас, они пойдут трупы жрать. Была идея добраться до базы сталкеров на Агропроме, но это далековато, да ещё ночью и без сил.       Дотащились за полчаса. Я бы и так рухнул, и хоть живьем меня жрите, хотя чуйка подсказывала, что здесь действительно хорошее безопасное место. Но Омон был слишком осторожным и всё-таки поставил растяжки, пока я разводил костер. Потом мы вспомнили, что весь день ничего не ели, и поделились пайками. На случай внезапных задушевных посиделок у меня даже была небольшая фляжка с коньяком — на самые особые случаи, какие бывали очень редко, и я уже совсем о ней позабыл, сейчас только и вспомнил. На мое удивление Омона уговаривать особо не пришлось. У меня закрутились коварные мысли о том, чтобы его споить и… Но здесь и сейчас был явно не тот случай. Мы ещё немного поболтали, начал брать сон. Повалились рядом, как сидели, и почти сразу уснули.       На утро я проснулся, сжимая его руку. Оттого и проснулся, что почувствовал его движение. Он тоже проснулся буквально в тот момент, повел ладонью, я её тут же отпустил, он повернулся и, щурясь спросонья, посмотрел на меня. А я пытался вспомнить, когда же успел взять его руку. Когда ложились — точно не трогал, ночью вроде не просыпался. Во сне, что ли? Во всяком случае, он мне по этому поводу ничего не сказал, только «доброе утро». Интересно, он замечает, как я на него смотрю, или по мне не очень видно? Потому что сейчас рассматриваю его, сонного, такого худого, в этих боевых шрамах, и мне больше ничего в жизни не надо. Хочется только провести по ним пальцами. Недалеко вдруг раздался рык, перешедший в вой и оборвавшийся визгом и рыком в несколько глоток. Омон тут же распахнул глаза. В них сузились зрачки, от которых расходились тонкие бледно-голубые лепестки, как у астр. И радужки стали совсем светлые. Он перевёл взгляд на меня, сердце так и зашлось, и я невольно улыбнулся.       — Что ты улыбаешься? Вставать надо. Ты как себя чувствуешь?       — Жить буду, — ответил я.       Вот зря он мне об этом напомнил. Только сел, так закружилась голова и сразу неистово разболелась рука, ощущение было, будто она вся затекла. Пришлось сразу колоть обезбол, не то я бы завыл. Помимо этого тошнило, сушило, от слабости шатало даже сидя. Проходили уже такое, ничего, справимся. Главное чтоб инфекция не схватила и рана не загноилась. Как мне вообще пришло в голову такое вытворить? Давно пуль не ловил, забыл, какая это мерзкая гадость. А ну как мышца не восстановится? Побегаю я тогда в боях, черта с два. Омон взял бинокль и затерялся в зарослях. Вернулся через несколько минут с охапкой веток, задумчиво кусая губу и вглядываясь в прикрытые редким туманом холмы за колючей проволокой.       — Зверье беснуется, — тихо сказал он, сложив половину веток в погасшее за ночь кострище.       — Будем ждать?       — Думаю, да.       — Ты куда дальше?       — Тебя провожу.       — Нет. Это не вариант.       — Тебя в любом случае в ближайшее время нужно показать медику.       — На Агропроме у сталкеров есть медики.       — Ладно, — согласился он. — Это подходит. Будем следить за обстановкой, как только появится возможность, идем на Агропром. Отдохни ещё пока, мы мало спали.       — Да щас, — усмехнулся я, доставая сигареты. — Поди не при смерти. Что, надоел я тебе?       — Нет, нисколько. С тобой интересно спорить. Хоть ты и упрямый, как… эм…       — Баран, — закончил я.       Он засмеялся и мотнул головой.       — Нет, я подбирал пример из литературы.       — Ты любишь литературу? — удивился я, хотя вроде это было понятно.       — Люблю. А ты?       — Да какая здесь литература. Хотя, в принципе, почитал бы.       — Ну, до Зоны, наверное, что-то читал?       — Хоть убей не помню.       — Совсем ничего?       — Почти совсем.       — Давно ты здесь?       — Давно.       — Как вы здесь живете? — совсем тихо спросил он. — Хуже тюрьмы, хуже каторги.       — Да прям. Нормально живём. С твоими понятиями, конечно, далеко не уйдёшь, но не все такие святые.       — Я не святой.       — Ну, а я совсем… грешный.       Я улыбнулся и откинулся на траву, подложив под голову здоровую руку. Как же с ним хорошо, не смотря на разногласия. Снова он зацепился за мой образ жизни, и снова мы спорили. Поначалу отбивался в шутку, потом дошло наконец, что он слишком серьезно, и стало не смешно, если он меня на самом деле такой поганой тварью воспринимает.       — Зачем ты вообще говоришь со мной, если я такой ублюдок? — психанул я. — Зачем ты дал мне знак? Издеваешься? Или думаешь доброе дело делаешь своими проповедями? Ну так да! Я же тебя правда слушаю, я же реально задумался, ликуй! Только как мне жить теперь с этим тут я не знаю! Я изменюсь, мир не изменится. Ты должен это понимать. Зачем это всё? Почему ты сейчас со мной?       — Именно поэтому, — улыбнулся он. — Мне нравится твое внимание, не безразличность. И твои эмоции. Такая средневековая резкость, открытость и честность. Ты ничего не скрываешь, выражаешь чувства, не врёшь, вот это в тебе прекрасно.       — Откуда ты знаешь, вру я или нет?       — Чувствую. К тому же я не давал тебе повода. Мы ничего друг о друге не знаем, и это хорошо. В наше время и в нашем положении информация только вредит.       А я всё хотел попросить его рассказать что-нибудь о себе. Но он прав, поэтому не стану. Вместо этого я не сдержался и рассказал ему то, чего рассказывать не хотел.       — А я тебе вру, — сказал я. — Ты ошибся. Я соврал, что люди достойны смерти, и мне их убивать не жаль. Раньше было так, но сейчас я уже соврал. После твоих разговоров я не хочу этого делать. Я соврал, что пуля шальная. Знаешь почему? Потому что задание у меня было, нужно было отряд уничтожить. А я не хотел этого. Потом ещё увидел тебя у перехода. И просто не мог идти дальше. Я сам себе в руку выстрелил, чтобы других убивать не пришлось. Но это я тоже немного вру. В первую очередь я хотел к тебе. И поэтому выстрелил.       Он смотрел на меня пораженно, приоткрыв рот и застыв на несколько мгновений с веткой в руке, которую собирался положить в костер. Отмер, прикусил губу, перевел взгляд в огонь, бросил ветку и потер пальцами подбородок. Потом тяжело вздохнул и снова посмотрел на меня. Мы сидели по разные стороны костра. У меня от этого внезапного откровения даже голова закружилась и так разболелась рана, что хотелось выть.       — Ты сумасшедший, — наконец сказал он. — Юродивый.       — Какой есть, — проворчал я.       Какое-то время мы молчали, утонув каждый в своих мыслях, периодически пересекаясь взглядами и всматриваясь друг в друга. Шум зверья переливался по всей территории Янтаря, приближаясь и заставляя постоянно напрягаться, слышался даже плеск воды в озере. Интересно, откуда столько зомби взялось? И чего они на Янтарь поперлись? Может, скоро выброс? Успеть бы вернуться до него. Может, стоит всё-таки сейчас вернуться на базу? Рана эта дурацкая сильно вымотала. Прав он, ненормальный я. Ещё и рассказал зачем-то. Наверное, правда лучше разойтись, не хочу задерживать его. Хоть и очень не хочется расставаться, но я уже достаточно его времени потратил, пора и честь знать. Я снова поднял взгляд на Омона, практически готовый сообщить о своём решении, а он улыбнулся мне, и я просто не смог ничего сказать. Не смог заставить себя расстаться с ним.       Когда зверье попритихло, отошло подальше, мы побрели медленно и осторожно по возвышенности, вдоль колючки, к переходу на Агропром. Ничего примечательного в этом пути не было. Мы почти не говорили, я страдал от раны, но всё же был счастлив находиться рядом с ним, наблюдать за движениями, проникаться спокойствием. У него был внимательный и добрый взгляд, на всё он смотрел с пониманием и принятием, и это вселяло в меня надежду. Если бы мы были не в Зоне, и не нужно было постоянно держать оружие, я бы взял его за руку. Хотелось мне намного большего, но что тут поделаешь, если он такой святой… Видимо, ничего мне не светит. Я знаю, что рано или поздно не сдержусь, но пока терплю — не стану портить отношения. И без того моя дурацкая выходка усугубила репутацию. Я теперь не просто разбойник, а ещё и безумный. Прямо как Гестас. Интересно знать, как там эти разбойники справились без меня.       Все мутанты, видимо, были заняты пиром на Янтаре, и на всём пути до базы сталкеров нас не тронула ни одна собака. А на базе, пока искали медика, я приметил, как на Омона реагируют другие. Во всяком случае, теперь я знаю, что я такой не один. Выглядел он так же, как сталкеры — весь в шрамах, но осанка, выражение лица, взгляд, настроение — всё это отличалось. Его глаза буквально излучали свет, кроткая улыбка успокаивала и как бы говорила — всё хорошо, жизнь прекрасна, только остановите свою суету и осознайте это. Сталкеры прекращали хмуриться, встречаясь с ним взглядом, кто-то улыбался в ответ, встречные заглядывались и оборачивались. Я испытывал что-то вроде гордости, потому что он был со мной и говорил со мной, его внимание и свет были мои.       Медик был человеком пожилым и забавным, из таких, которые ушли на пенсию, но порыва в жизни не утратили. Я о нем что-то слышал: он пришел в Зону специально, чтобы помогать сталкерам, потому что знал, как здесь опасно и случается много раненых. А у стариков есть такая манера — поучать окружающих, особенно младших по возрасту. Вот сейчас, размотав повязку, он внимательно осмотрел рану и спросил, кто промывал. Омон тут же сознался и прикусил губу, посмотрев на меня слегка виновато, но ничего плохого старик ему не сказал. Даже похвалил за хорошую обработку, мол, инфекции нет. А потом подозвал его и объяснял, ковыряя меня инструментами, как нужно и почему. Мне от этих разговоров было ещё больнее даже через ту анестезию, которую я вколол утром и которая пока действовала. Но я героически терпел, стараясь не вздрагивать, потому что Омон был рядом и явно понимал, что мне больно — положил ладонь на мою руку в качестве поддержки и бросал сочувствующие взгляды. Которые тут же прерывал врач своим «Смотри, не отвлекайся, я вот что тебе говорю…»       Потом он долго читал лекцию по свойствам артефактов и их применению в медицине из своего личного опыта и, опять-таки, демонстрировал их действия на мне. К концу этой универской катавасии врач наконец с ликованием в глазах проследил восхищенное удивление на лице Омона, глядящего на мою исцелённую руку, на которой не было даже ощутимого шрама, а только чуть отличающееся по тону пятно новой кожи. Я такое уже видал и на себе испытывал, поэтому не особенно впечатлился, тем более что знал, какие за такое лечение выставляются суммы. Обычно сначала медики выясняют платежеспособность пациента, и согласно ей предоставляют лечение. Но по мне, наверное, было видно, что я не бедствую, тем более намётанным глазом.       Боль ещё не прошла, и рука не очень хорошо двигалась, но это временное и психологическое. Мозг не успел понять, что такая неприятная травма вдруг так быстро исчезла. Силы тоже в один миг не восстановились, по-прежнему чувствую себя уставшим, даже изможденным. Но совершенно не подаю виду — вдруг он позволит идти с ним дальше? Да и у нас в кои-то веки завязалась обыкновенная, непринуждённая болтовня об удивительных штуках — артефактах. Так, болтая и смеясь, мы покинули базу сталкеров и остановились недалеко от центральной дороги Агропрома.       — Всё в порядке, ты сможешь вернуться на базу? — спросил он.       — Да, конечно. Благодаря тебе.       Он улыбнулся.       — А я домой. Выходные дали.       Это меня буквально в один момент убило и расстроило.       — Но ты вернешься? — спросил я и шагнул к нему ближе, без четкого порыва, просто бессознательно не хотелось отпускать.       — Наверное, — ответил он, отступив назад, отмахнувшись от низкой ветки и отклонившись спиной на ствол дерева. — Вероятно, вернусь. Это же моя работа сейчас.       — Спасибо за помощь. Одна просьба: дай мне знак и в следующий раз.       — Хорошо, — усмехнулся он.       Что ещё сказать я не знал. Внезапные, остро вспыхнувшие чувства обжигали изнутри, как будто в груди что-то горело. Я не знал, что с этим делать, как избавиться от жара, а он был невыносим, хуже этой проклятой раны, оставшейся в прошлом. Омон с лёгкой улыбкой смотрел куда-то за моё плечо. Я шагнул ближе — соприкоснулись нагрудные бронепластины. Он сильнее вжался в дерево, и его резкий ледяной взгляд остановил мой порыв. А я уже готов был поцеловать его, почти ощутил это, и он здорово меня обломал. То, что горело, рассыпалось обидной болью. Но я понимал, что это глупо. Он положил руку мне на плечо, мягко отстранил.       — Ладно, бывай. Береги себя. Даст Бог — свидимся ещё.       — Когда?       — Не могу знать.       Он уходил, исчезал его запах, и мне было слишком грустно. Теперь остро пахло влажной землёй и приближением весеннего вечера. Сильно сдавило ощущение одиночества. Почему, когда он уходит, я чувствую себя брошенным? Чёрт, зачем я к нему полез?.. Он же не станет меня избегать теперь? Такой если начнет тихариться — хер его где найдешь. Но локти кусать поздно. Надо было раньше думать. И болтать поменьше. Теперь он меня психом считает. Уже предвкушаю, как буду всё время изводиться и гадать, встретимся ли мы ещё хоть раз или нет. Ну, дня два-три однозначно можно отдыхать, а то и больше. Вроде бы шевроны у него российские, значит до дома, скорее всего, ему далеко.       Вернувшись на базу, я застал своих побитыми и обиженными на весь мир. С заданием справились, но жертвы без боя не сдались. Видно было, что мужикам очень хотелось обвинить во всех бедах меня, но они знали, что я ушел не просто так и ни в чем не виноват. Гестас, правда, всё-таки начал ворчать и сетовать, и конечно придрался, где это меня так долго носило. Я отмахнулся навалой зомби на Янтарь, куда шёл, чтобы ученые помогли с раной. Переоделся, запряг новичков привести в порядок оружие и экипировку, спустился в общий зал к обеду и там же наконец заснул под привычный окружающий галдеж. Оставаться в своей комнате не стал, мне и со всеми было хорошо. Комнату я получил, когда стал командиром, но до этого достаточно долго жил в общем цеху. Привык к голосам, возне, запахам дыма, еды, спирта, к тому же в многолюдном помещении было теплее, даже если никто не жег буржуек и примусов, а жгли почти всегда. Чужая болтовня отвлекала от собственных переживаний и муторных мыслей. Приятно засыпать в теплом уюте, в безопасности, среди своих.       Пока мой отряд зализывал раны, можно было расслабиться и не ждать подлянок с этими чертовыми заданиями. Хотя мне нужны были деньги, но пока что не позарез. Если бы я ещё мог просто взять и расслабиться, но я думал об Омоне каждую проклятую секунду. Вставал с утра — думал, не слезал с турника — и всё думал, думал, курил — думал. Я думал, сколько же у него будет выходных, когда и куда его снова отправят, смогу ли я его найти. Параллельно со скуки стращал новичков. В большинстве они меня знали, да и в целом привыкли к обращению старших. Даже Рекрут перестал шарахаться и пугаться наездов — набегался по Зоне, доставая мои артефакты и выполняя ещё какие-то поручения. За четыре дня целых пять штук «Каменных цветков» мне притащил. На этом я отпустил его, куда уж больше.       До конца недели еле дождался. Умом понимал, что нет смысла искать его раньше, хотя всякое может быть. А сердце просто-таки рвалось. Только бы снова не наделать каких-нибудь глупостей. А это я могу, не очень умею отказывать себе в своих желаниях. Мужики из отряда практически пришли в себя, только у Чудя была фигня вроде простуды. Иногда поднималась температура, начинали паниковать по поводу заражения, но он всё не подыхал, да и симптомы были не те, только кашлял. Хирург заявил, что это грипп, хотя не был медиком по профессии — просто местный коновал, брал опытом. Он в Зоне шлялся почти с самого начала сталкерства, в Припяти бывал, а там пришлось заныкаться в библиотеке от какой-то напасти. Не помню деталей, но у них были раненые, и пришло ему в голову найти медицинские книги, чтобы спасти их. Так что пролистал он несколько учебников да справочников, провернул десяток операций и заделался у нас главным и единственным медиком. А я ушел с базы поскорее, пока нам не дали очередного задания.       Обошел весь Янтарь, с утра до ночи там шлялся, всех мутантов пересчитал. Под ногами постоянно подворачивались кости — видимо, остатки былого пиршества после навала зомби. Омона на Янтаре не было, ученые его не видели и ничего не знали, хотя если бы и знали — не сказали. Делать нечего, побрёл на Агропром. Хотя было лучше, наверное, остаться ждать на Янтаре, там наверняка пересечемся рано или поздно. Но я уже не мог, я и так слишком долго ждал. У меня такое впечатление, будто это тянется вечность, и я целую вечность жду его и страдаю. Хотя было бы из-за чего, глупости какие-то. По привычке своей жить легко и не заморачиваться я не особо воспринимаю это всерьез, но если подумать, то на сей раз чувства действительно особенные. И думать об этом мне не нравится, сразу разрастается тревога. А я и без того тревожусь, что не увижу его. А если и увижу, что буду делать?       Увязнув в своих размышлениях и самоковырянии, я незаметно промахнул Агропром и очнулся только когда на Свалке на меня налетело стадо плотей. Отбился, конечно, но комбез они мне потрепали порядочно. Задумался, стоит ли здесь шляться: по всей округе слышится стрельба, да и мало ли откуда и куда будет идти Омон. Но основные блокпосты военных на Кордоне, так что скорее всего оттуда. Я во всем этом сомневался, мне казалось, что нужно вернуться на Янтарь, но всё-таки вышел к дороге и побрел по обочине в сторону Кордона. Чуйка, что ли, повела…       Омон показался впереди и, увидев меня, остановился. Я снял шлем, пристегнул к рюкзаку и быстро пошёл вперёд, всеми мыслями приветствуя его и сжимая руку. И бог знает как успел в последний момент заметить странноватое искажение перед собой. Сначала показалось, будто в глазах потемнело, но потом дошло — аномалия. Омон тоже шёл мне навстречу, и моим первым словом ему вместо «здравствуй» стало «стой!». Мы замерли, глядя друг на друга сквозь аномалию, затемняющую и врущую цвета. Сквозь нее он казался бледнее и моложе и каким-то испуганным. Я снял перчатку и поводил ладонью, определяя края аномального поля. По ощущениям это было что-то гравитационное. Обошел её и протянул ему руку. Как же хорошо наконец увидеть его лёгкую улыбку, добрые глаза, услышать ласковый голос.       Дальше мы пошли в сторону бара, болтая о том, о сём. Он спросил, как тут дела в Зоне, я ему рассказывал, он у меня ещё что-то спрашивал о ней. За переходом после Свалки пришлось отбиваться от налетевших снорков, потом от собак, но вместе нам было не трудно и даже весело, хотя я всё переживал за него: слишком легкий костюм, плохая защита. Возможно, один он бы исхитрился пройти незамеченным, но в Зоне схваток не избежать — мне бы хотелось, чтобы он был экипирован надежнее. Но Омон боец стократ опытнее меня, и сам знает, как ему лучше. Скорость и ловкость действительно были его преимуществами. Не доходя до бара мы притормозили, и по его выражению лица, как бы смущенно-неуверенному, я понял, что мне хотят тонко намекнуть на концовку. Надеюсь, что только встречи, а не всего общения.       — Что, прощаемся? — спросил я, сдерживая наваливающуюся досаду.       — Не прощаемся, — сказал он, не поднимая на меня взгляда, прикрытого светлыми ресницами. — Думаю, увидимся ещё. Я буду на Янтаре где-то через сутки.       — Я с тобой.       — Нет. Если нужно, жди меня там, на краю, за деревьями.       — Придешь?       — Ну, если жив останусь.       — Я могу помочь, я давно знаю Зону.       — Спасибо. Но мне не положено принимать помощь в заданиях. Таковы правила.       Он поднял свой прозрачный льдистый взгляд, улыбнулся и махнул рукой. Обменявшись добрыми пожеланиями, мы разошлись в разные стороны. Около бара вообще лучше вместе никак не отсвечивать. Я побрёл под самой колючкой до перехода на Янтарь. Хотя путь был опасным — здесь, на задворках, могли гнездиться какие угодно твари, но зато так короче. От тварей действительно пришлось отбиваться. Но эти приключения мне теперь были даже в радость. Будет, что рассказать, когда он вернётся. Вернулся бы только поскорее. Мне ещё нужно «цветы» отдать.       И снова чёртово ожидание. Удивительное людское восприятие, из-за которого время то ускоряется, что не успеешь уловить, то растягивается до того, что летящая издалека автоматная очередь кажется слишком медленной и отчетливо дробится на отдельные выстрелы. Я лежал на траве и смотрел в небо, по нему медленно плыли облака. В кронах шелестел ветер, носил звуки выстрелов, голосов, дымные запахи. Было холодно, но костра я не жёг, только собрал вдоволь веток, чтобы было что жечь, когда вернётся Омон. Выкурил всю пачку. Ненавижу ждать.       Он вернулся больше, чем через сутки, среди ночи, когда я не спал от холода и тревоги, слушал собачий вой. Показался из темноты, практически беззвучный. Я бросился к нему, взял рюкзак, оружие, бросил к своим вещам. Он едва стоял на ногах, медленно, тяжело дышал. Я не сдержался и обнял его, мне было очень холодно без костра, а он после ходки горячий, уставший, и пахнет от него снова далеким, слабо уловимым одеколоном. Но расслабиться в моих объятиях он себе не позволил. Переведя дыхание, еле слышно произнёс:       — Цезарь, не надо.       Тогда я его отпустил. Мог бы и не отпускать, потому что не хотел, мог бы пойти дальше, потому что хотел. Но только не с ним. Он сел в траву, устало подперев голову рукой. Я спрашивал его о ходке, разжигая костер, он рассказывал. Слава богу, не ранен, но замотался конкретно. Разговорились, он повеселел, оживился, особенно после еды и чая. Потом я вспомнил об артефактах, но предварительно уточнил, куда он дальше пойдёт. Если у него еще дела и задания — лишний груз ни к чему. Он сказал, что пока на Кордон, а там как выйдет, и тогда я отдал ему контейнер. Пронаблюдал удивление и некую растерянность на его лице, а потом напряжённый взгляд.       — Нет, это слишком, зачем ты…       — Что слишком? — усмехнулся я. — Здесь они стоят вдесятеро меньше. Тебе удалось разобраться с предыдущим?       — Да, поэтому я и… В общем, не надо.       — Хотя бы эти возьми. Пожалуйста.       — Спасибо тебе. Но больше не нужно, ладно?       — Я подумаю. Мне, может быть, доставляет удовольствие.       Он улыбнулся, всматриваясь в сияние «Каменных цветов».       — А почему именно этот артефакт? — спросил он и посмотрел на меня вдруг как-то насмешливо, будто догадывался, или мне это показалось.       — Да просто так. Хочешь, других принесу?       — Нет-нет, спасибо. Больше ничего не нужно, и этого слишком много.       — Пустяки, правда. Не думай, что для бывалого сталкера эти штуки такая уж ценность. Здесь хорошо платят только за выполнение заданий.       — Продажный мир, — вздохнул он и повалился на траву. — Ты прости, я немного устал… Разбуди через час, сменю тебя…       — Не выдумывай, спи спокойно, — отозвался я. — Доброй ночи.       — Всё-таки разбуди.       Я только улыбнулся. Меня и самого слегка клонило в сон, но я не настолько устал. Ещё бы уставать от безделья. Конечно скучно было вот так сидеть, но теперь он рядом, и я просто этому рад. Такое у него спокойное лицо было во сне, тихое дыхание. Мне бы хотелось будить его по утрам поцелуем. И с подобными фантазиями и желаниями я благополучно сражался до конца ночи. Проснулся он сам ближе к рассвету, когда только-только посветлело небо. Проснулся и тут же заставил меня лечь спать. Я сопротивлялся, потому что у меня на счету была каждая минута с ним. Но он был прав, без сна херово соображалось, а что принесёт новый день в Зоне — совершенно неизвестно. Поэтому я всё-таки смирился и уснул на пару часов, пока он заполнял магазины и чистил оружие.       Проснулся я оттого, что поднялось солнце и било вспышками по глазам сквозь покачивающиеся ветки деревьев. Омон задумчиво смотрел туда и перевел взгляд на меня, когда я поднялся. По его смуглому лицу переливались тени. Без особой спешки мы выпили чаю, и снова у меня было такое ощущение, что мы не в Зоне. Конечно, стрельба вдалеке, лай и вой. Но такое и за Периметром бывает — может быть, поблизости просто военный полигон. Омон ещё рассказывал мне что-то о природе, рассветах у реки, соловьях, какие-то воспоминания из детства. После завтрака мы собрались и пошли как обычно — к Агропрому.       Беседы о природе сбились снова в наши обычные споры — кто прав, кто виноват. Тут мне надоело оправдываться, я психанул и объяснил ему всю ситуацию, в частности то, что я не хватаюсь теперь за все подряд задания и выдумываю всякую херню, вроде простреленной руки, чтобы уйти от прямых приказов. Промолчал только, что до раскаяния так и не добрался, чтобы прямо, как он говорил, каждого вспомнить. Но внутренне уже осознал масштаб трагедии и даже начал жалеть. Мы остановились посреди дороги перед старой остановкой и он терпеливо выслушивал мою эмоциональную тираду. Впереди громыхала стрельба и носились пули. В разборки каких-то сталкеров мы не стали лезть, просто стояли за бетонной стеной, бросив под неё рюкзаки, но не выпуская из рук оружия, и ждали, когда они успокоятся и освободят дорогу.       Когда я высказался и выдохнул весь свой накал, Омон улыбнулся ласково в своей манере и уже хотел мне что-то ответить, но тут я, сам от себя не ожидая, шагнул вперед, вжал его в стену и поцеловал. Буквально на секунду коснулся губ — в следующую он меня оттолкнул. Взгляд у него был в тот момент до того резкий и ледяной, что меня передёрнуло, но я не остановился. Между нами мешались винтовки, болтающиеся на ремнях, да ещё разгрузки. Я схватил его руки и прижал к стене, но он тут же отвернулся от меня. Под кожей чётко проступила линия челюсти, резкие мышцы шеи, уходящие под воротник, от челюсти по впалой щеке тянулся рваный шрам, на скуле тоже шрам, будто от ожога, и сбоку от виска ко лбу. Чёрт возьми, как же я его люблю. Я припал губами к его шрамам. Он коротко прерывисто вздохнул и попытался отодвинуться от меня в сторону.       — Ты что, озверел? — спросил он, но совершенно спокойно и вроде даже шутливо.       — Да ладно, расслабься, — отозвался я, касаясь губами шеи, которую он приоткрыл мне, отвернувшись.       — Прекрати. Не надо. Я тебе что говорил, ты меня вообще слушал всё это время?       — Слушал, — ответил я и отстранился, но рук его не отпустил. — Ты говорил что-то вроде «возлюби ближнего своего».       — Не об этом. И не в подобном смысле, — сказал он, повернулся и пристально посмотрел мне в глаза. — Чего ты хочешь от меня?       — Тебя. Я люблю тебя.       Он растерянно молчал, на лице проступило некоторое удивление. Как будто он раньше не замечал, а я к нему клеюсь уже который раз. В прошлый вот так же к дереву припер.       — Я тебя правильно понял? — спросил он.       — Надеюсь, что да.       — Хотеть и любить — это разные вещи.       — Они взаимодополняющие. Но я тебя в первую очередь люблю, остальное неважно. Я чувствую это очень сильно.       — Я заметил, — усмехнулся он. — Ещё немного, и ты сломаешь мне руки.       — Извини. — Я ослабил хватку до того, что он мог спокойно освободиться. Он только повел запястьями, но не двинулся с места и продолжал спокойно смотреть на меня.       Тогда я снова его поцеловал, и он больше не отворачивался. Но и не отвечал охотно, а так, скорее поддавался моим порывам. А меня порывало не по-детски, буквально жгло изнутри. Я не мог от него оторваться, каждое прикосновение обжигало, взрывало ещё более сильные чувства: и в сознании, и в теле. Что со мной такое? Как так вышло? Я так никого не любил. Почему он? Обрываю поцелуй на пару мгновений, чтобы посмотреть на него. Ловлю напряженный взгляд. Ещё никого в этом мире мне не хотелось называть Ангелом. Я целовал его до умопомрачения, улавливая каждый выдох, ощущая отзыв, отдачу, не смотря на всё его сопротивление. Чувствовал губами жёсткий шрам, расчертивший его губы с левой стороны, будто полоснули ножом насквозь. Не знаю, сколько бы я целовал его, мне всё было мало, но он снова отвернулся, прикрыв глаза и немного нахмурившись.       — Тебе неприятно? — спросил я охрипшим голосом.       Омон медленно вздохнул, видимо, взял свои эмоции под контроль и снова усмехнулся.       — Просто неожиданно. Но я рад, что ты пересмотрел свои принципы и прекратил убивать. Продолжай в том же духе. Мне пора, отпусти.       Это было тяжело, но я отпустил. Он быстро рванулся, легко подхватив на ходу свой рюкзак, и так же быстро и легко пошёл вперёд, туда, где уже стихла стрельба. У меня было такое радостное, практически детское ощущение, будто я долго ловил птицу, которая мне очень нравилась, и наконец поймал, но в конце концов она всё-таки вырвалась и улетела. Но я знал, что поймал раз — поймаю и ещё. Какой же кайф целовать любимого человека — ни с чем не сравнится. Какое-то время я просто стоял там и тонул в счастье, обратив улыбку в мрачнеющее тучами небо. Но радоваться хватит с меня, а то здесь порадуешься сверх меры, потом долго горевать придется. Возвращаться на базу без ничего не интересно, и раз уж ошиваюсь посреди Зоны, надо что-то толковое сделать. Денег почти нет.       Набрал я заданий на всякую безобидную мелочь, вроде зачистить от мутантов да найти КПК такого-то товарища, который умудрился убиться далеко от своих, тайник принести… И носился весь день, ещё более счастливый от того, что занят делом, и при этом ничего плохого не делаю. Даже помог нескольким сталкерам спастись от мутантов. Ночевать остался у «Одиночек». На следующий день отправился в бар за своей наградой, а по пути заглянул на Барахолку. И, даже не мечтая о таком подарке судьбы, снова встретился с Омоном. Он, на удивление, спокойно и вполне приветливо на меня отреагировал, поэтому церемониться я не стал: затащил его за развалины, где никого не было, скрутил в объятиях и целовал.       — Нет, прекрати. Не годится это. Я прошу тебя, перестань… — обрывочно говорил он, как только я отпускал его губы.       — Ладно, прости, — я убрал руки, он тут же отступил от меня на пару шагов.       — Мне нужно возвращаться, — сказал он, глядя в землю.       — К сожалению, я не могу тебя удержать.       Он кивнул.       — Мы еще увидимся?       — Видимо, да.       — Ты не хочешь этого, — скорее сказал, чем спросил я.       — Цезарь, ты… — он вздохнул, наконец поднял взгляд и приблизился ко мне, положив руку на нагрудный карман моей разгрузки. — Пойми, что всё это лишнее. И это, — он дернул застежку, потом значительно посмотрел мне в глаза и легонько коснулся пальцами моих губ, — и это… Понимаешь? Это грех. Это внешнее, земное, плотское. Нам и так с тобой гореть в аду. Давай не будем делать ещё хуже? Любовь должна быть в душе. А тело, жизнь — это только испытание для неё.       У меня от одного его вида кружилась голова и сносило крышу, а поцелуи, прикосновения — всё это просто перекрыло меня. Я слушал его, но смысл толком не доходил. Схватил его руку, покрыл поцелуями тонкие пальцы, костяшки, тоже все в следах шрамов, пахнущие оружием, металлом, порохом.       — Тело создано, чтобы выражать любовь, — ответил я. — Без него любовь души неполная.       Он чуть нахмурился, но к моему удивлению ничего не ответил, только прикусил губу, задумчиво глядя на меня. То ли я наконец сказал что-то правильное, то ли он думал, как же от меня избавиться, чтоб наверняка. Последний вариант меня слишком напрягал, даже пугал, поэтому я сам отпустил его и кивнул, мол, иди. Он улыбнулся мне, кивнул в ответ и медленно пошёл, скользя пальцами по обломкам бетонных плит. Я оперся спиной на одну из них и закурил. Только этот его Бог знает, что будет с нами дальше. Но я бы от всей своей грешной души желал видеть его ещё и ещё, и чтобы это не прекращалось. Жаль, конечно, что он так сопротивляется. Но, может быть, привыкнет… В конце концов, в искренней любви нет ничего плохого, он это сам понимает.       В баре мне не повезло сразу нарваться на Волкодава, который у нас, на Дикой территории, был за главного. По сути, он такой же командир отряда, как и я, но формально разница в том, что он ходил в командирах уже тогда, когда я только через Периметр перешагнул. Таких бандитов и маньяков, как он, ещё поискать. Бывал я пару раз под его командованием на заданиях. Ему просто в кайф издеваться над людьми. По правде сказать, некоторые методики пыток и грубых допросов я перенял у него. Обижать его себе дороже, и я, разобравшись с Барменом и прихватив пива с таранькой, сел к ним за стол. Вот где сразу видна принципиальная разница между двумя личностями. Волкодав был тощим и побитым боевой жизнью, весь в шрамах и такой же костлявый, как Омон. Но лицо у него было мрачное, злое, вечно небритое, синие глаза смотрели диковато и хищно, по взгляду сразу понятно — ничего хорошего от этого человека не дождёшься.       — Где тебя бесы носят днями? — рыкнул он мне.       — Мелкие дела, — повел плечом я. — Из них состоит жизнь.       — Из них состоит жизнь всякой мелкой швали. Ты нахера в «Наёмники» пришел? Чтобы дальше хуйней страдать? Заданий, мать их, не разгребёшь, а ты шляешься. Народу полно, а послать некого, не управятся. Я же тебя предупреждал. Так что, сдаём погоны или встанешь в строй?       Я задумчиво смотрел куда-то сквозь Волкодава, подперев голову рукой, и думал, был ли он военным, если так выражается? Но это неважно. Что намного интереснее — какое звание у Омона? Наверно, здорово выглядит в парадной форме. Но он же ни за что не скажет. Глупости, конечно, что меньше знаешь — крепче спишь. Теряясь в догадках, по ночам сложно спокойно уснуть. И всё-таки это оправдано, я не хочу рисковать им, да и самому светиться у военных в заметках не хочется.       — Блядь, Цезарь! — рявкнул Волкодав.       — Да, — сказал я, вернувшись в реальность.       — Что да?       — Валяй свои задания. Сделаю, что смогу. Только на базу зайду, отряд возьму.       — Чё тебе валять? Пищалку открыл, посмотрел. Хотя нет, раз ты просишь…       Он резким движением достал КПК, поклацал и ткнул мне в лицо экраном. Я сощурился от яркого света и отодвинул его руку. Пригляделся к тексту. Снова инфу выбивать, ещё и прикончить после.       — Нет уж, — говорю. — Я сам посмотрю.       — Нет уж, — передразнил он. — Я отправил. Закреплено за тобой. У тебя три дня на всё. Собирайся, отряд бери, что хочешь делай, а чтоб через три дня у меня была инфа и четыре трупа.       Скрывая раздражение, я промолчал, только стучал пальцами по столу. Опять вляпался в эту херню. Ну ничего. Придумаю что-нибудь. Отправить своих одних, как в тот раз, не вариант. Да и стрелять в себя снова я точно никогда не буду, от свежих воспоминаний аж передернуло. Я достал сигареты и закурил. Волкодав продолжил тихий разговор со своими, разбрасывая по залу злые взгляды. Сделать и забить, а что ещё остается? Тем более сумма там неплохая, не то что я тут днями мотаюсь по всякой мелочевке, рискую вдвое больше, а платят вдесятеро меньше. Только на патроны и жратву хватает. Но, блядь, нет — не могу я так лицемерить. Как потом в глаза Омону посмотрю? Даже если и не скажу ничего, он поймет, почувствует…       — Цезарь… — тихо позвал Гончий, наклонившись ко мне. — У тебя дурь есть?       — Нет, — ответил я и отодвинул его от себя.       Он прошёлся по мне потерянным грустным взглядом и тяжело вздохнул. И всё-таки я переключил на него внимание. Гончий был неплохой малый, верный боец Волкодава, смазливый на лицо и в целом адекватный. У нас было несколько приятных моментов. Хотя, конечно, просто взаимовыгодно, но воспоминания всё равно хорошие. Будь всё как раньше, я бы снова обратил на него внимание, достал ему дури, может, даже присоединился, потом мы бы напились вина и так далее. Но сейчас с удивлением понимаю, что мне это не очень-то интересно, и все мои желания только там, где Омон. И это удивительно, потому что я никогда бы не подумал, что могу так вот взять и полюбить совершенно непонятного для меня человека, другого, не подходящего ни под мои вкусы, ни под мои понятия. Вот Гончий подходил, и что с того? Мы даже толком не дружили, хотя относились друг к другу хорошо. В общем, странная жизнь, непредсказуемая.       Пару часов я посидел с ними, отдохнул. Было уже поздно и темно, спал в последние дни мало, в Зону идти не хотелось, но здесь тоже не то, а до базы недалеко. На всякий случай написал своим, чтоб вышли навстречу, и побрел в бархатной синеве ночи на Дикую территорию. Было холодно. Вверху искрили и переливались яркие белые звёзды. Луна сияла как прожектор, озаряясь радужным ореолом. Почти сразу за воротами меня встретили Хром, Чудь и Дисмас. Мы шли, тихо переговариваясь. Ночь была очень тихая, даже стрельбы не слышно, псы не воют. Только изредка вскрикивает пронзительно какая-то придурошная ночная птица, заставляя всех дергаться от неожиданности и вскидывать по привычке оружие. По пути я предупредил их о задании, но в подробности вдаваться не стал, уже все вместе завтра обсудим.       Никто, конечно, против не был, но Гестас бросил на меня несколько подозрительных взглядов. Я рассчитывал, что ему не хватит духу и мозгов в открытую подозревать меня в чем-то, но, видимо, что-то было не так, хотя он молчал. Ну, молчит и молчит, и ладно. Долго тянуть я не стал, потому хоть наводка и была — не факт, что сталкеры на месте, да и мало ли что ещё. А времени три дня, и лучше мне Волкодава не злить. Погон у меня, конечно, нет, а права командира потерять не хочется.       Весь путь на эти чертовы Военные склады я ломал голову, как же быть, как отвертеться от ситуации. Не хочу я их не то что убивать, даже допрашивать. Не хочу причинять людям боль и пачкать руки в кошмарах. Только-только стал немного чище благодаря Омону. Но в таком случае мне придется просто уйти из «Наёмников», а это уж совсем, я к такому не готов. Мне ничего не светит с Омоном, какой смысл всё бросать? По сути уходить из дома. Не знаю, не готов даже размышлять всерьез на эту тему. Рано ещё, посмотрим, что будет дальше. Но учитывать надо любые обстоятельства. Прямо чувствую этот лед под ногами. Не знаешь, то ли просто поскользнешься, то ли проломится. Надо быть готовым ко всему и правильно оценивать ситуацию вокруг.       Жертв обнаружили и окружили в овраге. Спрятались хорошо, но спрятались на привал, а не от поискового отряда, поэтому нашли мы их довольно быстро. В ходе коротких переговоров они сдались в плен, после того как Острый самому несговорчивому прострелил ногу. Это было в порядке вещей, обычно так мы и действовали. Но теперь я психанул, рявкнул на него и запретил любую самодеятельность, каждое движение — только по приказу. Дисмас и Чудь были, кажется, только рады, Хром хмуро смотрел на меня, но эмоций особых не выражал, а вот Гестасу и Острому это явно не понравилось. Отобрав оружие у пленных, мы повели их конвоем к заброшенному хутору поблизости, постреливая по пути на прибегающих к запаху крови мутантов.       Дальше всё пошло по стандартной схеме: четыре пленника, четыре комнаты. Чудь и Дисмас стоят в дозоре, мы работаем. Доставшийся мне мужик очень убедительно уговаривал и, как назло, взывал к моим человеческим чувствам. Они меня терзали и без него, я будто чувствовал взгляд Омона, слышал его голос у себя в голове. А пустой, давно брошенный дом наполнился гулкими криками. Пленник сохранял спокойствие, хотя видно было, что слышать такой дикий ор своих товарищей ему страшно. Нужно было браться за напильник и гвозди, а я достал сигареты и закурил. Попросил его рассказать то, что мне нужно, аргументируя тем, что у меня приказ убить — я даже показал ему задание в КПК. Но настроения на убийства у меня нет, поэтому за информацию могу оставить жизни, при условии, что после этого они исчезнут и не будут рисковать ни своими, ни нашими шкурами. Слова вставить я ему не давал, пока не изложил всё, что хотел. Поначалу у него было упрямо-отрицательное лицо, мол, можешь пытать — не скажу. Но постепенно на нём проступила отчаянная растерянность и задумчивость.       Кончилось всё внезапным выстрелом, последующим криком сталкера: «Ладно, я скажу!» и моим: «Прекратить допрос!». После этого на несколько секунд повисла тишина, шершавая, колкая, неидеальная. Потом в других комнатах послышалась возня, стоны. Я начал задавать вопросы. Он мне сквозь зубы отвечал, застывшим взглядом уставившись в окно. Узнав всё, что мне было нужно, я вышел в прихожую, где уже собрались Гестас, Острый и Хром. Курили и ждали меня, первые двое — перепачканные кровью. Как обычно. Сверив полученные сведения, мы обнаружили, что двое соврали, а у других двоих информация совпала, значит её можно считать достоверной. Плюсом было, что, судя по их реакции на наше появление, они такого не ждали и не были готовы, значит не успели сговориться. Да и совпали слова моего пленника и пленника Хрома. Мой вряд ли бы попытался купить жизни за ложь — понимал же, что я сверюсь. А Хром просто умел давить на нервы, постоянно повторяя на каждый ответ — врёшь, врёшь, врёшь… И загоняя под ногти гвозди, заламывая пальцы, надавливая на глаза и так далее. У меня учился. А вот Гестас и Острый — у Волкодава. Но Волкодав умел добиться результата при всей своей любви к зверствам, а у этих идиотов было больше крови, чем пользы.       — Ладно, уходим, — сказал я и пошел через веранду, пропахшую мышами, надевая шлем.       — В смысле — уходим? Цезарь, ты че? — крикнул мне вслед Хром.       — В натуре, командир, приказ был положить всех, — подхватил Гестас.       — Это рекомендация. К тому, что информация может быть добыта ценой жизней. Информация получена, убийства не потребовались. Сейчас доложу Волкодаву.       Пока я набирал сообщение, мужики как-то подозрительно смотрели на меня и тихо переговаривались. А Волкодав, сволочь, следом прислал следующее задание — проверить на деле достоверность информации. Все, мол, заняты, а мы уже в Зоне, хотя тащиться до Лиманского моста далековато будет, если в обход Рыжего леса. А напрямик через лес я не пойду ни за что даже с командой. Всю дорогу Гестас и Острый задалбывали меня вопросами по поводу моего странного поведения. Меньше всего мне хотелось с ними разговаривать и отчитываться, но они же могут пойти и рассказать Волкодаву. А если не расскажут напрямую, то просто растрепают, и до него дойдет. Поэтому я пытался спокойно от них отмахнуться, мол, так надо, вы ничего не понимаете. А они мне что-то вроде «объясни мне сейчас, пожалей дурака, а распятье оставь на потом». В конце концов мы бы поругались, но стадо снорков прервало нашу болтовню, а потом ещё и аномалии встали стеной, хер пролезешь.       Пришлось остаться на ночевку у костра перед Рыжим лесом. Ночью всё равно ничего не разобрать. Утром обнаружили, что Лиманский мост действительно заминирован. У него уже толпились какие-то сталкеры, а с той стороны постреливал «Монолит». Но это нас мало заботило. Мы встали около сталкеров и слушали, о чем они спорят, делая вид, что тоже собираемся на ту сторону. Нужно было понять, знают ли они, что спрятано под мостом на самой середине. Кажется, об этом речи не было. Чудь тем временем искал точку, откуда можно было разглядеть наличие тайника хотя бы в бинокль. Когда доложил, что контейнер на месте, я написал Волкодаву и уже мысленно умотал на Янтарь, дожидаться Омона. Но Волкодав приказал остаться и наблюдать, чтобы хабар никто не стащил, а заодно следить за обстановкой — он пришлет человека, который эту хрень достанет.       Делать нечего, сидели ждали, покуривая и наблюдая сталкеров, пытающихся разминировать мост. Целый день сидели. За это время трое успели подорваться, а мы с Гестасом всё-таки поссорились. Не то чтобы сильно, но ему дико не нравилась моя скрытность. И я всерьез забеспокоился, что он не выдержит да и пойдет к Волкодаву. Во всяком случае, смотрел он на меня бешено и решительно. К вечеру мост разминировали и начались бои с «Монолитом». Мы в это, конечно, не лезли. К нам примчался Гончий, почему-то на пару с Рекрутом. Когда достаточно стемнело и ситуация стала потише, мы перебрались ближе к мосту, прикрыть его в случае чего, а Гончий полез под. Ловкий малый, что угодно откуда угодно достанет. Волкодав его ценит, хоть и не уважает за блядство. Но Волкодав в принципе никого не уважает. Терпит — и то ладно.       Мне пришло в голову поговорить с Гончим на всякий случай, чтобы он отмазал меня, если вдруг кто нагонит. Но я воздержался. Дорого возьмет, а будет ли толк — черт его знает. Всё-таки против Волкодава не попрешь, а он и слушать не станет, если сразу поверит. На ночь снова остались у костра перед лесом. Там всегда был народ, поэтому место вполне безопасное. Не считая того, что всю ночь из леса странный гулкий высокий голос обреченно и уныло звал на помощь. Сначала все потешались над выдумками мутантов. Потом стало не смешно, потому что мешало спать и вообще достало. А потом один из сталкеров психанул, схватил автомат и решительно ушел в лес, бросив товарищам, чтоб присмотрели за его вещами. Не было ни единого выстрела. Тварь замолчала, сталкер не вернулся. Я никак не мог уснуть даже в тишине, всё смотрел на звёзды и думал, возвращаться ли на базу или идти на Янтарь.       — А если начальник спросит… — вдруг тихо заговорил лежащий рядом Дисмас. — Убили, мол, тех четырех?       — Вот именно, — рыкнул Гестас.       — Если спросит — убили. — Отрезал я.       — А если узнает?       — Не узнает. Они там и подохли скорее всего.       — А если нет?       — Отвали. Было бы важно — спросил бы сразу.       Этот разговор окончательно меня вывел из равновесия. Деньги мне перевели, так что нет смысла заходить на базу. Пойду на Янтарь. Если там что-нибудь и начнется, то хотя бы не будут гавкать в лицо. Скорее всего Волкодав мне просто напишет, что я могу не возвращаться, или что-нибудь ещё. Или дождется моего возвращения и прибьет. Смотря кто и смотря как расскажет. Какое-то у меня особо плохое предчувствие. Ну, зато совесть чиста, я никого не убил и не покалечил. Только бы увидеть Омона — и всё будет хорошо. А потом будь что будет.       С рассветом мы отправились в путь. Во избежание продолжения конфликтов со своими, я заговорил с Гончим, и мы немного отстали от них. Попутно успевал гонять Рекрута по аномалиям, и он притащил мне целых два «Каменных цветка», а «Вспышку» и «Медузу» я благосклонно оставил ему.       — Что это ты цветы собираешь? — потешаясь, спросил Гончий.       — Заказ у меня от ученых. Платят хорошо, я для них много работаю.       — Копишь на что-то?       — Ты меня знаешь, я люблю жить без нужды.       — Ты, что ли, на Большую землю хочешь уйти?       — Нет. С чего ты взял?       — А смысл здесь жить без нужды? Это не жизнь.       — Ты сколько лет здесь живешь?       — Три года…       — И что, скажешь, не жил всё это время?       Он пожал плечами.       — Вернуться был бы не против.       — А мне и здесь хорошо. — Категорически заявил я.       Гончий повёл бровями, мол, как знаешь, но мне этого не понять, и слегка улыбнулся, наблюдая кружащего вокруг аномалии Рекрута. Под ней ровными кругами катался какой-то зеленый шарик. Около Дикой территории мы разошлись. Острый меня несколько раз дернул, мол, снова я сливаюсь, а им отчитываться в случае чего. Здорово они настремались из-за этих сталкеров — не привыкли, что если написано «убить», то можно взять и не убить. Вот если наоборот — это да. А так — странно, не по-наёмничьи. Прямо чувствую — не выдержат и доложат. Может даже прямо сейчас на ходу всё Гончему и расскажут, а Гончий неоднозначная фигура. Либо донесет Волкодаву, либо нет. Случай не прям слишком важный, но если сталкеры засветятся и Волкодав об этом узнает — будет очень плохо. А если потом он узнает ещё и о том, что все мы знали и ничего не сказали — полетят головы.       Весь день до вечера я бродил по Янтарю, оглядываясь, нет ли где Омона, достал ещё один «Цветок» и горсть «Капель», которые сразу продал ученым. Пустился дождь, но сидеть на месте я не мог, пока светло — отправился к переходу на Агропром. Проходящие туда-сюда сталкеры нервно косились на меня, видимо, размышляя, с чего вдруг на свободном переходе стоит дозором наёмник, и я от греха подальше отошёл и сел у забора. Когда стало темнеть, а дождь перерос в ливень, я начал задумываться, какого черта сижу здесь, мёрзну и вообще бегаю за ним. Но последнее очевидное дело — хочу и бегаю, сам-то он этого делать не будет. Даже если захочет. А он не захочет, и это больно, но ничего не поделать. Ничего. Я его как-нибудь приручу. Хотелось бы сказать «и не таких брали», но в том-то и дело, что таких ещё не было.       Омон свернул от перехода и пошёл в мою сторону. Я поднялся, снял шлем, он поднял очки и опустил респиратор. Остановился не доходя пары метров, без улыбки, тоскливо и долго смотрел мне в глаза. А я лихорадочно соображал, в чём дело. Вот сейчас возьмет и вежливо, в своей манере пошлет меня. Или, может, у него случилось что-то. Я быстро пробежался по нему глазами — темно, и дождь заливает, но вроде бы не ранен. Чёрт, у меня сердце выскочит сейчас. Смотрел он, смотрел, потом оглянулся на вспышки выстрелов в низине.       — Давно ждешь? — спросил наконец так тихо, что я непроизвольно шагнул ближе, чтобы нормально слышать его слова. Он всегда тихо говорил, а тут ещё дождь. Он напряженно покосился на меня, но шарахаться не стал, и на том спасибо.       — Что случилось? — не выдержал я и проигнорировал его вопрос.       Наконец он улыбнулся и качнул головой.       — Ничего. Извини, я просто… просто задумался.       — О чем, если не секрет?       — Секрет, — улыбнулся он и наконец протянул мне руку.       Я сжал его ладонь и дернул на себя. Он тут же выставил вторую руку, контролируя расстояние между нами. Но улыбка из глаз не ушла.       — Скажешь — не трону, — пробормотал я, чуть задевая его губы.       — Уверен?       — Нет.       — Вот и не говори того, в чём не уверен.       Он вывернулся, и я не стал насильно удерживать, меня и без того его первоначальное настроение достаточно настремало. И побрели мы к ученым в бункер, потому что больше деваться в такой ливень было некуда. Шли молча. У меня в голове всё крутились навязчивые мысли и желания, я с ними боролся, но не очень успешно. Даже не знаю, хорошо ли будет, если у них найдётся свободная комната, или нет. Мне-то хорошо, я себя знаю, своего не упущу. Но, черт возьми, надо сдержаться и не переходить границ, я его и так уже заебал. Если ещё буквально это сделаю — больше его не увижу. Но ведь не сдержусь…       — Стой, кто идет?! — крикнули из-за забора. Видимо, в такой непогоде не разберут, зомби мы или сталкеры.       — Свои, живые! — отозвался я.       — Двое?       — Ага.       — Проходите.       Ливень будто усилился, стоял стеной, хлестал как из душа. Ощущение было, словно вода сквозь тело течет. Да ещё холод пробирал. Наконец мы подошли к бункеру. Замёрзшие дозорные, завёрнутые в штормовки и дождевики, ёжились на позициях, всматриваясь в Зону, и не обратили на нас внимания. Когда мы отошли от них, я схватил Омона за руку и остановил, пока вокруг никого. Он обернулся, не успел ничего сказать, как я вытащил у него из рук винтовку, прижал к стене и начал целовать мокрые от дождя губы. Ливень лился по нам водопадами, холодные пресные капли лезли в рот. Омон пытался сопротивляться, но больше дрожал от холода.       В конце концов ему удалось меня оттолкнуть. Я усмехнулся, глядя на него, сжимая между губами ощущение поцелуев. А он смотрел на меня волком, часто моргая от бьющих капель — они сбегали по лицу. Явно хотел что-то высказать, но промолчал и тоже улыбнулся: как-то устало, мучительно. Отошёл от стены, закрыл глаза, запрокинул голову. И такое у него было выражение лица — одновременно вдохновлённое и трагическое. Ресницы вздрагивают под ливнем. На пару секунд мне стало совестно, что терзаю его, но я мог оправдать себя любовью, и пусть только попробует сказать мне, что это плохо.       — Люблю дождь, — тихо сказал он.       — За что? Холодный, мокрый.       — Он с неба падает. Мы тут суетимся, грешим, глупости какие-то делаем. А он с неба на землю падает. Ему, может, хочется там остаться и летать, летать… А он берёт и падает, потому что нужен земле. Самоотверженность и ответственность природы.       Он посмотрел на меня с этим своим выражением лица, которое меня всегда убивало, — с кроткой улыбкой святого ангела. Я бы мог поспорить, что природа по сути безвольна, и в ней всё происходит само собой, чем же тут восхищаться? Но не стал. Хочется ему — пусть радуется и дождю. Всё равно он найдет, что мне ответить, и я как обычно останусь в дураках. Хотелось закурить, но в такой водопад это неудобно, да и слишком холодно. На удивление, в бункере было почти пусто. Пара раненых в открытой комнате, да и всё. Но ещё неизвестно, есть ли свободные съемные. Мы подошли к отгороженному стеной блоку, где было рабочее место самих ученых. Причем увлеченно стучащий по клавиатуре старик Сахаров нас не заметил, пока лаборант не обратил его внимание.       — А, это вы, товарищ…       — Здравствуйте, — резко оборвал его Омон. — Нам нужно переночевать.       Ученый выглянул из-за экрана, внимательно посмотрел на нас, осознал ситуацию, кивнул и снова уткнулся в экран, сообщив, что сейчас всё сделают.       — Вот так значит, да, товарищ? — усмехнулся я.       — Так лучше будет.       — Ну разумеется.       Несколько минут мы спорили об оплате, но здесь уж он меня переспорить не смог. Что мне какая-то ночлежка, когда урвал свою долю за задание, да еще с накидкой за проверку инфы. Потом лязгнули замки, открылась дверь, санитар протянул ключи.       — Давай, — кивнул Омон. — Ты первый в душ. Я здесь разберусь и спущусь.       — Ладно, — я посмотрел на брелок. — Вторая комната.       Миновал заваленный всяким хламом кабинет, спустился по лестнице на подземный этаж и прошел низким узким коридором. Открыл комнату, забросил вещи. Душевая у них тут была приличная, строили явно с нуля, как, думаю, и весь бункер. В том смысле, что это не продолжение старых подземных катакомб. Но может быть и такое, что они стыкуются. Пять кабинок, светло, горячая вода. Правда тесно, но это пустяки. Из-под горячей воды долго не хотелось уходить. К тому же меня всё-таки одолели фантазии, и я решил сразу здесь сбросить напряг, чтобы потом себя контролировать. Как же так вышло, что я даже думать о нём спокойно не могу, от одной мысли взводит? Хотя, чёрт возьми, он не какой-то смазливый пацан и совсем не в моём вкусе. Люблю я его в первую очередь как человека. И совсем не хочу его трогать, потому что ему это не нравится. Но когда он рядом просто не могу себя контролировать…       Столкнулись мы в дверях душевой, и когда он поднял на меня свой хрустальный взгляд, я едва не сорвался, даже зубы сжал. В голове молниеносно пронеслось: схватить, сорвать одежду, прижать к стене и… Я медленно выдохнул, пропустил его и вернулся в комнату. И тут, хвала Зоне, вспомнил про артефакты. А еще нашел в рюкзаке бутылку водки. Здесь два варианта: либо мы напьемся и заболтаемся, пока не срубит сон, либо мне снесет крышу, он меня вырубит и выбросит в коридор. Хотя очень даже не факт, что у него хватит сил. Подготовка подготовкой, но он такой худой, а у меня мышц как у медведя. И сидел я на полу, застеленном старым, но мягким ковром, смотрел задумчиво на бутылку водки, стоящую на ящике, который был вместо столика.       Когда Омон вернулся, я очень старался не смотреть и не обращать внимания на его тело. Он как на грех был в одной майке, что все мышцы проступают, и камуфляжные брюки затянуты поясом на тонком торсе, и весь он такой — стройный, лёгкий, быстрый. Руки все в шрамах поверх веревок мышц. Я подвинул ему контейнер. Он вздохнул и прикусил губу. Забавная у него привычка. Опустился на ковер напротив меня, открыл замки, поднял крышку. Мерцающие отсветы легли на лицо, заискрились в глазах.       — Ну что ты в самом деле… Я же просил. Не нужно мне ничего, я и так буду с тобой…       Я так ждал, что же именно он скажет «с тобой», а он как назло запнулся. Посмотрел на меня, видимо, заметил, что я жду, и закончил:       — Общаться. — И протянул руку чтобы закрыть контейнер.       — Общаться, значит, — сказал я, схватил его за руку и потянул на себя.       — Нет, — он уперся, и мы застыли в напряжении. Каждый тянул на себя, и руки висели над раскрытым контейнером — на них переливалось свечение артефактов.       — Нет так нет, — я взял себя в руки и отпустил его.       — Спасибо.       — Водки?       — Водки… — задумчиво произнёс он. И поднял на меня такой пронзительный взгляд, что я вздрогнул и понял — он догадывается. — Давай.       Поначалу мы как обычно начали пить — слово за слово, стакан за стаканом. Я что-то спрашивал, он по-своему отвечал, вроде и развернуто, а вроде не сказал ничего прямо. Спрашивал меня, я отвечал ему точно так же, хотя мне скрывать было особенно нечего, но так было принято. Кодекс военно-сталкерского общения приучился соблюдать даже пьяным. А когда вштырило достаточно, и я видел, что он тоже с трудом себя контролирует, я схватил его и бросил на койку. Помню, он сказал металлически-категорическое «нет», но мне было плевать. Я погасил свет, поймал его отбивающиеся руки и прижал всем весом. Больше он не говорил ничего, я бы запомнил, но сопротивлялся до последнего, уже практически не соображая.       Всё было наглухо затоплено густым туманом опьянения. Практически не помню действий, но ощущение прикосновений, его сильное гибкое тело, бешеный пульс и рваное горячее дыхание между поцелуями. Не могу вспомнить, отвечал ли он, кажется да, или мне просто хотелось так думать. Но до возбуждения я его довел довольно быстро. Нормально снять с него майку он мне не позволял, поэтому я взял и рванул её надвое. На мгновение он замер, жаль, что в темноте не видно глаз. А я припал к его ключице и целовал всю грудь, чувствуя губами пробегающие по коже мурашки, замирая на шрамах, проводил по ним языком. Видит Зона — я никого никогда не любил так, чтобы срывало крышу, чтобы страдать и буквально чувствовать боль от того, что не хватает слов, действий, возможностей выразить все свои чувства.       Нет, я не взял его, хватило ума не делать этого по пьяни. Но мне было достаточно и прикосновения, когда я стащил с него всю одежду; долгожданной ласки, ответных реакций, которые он пытался сдержать, но я их улавливал. Находил самые чувствительные места, от прикосновений к которым он вздрагивал, от поцелуев разбегались мурашки, а от языка и укусов пробирал озноб. Всё это застыло у меня в памяти короткими вспышками, вместе со вкусом и ощущениями его кожи, шрамов, губ. И ещё тот момент, когда он скорее автоматически, чем по желанию, крепко обвил меня руками, впиваясь пальцами в ребра, и сжал ногами, и мы, как в сказках, кончили одновременно. Хотел бы я в действительности увидеть его взгляд спустя несколько секунд, но всю ненависть и презрение ощутил и так. Хотя скорее придумал — он же почти святой, откуда у него ненависть? Правда я её заслужил.       Придя в себя, он отбился от моих рук, нашёл в темноте свою одежду и ушёл в душ. А я — следом, чего было ждать? По пути бросил испачканную простынь в стиралку. И от переизбытка горячего тумана в голове и теле включил ледяную воду. Но даже тогда протрезвел не сразу. И дело было не в водке, а просто в любви и радости. И в том, что я знал: сейчас он от меня не отвертится, хоть и обижен, но я прижму его к себе, как давно мечтал, и мы вместе уснём. И проснёмся тоже вместе. А дальше всё равно. Пока что мне достаточно и этого. Я просто счастлив.       К моему удивлению, он не стал сопротивляться и ничего мне не сказал. Взгляд у него был тоскливый и какой-то потерянный, и всё-таки он расслабился в моих руках и уснул. Героическое терпение у человека, просто ангельское. Ему следовало сразу поставить меня на место. Но, мне показалось, он не хотел своим поведением спровоцировать во мне лишнюю злобу и порыв жестокости. Он пытался сделать из меня праведника, затащить на путь истинный. А через любовь это всяко ближе, чем через смерть. Я всё понимал, мне самому хотелось больше не трогать его и просто любить тем сильным и светлым чувством, которое сияло внутри. Но я не мог. Не мог не трогать. Слишком хотел.       До такой степени, что утром никак не смог отказать себе. По его поведению ничего невозможно было понять, он просто вёл себя сдержанно. Без особой реакции стерпел мои телячьи нежности, и снова мы разошлись по разным душевым. Опять ледяная вода нисколько меня не остудила. Свет гасить я не стал: во-первых, мне хотелось видеть его, особенно его глаза, а во-вторых, в темноте я от него не отобьюсь даже со всей своей силой, если он владеет боевыми приемами. Заставил его выпить чуть не полбутылки водки, чтобы хоть как-то облегчить боль. Не знаю, как мне это удалось — смотрел он на меня волком, едва не рычал. Я повалил его на кровать, крепко сжимая руки, целовал глубоко, порывами, обжигаясь химическим вкусом водки. Потом я ослабил хватку и вцепился зубами в его шею, оставляя багровые гематомы.       — Цезарь… — он уперся рукой в моё плечо, намекая на отрицание.       Я знал, что следующим словом будет «нет», и это должно будет меня остановить, поэтому просто не позволил ему произнести. Он, конечно, отвернулся, но я уже знал каждое его движение. Мне было слегка совестно, но чувства и желание были сильнее. Насколько же трудно пытаться взять человека, который всеми силами против. Описать невозможно, как мы переплелись конечностями, пока я пытался его удержать, да ещё освободить одну руку для дальнейших действий. Это была уже не любовь, а борьба и насилие, но удовольствия приносило не меньше. У меня снесло крышу, я действовал автоматически, по привычке. Он прожигал меня таким взглядом, что из жара бросало в холод и обратно. Когда я вошел в него пальцами, он ожидаемо напрягся, даже зрачки сузились. На секунду оскалился, видимо, хотел ругнуться, но тут же сжал губы.       — Прекрати, расслабься, хуже будет, — прорычал я упавшим куда-то в низкие вибрации голосом.       Он судорожно вздохнул и отвернулся от меня, прикрыв ледяные глаза. Я припал губами к шраму на его скуле, начал двигать пальцами, а он всё ещё пытался высвободить руки, и я усиливал хватку до хруста. В общем, больно было нам обоим: и морально, и физически, и как угодно. В тот момент, когда я наконец вошёл в него, в сознании вспыхнули и отпечатались несколько моментов. Сначала была боль, потому что он снова напрягся, но её перекрыло моё удовольствие: больше придуманное, нежели реальное — наконец-то он полностью мой. А он зашипел и запрокинул голову — отчетливой полосой засветился поперек его горла светлый шрам. Этот шрам меня в тот момент до такой степени поразил, что сжалось сердце. От страха, ярости и любви. Кто-то когда-то запросто мог убить его, только рванув своим проклятым ножом на сантиметр глубже. И не было бы ничего, не сжимал бы я его руки, не задыхался бы в страсти и пульсации, которая прошивала теперь нас обоих почти одинаково. Из-за этого внезапного впечатления я ослабил хватку, и он тут же рванулся, пытаясь освободиться, но я успел снова сжать его руки.       — Тварь, — бросил он мне хрипло сквозь зубы.       И это вернуло меня с небес на землю, и я снова вжал его в кровать со всей силы, прижимаясь телом максимально плотно, потому что хотелось слиться, стереться, смазаться в одну материю. От боли было жарче, слишком тяжело двигаться внутри, каждый толчок отдавался болью, его дыхание охрипло, пульс ускорился до того, что я не успевал считать. Можешь ругаться, презирать, ненавидеть, но я чувствую твоё возбуждение, и это не только механические реакции тела — это должно быть сознательно. Вожу руками по его горячей влажной коже, пробираемой волнами озноба. Мышцы то напрягаются, то слабнут, пульсация наконец синхронизировалась, ускорилась, мы бьемся как одно целое в этой агонии, от мучительного наслаждения саднит и сводит кости.       Он уже не пытается сопротивляться. Я ничего не соображаю за слишком сильными ощущениями, полубессмысленно между поцелуями требую, чтобы он назвал свое имя, ласкаю его рукой, он хрипло выдыхает раз за разом: «Нет… нет… нет…» Меня это злит, я хочу произносить его имя, хочу его знать, хочу его. Рука каким-то образом оказывается на его горле и сжимает его, душит, он пытается схватить ртом воздух, вцепляется в мою руку дрожащими пальцами, но я давлю слишком сильно. И тут он совсем расслабляется, из последних сил одними губами шепчет, глядя на меня расширенными зрачками:       — Убей меня… Убей…       Это пронзило едва ли не больнее его шрама. Я тут же пришел в себя, убрал руку с горла и обнял его, задыхающегося, покрывая поцелуями вместе с извинениями. Всё это было обыкновенно для меня, разве только никто ещё так сильно не сопротивлялся, но потом я чувствовал нечто странное и новое. Если раньше после секса я мимолетно невольно прикидывал, когда мне этот человек надоест и как тогда оборвать отношения, то сейчас я буквально тонул в любви. Она будто только усилилась, захлестывала сознание, усталое и гаснущее в сон. Мы оба настолько устали, что даже тащиться в душ не было сил — уснули почти сразу, не размыкая объятий.       Проснулся я раньше. Наверное, дело было в водке, которую я заставил его пить — она хорошо вырубает. Он тихо дышал мне в шею, и было слишком жарко. Даже непонятно по ощущениям, как мы лежим, где чьи руки и ноги — будто мы стали одним целым. Мне было хорошо и спокойно, не хотелось думать о плохом, но эти мысли стояли за стенкой и тихо постукивали. Пошлёт он меня, когда проснется? Уверен, больше я его не увижу. Слишком больно, не хочу об этом думать. Что будет, когда вернусь? Получу от Волкодава? Убьёт, понизит или обойдется? Лучше рассчитывать на худшее, а ещё лучше просто забыть об этом сейчас. Пока ещё мы вместе, может быть, в последний раз. Как же я его люблю, что для меня самого это слишком удивительно.       Проснувшись, он чуть отстранился от меня, посмотрел в глаза долгим задумчивым взглядом. А потом улыбнулся и спросил:       — Теперь тебе легче?       — Мне? — я немного растерялся, так как ждал чего угодно, но не этого вопроса.       — Ну, не мне же.       Он вздохнул, отпустил меня и лёг на спину, прогнулся, расправляя тело так, что прорисовались все ребра, а после снова скрылись за очертаниями мышц под смуглой кожей, покрытой тёмными винными пятнами моих укусов. Меня снова захватили ощущения, отпечатанные на памяти всего тела: его тонкая гладкая кожа, чуть металлическая на вкус, рубцы шрамов, бешеный пульс… Очередной приступ любви перехватил мне дыхание. Но я всё-таки выдохнул его и взял себя в руки. Омон лежал с закрытыми глазами и кусал губы. Выражение лица у него было вроде спокойное, но я уловил едва различимую напряжённость — немного углубившиеся полоски тонких морщин между бровями. Я подпёр голову рукой, лежа на боку, и смотрел, долго, сохраняя спокойствие и ускользающее от растущей тревоги счастье.       — И все, живущие на земле, ничего не значат… — прошептал он, не открывая глаз. — По воле Своей Бог делает всё, что пожелает, как с властью небесной, так и с людьми на земле… Никто не может остановить Его руку… Никто не может спросить Его: «Что Ты делаешь?»       — О чем ты? — спросил я, так и не сумев понять сути слов.       — Это не я, это пророк Даниил. О том, что на всё воля Божья.       — Как же тогда понять, где грех, а где воля Божья?       — Не знаю… Нужно просто законов не нарушать.       — Я люблю тебя.       Он только вздохнул и положил руку на глаза. Видимо, не было сил объяснять мне свои истины. Я и без него понимал, что человек слишком свободен от Бога, если столько в мире не верящих. Свобода дает выбор, совершать грех или нет, воля Божья на этой свободе и окончилась. Потом он раз пять произносил, что надо идти, но я его останавливал и отговаривал, и лежали мы так ещё несколько часов, периодически переговариваясь. А к вечеру опять напились. В общем, вышли в Зону только на следующие сутки.       Там всё шел дождь, как будто и не прекращался с тех пор, как мы зашли в бункер. Я снова удивлялся, как Омон умудряется не пачкаться в этом болоте. До зубовного скрежета не хотелось расставаться и возвращаться на базу. Я даже КПК ни разу за это время не включил. Не то чтобы было страшно, но слишком тревожно. На Свалке мы должны были распрощаться. Тогда я бы пошел через бар, а он к себе на Кордон. Мне так хотелось просто взять и пойти с ним. Не на блокпост, конечно, а просто дальше, вперёд, куда-то в будущее. Но у него в будущем только блокпосты, а у меня… чёрт знает.       — До встречи, — сказал он мне, до того как я успел придумать, каким образом выяснить, что он думает по поводу дальнейшего.       — Да, — отозвался я, сжимая его руку. — Если она будет.       — Что не так? — спросил он, глядя на меня пристально. Видимо, моя мрачная тревога всё-таки выступила наружу.       — Ничего. Небольшие неприятности. Но это ничего. Спасибо тебе за всё. И знай, что я тебя люблю.       Он слегка нахмурился и задумчиво отвел взгляд, прикусив губу. Потом окинул глазами Зону и наконец снова решительно посмотрел мне в глаза.       — Пойдем со мной.       — Нет, — тут же ответил я, потому что достаточно думал об этом и понимал, что мне там нечего делать. — Прощай.       И впервые, наверное, сам добровольно отпустил его и пошёл прочь. Мне такой болью крутило сердце, что даже ком в горле встал.       — Прощаю, — услышал я его тихий голос.       Господи, как я его люблю. Настолько, что это расставание меня всё равно убивает и мучит сильнее, чем всё то плохое, что может ждать впереди, на базе. Какое там плохое… Он позвал меня с собой! Возможно, просто из вежливости, зная, что я откажусь. Но он позвал. Ему не всё равно. Он даже, вроде бы, не злился на меня. Хотя я на его месте убил бы за такое. Он просто святой. Может быть, и правда стоило пойти, когда бы ещё такой шанс выпал?.. Но нет. Там я ему не нужен. И Большого мира я не помню. В любом случае там всё будет скучно и бесцветно, уныло, мне такая жизнь не интересна. Лучше уж здесь: быстро, резко и жёстко, на ярких контрастах.       Я спешил к бару в неадекватном состоянии, меня колотило эмоциями. Хотелось накуриться или закинуться дурью посильнее. И я даже вполне серьезно собрался это сделать, как только приду в бар, но внезапно на меня набросились снорки. Их было до черта много, и гоняли они меня долго по заросшей аномалиями территории, так что когда я вырвался из очередной «карусели» и пристрелил последнего, у меня не осталось ни сил, ни желания делать глупости. Весь комбез ободрали, ногу до хромоты погрызли, ещё и по аномалиям переколотился. Короче, Зона из меня дурь выбила заранее. Я сразу протрезвел от боли и начал объективно размышлять, как выкручиваться из ситуаций, в которые я могу попасть по возвращению.       У бара притормозил перекурить и застыл надолго. Всё курил одну за другой — вдруг в последний раз? Наши могут быть в баре, и сам Волкодав. Омон мне пару раз посоветовал бросить курить, я ему ничего не обещал, потому что не собирался бросать. Но теперь каждый раз, как беру сигарету, вспоминаю об этом. Ладно, хватит время тянуть! Чем скорее, тем лучше. Я спустился по ступеням, морщась от боли в ране, отдал оружие и броню охраннику, накинув оплату на ремонт. Приметил своих, Волкодава не было, только Скол, Крив и Шлак, празднующие окончание миссии, судя по количеству и качеству спиртного на столе. Они были уже, что называется, в кондиции, и не заметили меня, хотя сидели недалеко от входа, а я прошел прямо мимо них, направляясь к медику.       Бегать от судьбы не стал, сел обедать за их столик. К тому моменту как раз смирился со всем заранее и абсолютно успокоился. Пьяные мужики заговорили хором и неразборчиво, один спрашивал меня о моей ходке, другой рассказывал о своей, третий шутил. Я слушал и вставлял ответы, потихоньку пил, что наливали. И пытался что-нибудь понять относительно себя, но ничего не понял. Либо они не в курсе, либо всё в порядке. Они остались спать за столом, в таком состоянии до базы не добрели бы. А я был вполне трезвый, мне мои тревоги не позволяли слишком опьянеть, и пошел сразу. На Дикой территории стояла стрельба, наши гоняли мутантов. Благо я знал все подходы, тропы и обошёл свистопляску, прибив по пути запрятавшихся там двух раненых псин. Потом мне их даже жалко стало, потому что Омон и о мутантах успел проповедь прочесть, мол, тоже живые существа. Но не разводить же около базы зоопарк, они нас и так постоянно кусают и жрут, только сунься в одиночку не в тот угол, особенно если экипировка плохая.       Захожу с другого входа и в тёмном коридоре сталкиваюсь с Грифом. Он как всегда выглядит так, будто с похорон или на них идет. Причем будучи убийцей покойного. Тут у меня сердце дернулось, потому что Гриф точно в курсе всего. Но он только здоровается со мной и спрашивает, где я был да что делал. Я рассказываю ему сказки об ученых, которые придумал заранее. Спрашиваю, как обстановка здесь, он говорит о мутантах, о выбросе. О выбросе! Который я даже не заметил, потому что он случился, когда мы были в бункере ученых. И ведь даже на изменения в Зоне не обратил внимания, пока шел. Ну аномалии, ну мало ли где и как, они и без выбросов могут переползать. У меня других проблем хватало. К Волкодаву он меня не послал и вообще ничего такого не сказал. Мы разошлись. Я сел за стол в своей комнате и наконец включил КПК. Ничего особенного. Хром спрашивал, где я и когда вернусь. Уведомления о выбросе. Чудь скинул задания, но они уже были не активны. И больше ничего. Выходит, всё в порядке? Никто ничего не рассказал и не заметил? Просто не верится.       Чтобы окончательно убедиться, я вышел в общий зал. Он был полупустой, половина народу мутантов крошит, ещё многие, наверно, после выброса за артефактами разбежались. Из моих там были Хром, дрыхнущий на матрасе и храпящий на весь цех, и Острый, сидящий поодаль от него и ковыряющий пистолет, что-то ворчливо объясняя двум новичкам. Он поднял на меня свой неприятный взгляд, бросил «здрасте» и продолжил бубнить. Новички тоже поздоровались, всячески избегая прикасаться ко мне глазами. Ну да, эти у нас давненько, я их успел погонять и постращать. Когда Острый окончил ремонт и лекцию, новички ушли, а он обернулся ко мне и спросил, закуривая, как дела. Я ему рассказал ту же сказку, что и Грифу, поинтересовался, где остальные. По артефакты, говорит, пошли. Замечаю, что он со мной разговаривает неохотно и особенно мрачно, глядя в другую сторону. В принципе, Острый практически всегда так разговаривает, а было бы что, так он бы сказал.       В общем, за пару дней я убедился, что всё действительно в порядке. И чтобы никого ни на что не провоцировать, особенно Гестаса, я тут же взялся за дело и смотался с базы. Хватал одно задание за другим, которые понейтральнее и без жертв. Мне даже пришло в голову, что было бы неплохо забирать задания на убийства, но не убивать, а как-нибудь всё устраивать так, чтобы спасти людей, но убрать из Зоны или скрыть в ней. Но в одиночку такого не провернёшь, да и это уже полноценная война. Нафиг надо, я не такой герой. Хватит с меня и без этого проблем. Так я носился по Зоне несколько дней, пока снова не встретил Омона.       По традиции мы остались в том закутке на Янтаре, у забора. Правда, после выброса там непонятно откуда и как возникла «жарка» и испепелила половину зелени. А с другой стороны выросли как грибы «трамплины» целой поляной. Они были мелкие, практически незаметные, и могли максимум свернуть лодыжку, но попасть всё равно было бы неприятно. И всё-таки мы остались. Аномалии не подпустят по крайней мере мутантов, людям на Янтаре обычно не до нас, а в крайнем случае есть растяжки. Разве что быстро выскочить из этого всего, если понадобится, не получится. Но никому мы не были нужны и никто нас не трогал. Раз только подбежали несколько чернобыльских псов, страшные в резком свете фонаря, как сам апокалипсис. Побродили у аномалий, подождали нас, поняли, что дождутся скорее пуль, да и убежали в сумерки.       И всё у нас было как обычно: он мне объяснял, я был счастлив и доставал его любовью. Он пытался донести до меня, почему эта любовь неправильная и какая должна быть правильная, но я не особо этому внимал. Если с общими моральными понятиями мира и добра я был согласен, то с запретностью любви — нет. В конце концов, эта любовь спровоцировала меня задуматься и поменять свои принципы, можно сказать, спасла жизнь всем тем людям, которых я мог замучить и убить. Сейчас мне это кажется неприемлемым, а всего месяц назад, или около того… Не помню, сколько прошло времени, будто целый год. Конечно, не к самой любви у него претензии, а конкретно к тому, что я, как он выразился, «склоняю к греху его тело». Меня эти заявления всегда веселили, а он смотрел на мой смех и говорил, что я бедный, потому что меня дьявол терзает. Конечно, дьявол. Что поделать, до такой степени просветления, чтобы отказываться от приятных проявлений своих чувств, я не дорос. Может быть, когда-нибудь.       И как только я снова расслабился и забыл беду, меня нашёл мой отряд. Хорошо, что с Омоном мы тогда уже полдня как разошлись. Я снова выключил и забыл о КПК, так что была бы не очень приятная неожиданность. К тому же опасная. Хром разъяснил мне детали задания, которое заключалось в том, чтобы выследить и убить каких-то свободовцев, которые знали больше положенного. Ещё и уточнил — только убить, а не как в прошлый раз. Услышав это, я про себя тут же категорически отказался, но просто так этого сказать не мог. Нужна была причина. И я начал искать её изо всех сил. Начал, что, мол, мне нужно на базу, я устал, несколько дней в Зоне, патронов почти не осталось, на винтовке расшатался затвор и так далее. На всё у них находился ответ, и, в конце концов, Хром сказал:       — Если ты откажешься, Волкодав тебя понизит. Он велел нам с тобой идти.       — А у вас самих, значит, ума не хватит найти и перебить каких-то пацанов? — спросил я.       — Ты командир. — Сказал он, достал сигареты и закурил. — Ты всё знаешь.       — Не больше тебя.       Меня раздражало его курево посреди Зоны. Я краем глаза наблюдал шатающихся рядом зомби, и лучше бы эти дураки тоже смотрели по сторонам да шли на своё задание, а меня оставили в покое. Если бы мы были хорошими друзьями, я мог как-нибудь попросить их справиться самим и не сдавать меня. Деньги бы свои, конечно, отдал, и ответственность в случае чего на мне. Но они этого не сделают, тем более сейчас. Никто никому не доверяет. Да и просить мне бы не позволила гордость. Вообще это было бы глупо. Я вот, значит, такой хороший, убивать не буду, а вы идите вместо меня, благословляю вас. Чёрт знает что с этими убийствами! Я снова запутался.       — Чё происходит, Цезарь? — спросил Гестас. — Какая химера тебя укусила?       — Это моё дело.       — Если б мы были не в Зоне, я бы подумал, что тебя затащили в какую-то секту, — задумчиво сказал Хром, глядя то на меня, то на зомби. Заметил всё-таки, и то хорошо.       — В «Монолит», — выдал Чудь и заржал.       — Да нет, монолитовцы без проблем убивают. Я сначала подумал, может быть, жертвы какие-то знакомые. Но всё повторяется в который раз подряд, а ты не можешь знать их всех. И постоянно где-то пропадаешь.       — С тем военсталом, — добавил Гестас.       Хром обернулся и внимательно посмотрел на него. Я непроизвольно сжал кулаки.       — Причем здесь военстал? — с максимально возможным спокойствием спросил я. — Можешь открыть статистику и увидеть — я выполнял задания. Да, у меня нет желания кого-то убивать. Да, может быть, это связано с нашей встречей с ним. Я что-то переосмыслил для себя. Но с тех пор я его не видел.       — Брешешь, — гавкнул Гестас. — В натуре, даже я чую. Смутное чё-то с этим воякой. Может, ты ему и инфу сливаешь за бабло, потому и не шляешься с нами на опасные дела?       — Какую инфу? — рассмеялся я. — Идиот, зачем военным наша инфа? Какие ты дела опасными назвал? Загнать в ловушку несколько человек и гвоздями их протыкать, пока не заговорят? Обещать отпустить, а потом прирезать, чтоб не тратить патроны? Почетное дело! Посмотри, скольких я мутантов уложил и скольким я помог за это время. Совсем не опасные дела, конечно.       — А я с командиром согласен, мне тоже эта малина не по душе, — тоскливо сказал Дисмас.       — Заткнись, дебил, — толкнул его Гестас. — Я не признаю командиром такого мудилу. Раньше первый резал и нож держать научал, а теперь хуйню задвигает. Ясно же, что…       — Ты мне ещё напомни, что было, огрызок! — рявкнул я, порываясь вперед и едва сдерживаясь от удара. — Тебе напомнить, как ты сам ребенка прирезал?! Того самого, что даже Волкодав тебя потрошителем назвал. А этого в задании не было. Это вышло случайно. Ты просто не подумал, мразь, выблядок, ты крошил всё, что под руку попадется. Ты ударил его ножом, потом вскрыл горло, только потому что он закричал. Я говорил тебе, брось, мать твою, я тебе говорил!..       — И я, — вставил Дисмас.       — И я, — выдохнул дым Хром.       Гестас побледнел.       — А мне похуй, — процедил он и усмехнулся глазами поверх респиратора. — Веришь, нет? Он бы и сам подох здесь. Это Зона. Мы перебили там всех, он бы не выжил сам. Я ему помог, считай.       — Мразь! Чтоб тебя, сука, так же ножом забили и бросили подыхать в твоих же кишках! — заорал я. — И чтоб тебе мутант какой-нибудь помог и жрал тебя заживо по кусочку три дня и три ночи!       — Ебать, Цезарь, полегче… — пробормотал он.       А я с размаху врезал сверху вниз по его респиратору, так, что треснул пластик и, возможно, нос. Пустилась кровь. Он рычал и ругался сквозь зубы. Хром бросил сигарету, оттолкнул нас друг от друга и встал между.       — Атас, мужики. Это дела не решит.       — Я тебя порешу! — продолжал беситься я. — От такой мрази мир избавить не грех будет!       — Сам ты мразь подъебнутая! — плюясь кровью и запрокидывая голову, отгавкивался он. — Я всё Волкодаву скажу, давно надо было! Он тебя нагнет, он тебя поставит раком на место!       — Ты че, совсем страх потерял? — вот это он меня зря довел.       Я отшвырнул с пути Хрома, схватил Гестаса за капюшон и со всей дури нагнул вниз, где его морда встретилась с моим коленом, мерзко хрустнув, испачкав кровью наколенник. И следующим швырком отправил ублюдка в траву.       — Всё. Нет у меня с вами никаких дел. Проваливайте.       — Да погоди, Цезарь, это же… — пробормотал Хром, слегка ошалело глядя на хрипящего Гестаса, которому Дисмас с Чудем пытались помочь, заливая перекисью разбитый нос и прижимая платком.       — Это конец. — Отрезал я.       — Вряд ли Волкодав тебя так просто отпустит. Ты же опытный боец.       — Ха, уже боец, — усмехнулся я. — Ты меня не опускай, не дорос.       — Да всё равно это решено, — сказал он, нервно доставая ещё одну сигарету. — Не понимаю тебя. Зачем так резко? Но я ничего не знаю, так что…       — Похуй. Будь что будет. — Отозвался я.       Обвел их взглядом. Напоролся на гадкую ухмылку Острого, который всё это время молчал. Развернулся и пошел, сам не соображая куда, просто подальше от них. Потом вспомнил, куда они направляются, подумал и ещё немного свернул, чтобы точно максимально далеко разойтись и избежать любых пересечений. Даже не могу сказать наверняка, где я оказался. Перешёл Янтарь, прошёлся вдоль забора и вышел, переступив через проржавевший упавший шлагбаум, на заросшую тусклой травой земляную дорогу. Шпарило солнце, хотя воздух был холодный, периодически налетал пробирающий ветер, пахнущий то грозой, то как будто газом, кухонным этим, меркаптаном. Вокруг распростёрся пустырь, за ним в паре километров виднелась деревенька. Я прошёлся по дороге, пока более-менее не пришел в себя. До деревни идти не стал. Да и на пустыре приметил кабанов и собак, так что не стал отсвечивать. Места явно дикие, непопулярные, так что незачем рисковать. Аномалий практически нет, значит нет и артефактов, значит и делать сталкерам там нечего.       Ситуация, конечно, просто пиздец. Я даже подумал выбросить КПК подальше к черту, чтоб наверняка не нашли, хотя он отключён совсем, даже режим обнаружения через главный компьютер на случай смерти. Так что повременил пока — мало ли что, пригодится. Но Волкодав, когда узнает, небось пошлет их же меня прикончить. Гестас точно будет рад. А может быть и не пошлет. Чтобы так просто от меня избавиться, им должно очень крупно повезти. У меня бывали враги в Зоне, и всех я благополучно положил, когда они о себе напоминали. К тому же, я знаю, что Волкодав редкостный изверг, с него станется устроить мне дикую казнь. Но больше всего в этой ситуации меня напрягает, что Гестас ему расскажет об Омоне. Это очень плохо, хоть я и знаю, что Омон сумеет выкрутиться. Я просто так не дамся, а уж он-то опытнее и умнее вдвойне. Надо найти его и предупредить. Вот только он вернулся на блокпост и, как обычно, не сказал, когда и где будет в следующий раз. Ну, в любом случае будет идти с Кордона на Свалку. Значит, нужно ждать его там.       Пройдя снова Янтарь, на ночь я остановился на Агропроме у «Одиночек». Спать не хотелось, делать было нечего, всё ещё долбила злость — пришлось пить. Видеть тоже никого не хотел, а внутри здания слишком людно, поэтому я взял бутылку, прошёлся по двору и заныкался в одном из вагонов на пролегающих здесь путях. Отсюда, из тоннеля, бывало, нападали бандиты, но им же хуже, если они додумаются соваться в мой вагон. Винтовка всегда под рукой. Пил я, а напиться не мог. То ли водка была разбавленная, то ли не перекрывала эмоции. Я замечал такое раньше: в сильных и ярких состояниях алкоголь меня почти не берет. Зато проспал потом достаточно долго.       Придя в себя днём, пообщался со сталкерами по поводу заданий, мол, может нужно чего на Свалке. Беда только в том, что мне не с руки включать КПК. Ну да вышло договориться и за наличку, всё равно когда-нибудь пройду мимо. А так-то и безвозмездно помочь не жалко. Но это я совсем, конечно, загибаю. Так и засветиться от святости недолго. Хотя как же, я это зря волнуюсь, меня ведь дьявол терзает греховной любовью. Так что засвечусь я разве только адским пламенем. Набегавшись по Свалке, выручая невезучих и по пути закладывая и разбирая схроны, я всё-таки смотался на сталкерскую базу за деньгами. Потому как вечером на Свалке делать нечего, в ночь Омон в Зону не пойдет.       И так я мотался со Свалки на Агропром несколько дней. Пару раз даже на Кордон захаживал, когда мы со сталкерами гоняли бандитов с перехода. Омона всё не было, у меня росла тревога. Мои, наверное, уже закончили задание, вернулись, всё рассказали лично Волкодаву, и, может быть, он успел послать по мою душу. Как быть в таком случае? Предупредить Омона и сразу расходиться? А смысл, если его они тоже ищут? Нет, наоборот, надо будет пойти с ним. Вдвоем наверняка отобьемся. Но так бы, может, они не рискнули идти против военных, а если застанут нас вместе, то он точно ввяжется в войну с «Наёмниками». Так нельзя. Ладно, главное увидеть его и предупредить, там разберёмся.       Я сидел под забором на краю Свалки, недалеко от перехода на Кордон, поглядывая сквозь редкие кустарники на дорогу. И со злостью швырял в дерево нож. Достало меня всё, но куда деваться? Из «Наёмников» однозначно вышвырнут, если уже не вышвырнули. Так в худшем раскладе и прибить могут. В общем, ничего нового — я знал, что рано или поздно доведу ситуацию до края. Но как же это бесит! Чёртов Гестас, был бы на его месте адекватный человек, да хоть бы просто не было Гестаса — всё могло быть полегче. Теперь беды не миновать. В очередной раз яростно метнул тяжелый нож, но промахнулся мимо ствола. Он усвистал куда-то в кусты, шумно сбивая листья. Я встал и пошёл за ним, но шум веток не стих, там явно кто-то был. Перехватил винтовку, но в прицеле возник не враг, а Омон. Я тут же опустил оружие и выдохнул разом всю злость.       — И тебе добрый вечер, — улыбнулся он, подбросил мой нож, поймал за лезвие и протянул мне рукояткой. — Ты что разоряешься?       Я взял нож, тут же бросил его в траву и обнял Омона. Он даже обнял меня в ответ, легко, но вполне ощутимо, сразу в душе такое радостное тепло разлилось, что больше ничего не надо. Так бы и стоять вечно. И он такой спокойный, светлый, чистый, одеколоном пахнет. Я чувствую его любовь, пусть не такую, как моя, и даже не конкретно ко мне, а ко всему на свете. Но я часть этого мира, поэтому меня он своей святой душой тоже любит. В порыве этих возвышенных чувств я даже удержался от поцелуя. Просто смотрел в его глаза: ясно-голубые, с лучами, расходящимися по радужкам от зрачков. Он не отводил взгляда. С лица постепенно сошла улыбка.       — Что у тебя случилось?       — Сейчас объясню, — сказал я.       Отступил от него, запустил руки в волосы, пытаясь быстро собрать мысли. Нервы натянулись и зазвенели. Как сейчас объяснить человеку, которого любишь больше всего на свете, что подверг его опасности по собственной глупости? Я посмотрел на свою винтовку, лежащую в траве. Один меткий выстрел, и всё. Жизнь может оборваться легко, а вернуть её невозможно. Просто невозможно. Почему-то я снова вспомнил ребёнка, которого прирезал Гестас. За всё время в Зоне привык сразу забывать такие вещи, вытравливать из памяти, но, как видно, не насовсем. Я провёл руками по лицу. Сейчас не до этого.       — Людей я убивать перестал, — начал я, глядя на армейский шеврон на его рукаве.       Омон мимолетно улыбнулся и кивнул, мол, продолжай.       — Но мой отряд этого не оценил. Как не оценит и командование. Я ничего им не рассказывал, не доверяю. Но они знают, что я был с тобой. Прости.       Он прикусил губу и задумчиво прошелся взглядом по окрестностям. А потом сказал, улыбнувшись:       — Ну и что ж? Зачем я им сдался?       — Затем, что придурки. Маньяки. И меня прибьют, и тебя достанут. Один уже придумал, что я тебе какую-то информацию сливаю.       — Понял, — очень тихо протянул он, сложил руки на груди, потёр подбородок большим пальцем.       — Может, вернёшься? — предложил я.       — А ты?       — Что я? — усмехаюсь. — Как-нибудь разберусь.       — Вот и я как-нибудь разберусь. — Улыбнулся он. — Пойдём, у меня задание.       — Надолго ты ещё в Зоне?       — Нет. Не знаю точно. Но, может быть, это крайний раз.       Сердце у меня терзалось. С одной стороны, это хорошо, выполнит он своё задание и уйдет, лишь бы его не тронули за это время. Попробую их отвлечь в случае чего. И больше они его не достанут. Но и я больше не увижу. Это так больно, но не важно. Важно то, что он будет в безопасности. Взял свои вещи, и побрели мы по Зоне, как по обычной земле — такое у меня ощущение было рядом с ним, не смотря на то, что после выброса аномалий наросло кругом дофига, часто попадались вообще неизвестные и непонятные явления. Омон внимательно следил за всем вокруг. Шли мы очень медленно, притормаживая, чтобы всмотреться в дорогу, бросить болт или пропустить какую-то летающую фигню. Но он при этом успевал рассказывать мне что-то о спичках, лампочках и лестничных клетках, очень тихо и замолкая, чтобы прислушаться к звукам Зоны. Всего-то обыкновенные домашние истории, но они производили на меня непонятное впечатление. С одной стороны, я воспринимал их обыденно, будто сам вижу подобное каждый день, ну, во всяком случае, видел раньше. Но, в то же время, я никак не мог вызвать в памяти картины с Большой земли. Местные мрачные заброшки виделись, лампочки на свисающих проводах, но никаких вам овальных матовых плафонов, белоснежной штукатурки и завитушек на перилах. Вот, разве что, спички — они и в Зоне спички.       Шли достаточно долго, к медленному темпу в придачу делали большие крюки, обходя мутантов. Когда уже брели через Агропром, тучи рассеялись, сияло солнце, пригревало. В синеве неба пролетали только лёгкие прозрачные обрывки белых облаков. И вдруг пошёл дождь. Просто из ниоткуда. Я такое уже видел, но всё равно каждый раз поражало. Совершенно непонятно, откуда льется вода в солнечный полдень. Ни от каких туч её принести не могло, они были уже слишком далеко, за пределами видимости. Тут Омон принялся рассказывать, какая природа удивительная. И Зона в том числе, не смотря на то, что природа здесь всё-таки искалечилась, но она выжила и продолжает жить как может. Высшее благо, бесценный дар жизни и так далее… Я уже не спорил, только соглашался, и он поглядывал на меня немного обеспокоенно. Но я ему улыбался, так что Омон не спрашивал, что со мной приключилось. Да в общем-то и ничего, если убрать мои тревоги. Я просто не желал с ним снова ругаться и спорить. Больше всего на свете хотелось, чтобы всё было хорошо. Просто, светло и хорошо, как этот прозрачный искрящийся дождик под ярким тёплым солнцем, как тихий ласковый голос Омона, и его улыбка, и добрые спокойные глаза. И запах мокрой травы с раздолбанным асфальтом. И разноцветные вспышки аномалий. Зона и вправду могла быть красивой. Но замечал я это только вместе с ним. Вернее, это он замечал вслух. Я больше внимания обращал на его красоту.       У того перехода, которым мы планировали попасть на Янтарь, в дальнем конце Агропрома, лежало небольшое озерцо, обросшее тростником. Его всегда любили аномалии, и там обычно над самой водой клубился зелёный пар. Сейчас он пожелтел и расползся по округе чуть не до самой долговской базы. Я-то в комбезе пройду, а вот Омона пытался уговорить вернуться и перейти у базы «Одиночек», хотя там сейчас велись двойные бои — против зомби с Янтаря и против бандитов со Свалки, вечно лезущих из тоннеля. Он поднял на лицо респиратор, достал какой-то прибор — очередная ученая измерялка, которыми сталкеры обычно пренебрегали в силу чуйки и без того излишней осторожности, а в особенности — из-за цены на подобные гаджеты. Но я на всякий случай взял у него прибор и в туман пошёл сам, мало ли что. Стрелка на полукруглой шкале сразу пролетела весь зелёный участок и заколебалась на меже с желтым. Я прошёлся дальше, ещё перчатку снял — на ощупь всяко вернее, а тут надо точно знать. У Омона лицо не совсем закрыто и перчатки без пальцев, лишние шрамы ему не нужны. Стрелка колебалась на границе, слегка залетая на жёлтое поле, но до оранжевого и красного так и не добралась. Туман на ощупь был чуть скользким, но никакого видимого вреда пока не причинял. Точно придется в дезинфекцию костюмы сдавать и самим её проходить. Короче, снова в бункере застрянем. Но я уже здесь полазил, теперь в любом случае придётся.       Вернулся, разъяснил всё Омону. Он спрятал измерялку, надел очки, поглубже натянул капюшон и смело пошёл в туман, проигнорировав мои убеждения перестраховаться и обойти. Всё-таки у него не такая хорошая защита. Но, будем надеяться, пронесёт, и такого прекрасного человека даже Зона не рискнёт увечить. Хотя этой стерве на всех похуй. В тумане идти было напряжённо, неприятно, хотелось пройти его поскорее, но спешить мы не могли из-за аномалий — они попадались на пути слишком часто. Разглядеть тоже ничего не получалось: густая жёлтая дымка полностью заглушала видимость на расстоянии метра, поэтому мы немного сбились с дороги. Хотя оба так хорошо знали этот путь, что даже ноги помнили, как идти. Так и определили, что сбились, когда дорога пошла вверх, а должна была сойти вниз — в овраг с крутыми земляными склонами.       Дальше видимость прояснилась, туман поредел, мы даже разглядели впереди поваленное дерево, лежащее поперёк оврага. То, у которого когда-то бились с кровососами. За переходом воздух был совершенно чистым. Дождь давно кончился, а небо было теперь затянуто сплошными белесыми тучами. Солнце шло на закат — как-то слишком рано, но его светлый краешек уже виднелся над горизонтом горящей апельсиновой полоской. Респираторные фильтры в химическом тумане забились до того, что дышать сквозь них было невозможно. Остановились сменить их, болтали, поглядывая на закат. Сначала показалось, будто солнце краем заходит на холм, а не за него. Но это могло быть от его яркости. А потом, когда оно выплыло из-под туч полностью, мы отчетливо увидели, что оно полностью находится на фоне дальней тёмной гряды холмов. И опускается всё ниже, заходит за колючий забор. Светло-желто-оранжевое, сливочное, не слишком яркое, потому что закатное, и как будто даже сквозь облака. Только вот никаких облаков на холмах не было. И воздух был чистым, и пахло сырым весенним вечером. А солнце спокойно лежало за забором, как здоровенный светящийся колобок, если соотносить его размер с высотой забора, то, наверное, оно было метра два в диаметре.       Омон выдал теорию о галлюцинации из-за тумана, испарения которого могли пробраться сквозь фильтры. Потому что, сняв маски, мы совершенно не почувствовали его запаха, а, значит, могли привыкнуть к нему, пока шли. И, как назло, не могли вспомнить, был ли вообще запах у этого тумана, когда мы приблизились. У Омона с собой был фотоаппарат, и он очень хорошо умудрился это солнце запечатлеть. Когда мы сошли с холма в низину и направились к бункеру, оно скрылось из видимости, и по освещению всё выглядело обыкновенно. Пришли к ученым, они тут же прогнали нас через все дезинфекции: сначала прямо в костюмах, потом по отдельности от них, а потом ещё профилактиками какими-то обкололи. Все эти процедуры утомили сильнее, чем сама ходка. Сидя в медкабинете и прижимая проспиртованную вату к венам, мы были как школьники на прививках, и это нас почему-то очень веселило. Омон вспоминал и рассказывал о своей школе. Я не мог вспомнить свою и с удовольствием слушал его. Тут он вспомнил о фотоаппарате. Открыли мы фотографию и убедились, что это не галлюцинация. Показали ученым, они заинтересовались и всполошились, как это мы сразу не сказали, надо было срочно собирать группу и выходить на исследования. Но, скорее всего, это был один из многочисленных, свойственных Зоне, оптических эффектов.       После лекций и теорий о солнце Омон меня вежливо послал в комнату и остался решать свои дела с профессором. Комната нам досталась та же самая, что и в прошлый раз. Двухэтажная койка была застелена белыми простынями с бледно-синими полосами по краям. Мне эти полосы что-то смутно напомнили. Я поднял подушку и увидел выцветший от стирок бледный штамп Укрзалізниці, то есть железнодорожный. Не знаю, откуда здесь эти простыни, но отчего-то смешно. Вспомнилась Одесса. Бог знает, что там эта Одесса, ничего больше не помню. Тут вернулся Омон.       — Ты был в Одессе? — спросил я.       — Нет. В Крыму бывал несколько раз. А что?       Я указал на простынь, и он тоже этому улыбнулся. Дальше мы заговорил про моря и курорты, и тут у меня даже картинки прорисовывались в памяти. И показалось, будто я изначально шёл в Зону заработать денег, чтобы спокойно мотаться по этим курортам. Вот только зачем мне нужны были другие курорты, если я и без них жил в Одессе? Это я тоже вспомнил, когда мы начали пить джин. А когда закончили — благополучно забыл с концами. Джин был потрясающий, ароматный, остро резал вдох горькой хвоей и освежал изнутри. Потом мы едва не поссорились из-за того, что я подколол Омона, мол, курить категорически нет, а как пить, так это он всегда с удовольствием. Видимо, я своей шуткой случайно задел какую-то проблему, но откуда мне было знать? Никогда бы не подумал, что у такого человека могут быть неприятности с такой глупостью, как алкоголь.       Но в итоге разговор всё-таки свелся к веселому смеху. А потом к шутливой драке, в ходе которой я убедился в своей теории, что моя сила перебьёт его скорость и подготовку. Движения у него были стремительные и точные даже в нетрезвом состоянии. Но я без особых усилий блокировал удары и выходил из захватов. Конечно, всё это были шутки, да и какой нормальный боец станет показывать всю силу потенциальному врагу, когда это не требуется всерьез? Я ещё помню нашу вторую встречу, тогда он меня уделал очень даже ловко. Притом, что я был не один и относился к нему не так нежно, как сейчас.       А дальше всё происходило как обычно. Разве что он не так сильно противился, как в прошлый раз, тем более мы были слишком пьяны и веселы, буквально до несоображалки. Так что было легче и приятнее, и, хоть меня укоряли в совесть его взгляд и реплики, что всё это неправильно, грешно и так далее, но мне не приходилось так сильно держать его. Омон вполне добровольно поддавался мне. Физически это было приятно, но мысленно я не любитель секса по пьяни: всё автоматически и неосознанно, а мне нужно понимать, осознавать своё обладание человеком, слияние тел и душ, таинство любви, которого не будет, если его себе не придумать.       А потом мы отсыпались, а потом он мне свои утренние проповеди читал, и почему-то снова не хотелось с ним спорить, хотя согласен я был не со всем. А он меня, как специально, цеплял своим «ты меня понимаешь?». Понимать-то я его понимал, но снова у меня в тот момент отрицание религии возникло. Вся вера в Господа — в основном отчаяние и попытка сделать всё хорошо, когда всё плохо в мире, в жизни, в голове. Да, там достаточно много хороших понятий и законов, но глупых, неактуальных и обрезающих крылья больше. Это его «ты меня понимаешь?» означало, вероятно, не то, что я должен был понимать каждое слово на стародавнем языке или их искривленный современной речью перевод, а то, что я должен был убрать с его обнаженного тела руки и никогда не трогать.       — И как накажет меня твой Бог? — спросил я в итоге.       — Никак, — вздохнув, ответил Омон.       — Почему?       — Ты раскаешься.       Я рассмеялся. Делать мне больше нечего, только в любви раскаиваться. Это уже слишком. Удержать его здесь надолго у меня не вышло, упёрся в своё задание. Хорошо хоть пока позволял быть вместе с ним, но предупредил, что под конец придётся расстаться. Мы вышли около полудня и побрели по Зоне, как обычно сторонясь мутантов и петляя между аномалиями. Попасть нам надо было на АТП, которое напротив Военных складов — несколько зданий в глуши далеко от основных людных локаций. Я там бывал только раз, когда случайно оказались рядом, и тогда пришлось выносить бандитов. Ещё слышал, что там бывает «Монолит» — это совсем плохо, вдвоем мы с их отрядом не справимся, но Омону было как будто всё равно. Ему была известна эта информация, но он только кивнул и бросил: «Разберемся на деле».       Нужный нам переход был занят мутантами, снорки в странном соседстве с чернобыльскими псами обсели все углы и шлялись в открытую. Я предложил взобраться на дерево да перебить их — у меня был прицел для винтовки. Но Омон категорически отказался лезть на рожон и уничтожать ни в чем неповинную живность из-за своих дел, которые можно спокойно перенести чуть в сторону. В какую сторону он собирался перенести переход я не понял, поэтому просто шел за ним мимо построек завода и ждал, что будет. А он отошёл подальше, огляделся. Вокруг никого, тихо, пасмурно. Зловещая громада завода совсем рядом, но и там тишина. Оглядел колючий забор — здесь он был не слишком высокий, чуть больше двух метров.       — Резать будешь? — спрашиваю. — Как же так, военный — и военную ограду портить?       — Правильно, военный, — сказал он, размахнулся и запустил свой тяжелый рюкзак через забор.       Потом повернулся ко мне, дал мне свою винтовку. Не успел я ничего понять и сказать, как он с короткой разбежки вскочил на проволоку, обматывающую столб, ухватился за его верхушку, оттолкнулся ногой от проволоки, подтягиваясь на руках, и перелетел верхнюю колючую полосу как птица, приземлился в траву по ту сторону и выпрямился во весь рост. Всё это было мгновенно, легко и так полётно, что я застыл с раскрытым удивлением. А он смотрел на меня и смеялся, как будто мы были детьми, гуляли где-то за городом, и ему удалось так здорово передо мной выпендриться. Я усмехнулся, но было не до того — мне-то как теперь? Я так сигануть вряд ли смогу в своей броне. Но выбора, похоже, нет.       Перебросил свой рюкзак, отдал ему оружие. Следом притянул его к себе за разгрузку и поцеловал. Что-то в этом было — сквозь прочную грубую проволоку, покрытую ржавыми острыми колючками. Она цепляла одежду, царапала лица. Омон даже слегка ответил на мой поцелуй, но тут же отступил назад, улыбаясь. У него было особенно лёгкое и задорное настроение. С забором справиться было легче, чем я думал. Держась за столб, можно было взобраться по обмотанной вокруг него проволоке, она была достаточно толстой и натянутой так давно, что уже прочно вросла в своё положение. Конечно, летать, как некоторые, я не умел, перелез как-нибудь и ладно, только немного поцарапал комбез. Пока тянулся вверх, прямо перед носом маячил наплечный шеврон с ярко-синей головой орла в золотистых контурах. Он немного выцвел, затёрся и растрепался. Но это не суть — суть в том, что надо не забывать об опасности со стороны своих. И как только расстанемся с Омоном, нужно будет разобраться в ситуации. Не люблю неопределенности в жизни.       Видимых аномалий впереди не было, но я ещё издалека углядел плеши в траве и оборванную кору на деревьях, а это очень напоминало «мясорубки». Крошат они обычно только органическое и живое, поэтому болты кидать бесполезно. На такой случай хорошо найти какую-нибудь ветку или длинный стебель. Но в Зоне по большей части низкая дохлая трава и никаких стеблей, разве что камыш, но тут поблизости нет водоемов. В общем, ничего такого мы не нашли, поэтому побрели вперёд на страх и риск, ориентируясь всеми доступными органами восприятия. От «мясорубок» могло нести озоном, некоторые особо мощные еле слышно жужжали. Глазами их было не увидеть, но могли быть приметы на земле, а на ощупь к ладони воздух у них был чуть теплее, чем вокруг. Я так пару раз чуть не влетел в довольно высокие аномалии. На траве их никак не было видно, и не попадал ещё никто. Только по кажущемуся звуку и теплу в ладонь. Омон шёл за мной, как я ему велел, и следил за обстановкой вокруг.       Когда добрались до ближайшего куста, выломали себе ветку и пошли чуть быстрее и увереннее. К тому же дальше было больше всякой поросли, и «мясорубки» хорошо себя обнаруживали. И всё-таки ветка нас несколько раз выручала. Невольно вздрагивали, когда шли, шли, и вдруг ветку в руке резко дергало, шумно срезало листья. Эта километровая реденькая роща с «мясорубками» задержала нас до самого заката. К зданиям АТП пришли уже в светлых сумерках. По пути я несколько раз так и эдак пытался узнать, зачем мы именно туда идем, но он не мог мне ответить, поэтому увиливал как умел. До самой темноты мы внимательно исследовали постройки, потому что вынуждены были ночевать, и никакая зараза нам не была нужна. Но там были только крысы — мерзкие зоновские крысы, не боящиеся людей и кусающие за ноги.       — Закроемся от них в том доме, — указал Омон, когда мы закончили разведку и шли быстро, отбиваясь ногами от наглых тварей. — Мне давали от них отраву, но…       — Ну так брось им, они могут и двери прогрызть, — перебил я.       — Нет. Они поймут, что не достанут, и успокоятся.       — Ну да, конечно.       — Не будем убивать просто так. Достанут — насыплем.       — Это же крысы.       — Чем их жизнь отличается от твоей?       — Ну тебя, — отмахнулся я. — Нимб на голову не давит?       — Нет, только крест на душу.       — Кстати, я как-то подумал, почему ты, такой верующий, крестика не носишь?       Какое-то время он молчал и даже крыс отбивать перестал. Они гроздьями нацеплялись на его сапоги. Я шёл, наступал им на хвосты, а они с визгом отцеплялись и пытались укусить.       — Мне совестно. — Глухо и мрачно наконец сказал он.       — За что? Ты же хороший.       — А за всё на свете, — ответил он, улыбнулся мне и взялся за ручку двери.       Быстро втолкнул меня вперёд, отбился от крыс и скользнул внутрь сам. Но дверь закрыть не успел, придавил крыс. Попытался отпихнуть их прикладом, но они лезли и лезли, а он тихо, по-доброму ругал их и уговаривал отойти.       — Да захлопни ты эту дверь наконец, — сказал я. — Ну, две штуки без башки останутся — невелик грех.       Болтать с крысами Омон перестал, но дверь не захлопнул. Он на них зарычал. Так, вполне натурально и неприятно, меня даже передернуло немного. И, к моему удивлению, крысы притормозили напор, и он смог без жертв закрыть дверь.       — Озверел? — спросил я, вспомнив, как некогда он сам задал мне этот вопрос.       — Ну, а как же со зверями, они только по-своему понимают. Ты когда-нибудь пробовал рычать на собаку?       — Нет, — смеюсь, — а что?       — А то, что она забоится.       Ещё раз на всякий случай обошли дом. По оставшимся приметам он был наполовину жилой, больше рабочий. На первом этаже был узкий коридор, раздевалка с крючками, какие-то приемные. На втором этаже — кабинеты. Поскольку здесь уже достаточно шлялись и жили, всё было ободрано, разворочено, переломано. Окна забиты. Остатки мебели по углам — дрова. Под ногами крошево осколков, щепок, бетонно-штукатурная пыль, какие-то ржавые железки. Кроватей нет, спальников у нас тоже нет, но Омон отмахнулся, мол, и так перекантуемся.       С ночью пришёл холод. Омон попросил развести костер, пока сам ставил растяжки у двери на первом этаже — весь коридор заминировал своими хитрыми ловушками. Но я был против костра. Что, если мои где-то поблизости? Вдруг их послали нас искать? Так бы, может, прошли себе стороной, а увидев дым с пустого АТП, где никто не отображается на карте — ни бандиты, ни «Монолит», они должны будут проверить. Конечно, кто не дураки, те не будут сидеть со включенными КПК, но если это достаточно большая группа, сообщающаяся с начальниками и обосновавшаяся на постоянку, то им нечего бояться быть обнаруженными. Омон от меня отбивался дурацкими отговорками типа «захотят — и так найдут» или «ночью тут ходить не будут». Это было странно и непонятно мне. Он всегда более-менее осторожен, не то чтобы излишне, но всё-таки. А сейчас, когда есть реальная угроза — такое безрассудство.       Договорился до того, что я согрел его по-своему. Мы оба устали за день, поэтому ничего такого я с ним не делал, так, побаловались немного, чтобы кровь разгорячить. Броню пришлось снять, в ней было холодно и неудобно спать. Постелили на пол всё что было из мягких вещей, завернулись в два армейских одеяла и крепко прижались телами, так, что даже жарко было. Но не смотря на усталость и разморившее тепло, долго не могли уснуть. Меня терзали мысли и догадки о будущем. Почему не спал Омон — не знаю, не спрашивал, чтобы не потревожить, если уже начал отключаться.       А утром я проснулся от холода, но тут же о нём забыл, когда раскрыл глаза и приподнялся на руках. Уже, наверное, часа два как рассвело. Окно было забито досками почему-то вертикально. Яркий солнечный свел бил сквозь щели и тёплыми золотистыми полосами лежал на полу, на теле Омона. Он раскрылся, будто ему совсем не было холодно. Смотрел куда-то в свет, практически не щурясь на солнце, яркий луч которого лежал прямо у него на глазах, делая их совсем бесцветными, кристально прозрачными, искрился на ресницах. Другой луч золотил выступы ключиц, перетекая от движений дыхания. Ещё несколько полосовали поперек его торс, волнами лежали на ребрах, впалом животе и четко явных отдельных мышцах пресса.       Я ничего ещё сам понять не успел, он не успел ни слова сказать, ни улыбнуться, только обернулся ко мне — и я набросился на него с диким порывом. Омона это удивило меньше, чем меня — он даже не вздрогнул, как обычно снисходительно поддавался моим грубоватым, резким, глубоким поцелуям, обнял ледяными руками. Что меня больше всего в нём если не удивляло, то восхищало — отсутствие пошлости. Так или иначе, у всех других она была, иногда непроизвольная, и мне это казалось естественным. С Омоном было не так. Может быть, потому что он меня не любил, так с чего бы ему передо мной пошлить? Но нет, на самом деле любил. Как я уже понял — всё на свете, просто весь мир, и меня вместе с ним тоже. Врожденная у него любовь была, святая, чистая. И даже когда я любил против его убеждений, он любил меня, так ласково, покорно отдаваясь моим бесконтрольным порывам, потому что знал, что я сильнее, что я всё равно возьму. И хватало же в нём воли не злиться, как в первый раз, а вот так благосклонно терпеть и ещё дарить мне свои лёгкие, нежные касания. И в глазах у него я даже замечал жалость, будто я зверь какой сумасшедший, а вот стану наконец человеком — и всё пойму, и…       Я снова доставал его, чтобы он хотя бы имя своё назвал. Не знаю, зачем мне это было так нужно, тем более если мы больше не увидимся. Искать я его не собирался, как не собирался уходить из Зоны, и он это понимал, но отказывался. Ну не положено ему по уставу, и всё тут. А я не понимаю: какой может быть устав, когда любовь? Наверно, поэтому я не военный, никогда не был им и не смог бы стать. Тогда я назвал ему своё имя. Не знаю зачем. Просто так, может он бы что-нибудь понял, чего я сам не мог понять, почему и зачем оно нужно. И мне показалось, что он понял. Но, подумав, он ответил так:       — Что вообще имя значит для человека? Так, пустой звук. Тени забытых предков.       — Почему пустой? — как обычно начал спорить я. — В нем целая жизнь человека. И даже не одна. Жизни всех людей с таким именем.       — Жизнь в человеке, а не в имени.       — Имя — часть жизни человека.       — А ты изменился, — сказал он. — Здорово изменился. Прости меня.       — Что, хуже стал? — усмехнулся я, передавая ему фляжку с коньяком.       Он сидел, завернувшись в одеяло, в этих солнечных полосах, лицом к свету, будто они могли его согреть.       — Нет, вроде бы лучше. Но это мои понятия. Имел ли я право так влиять на тебя, не думая о том, как дальше ты будешь с этим жить…       — Да ладно тебе, ты что, — его слова меня удивили. — Какая разница, если и будет жить тяжелее? Сам же говорил, что на пути к свету нелегко, но в душе станет лучше. Мне правда стало лучше без убийств. Что бы там ни было — справлюсь. Ничего лучше тебя у меня в этой жизни не было и не будет.       — Будет, — улыбнулся он. — Еще как. Мене, мене, текел, упарсин.       — Что-что? — смеюсь я.       — Ты вычислен, подсчитан, взвешен и получишь по заслугам своим, — тихо говорит он.       — Все получат, — отвечаю. — Что я, один такой особенный?       — Особенный. Вспомнишь мои слова. И слова пророка Даниила. Как горели они на стене огнем. И не мог ты понять, к чему всё это. А когда поймешь, всё уже свершится.       Это звучало зловеще и слишком серьезно, чтобы отреагировать шутливо. Зная Омона, предположил бы, что он что-то замышляет, и это обернётся плохо. Но сам он замышлять не может, он под приказами. Значит что-то знает. Но он не смотрит на меня, пытаясь определить, понял я или нет. А я не понял. Он просто водит угольком по полу, рисуя на пыльном бетоне чёрные круги. Достаточно абстрактная фраза, и на посыл не походила, скорее обычные его морали. Он только стал грустным и глубоко задумался. Нужно было собираться, идти, но это означало, скорее всего, конец. И я бы всё отдал, чтобы этот момент растянулся в вечность, и никто никуда не ушел. Как бывает во всяких пространственных пузырях. Но об этом, конечно, нельзя мечтать, мы же там с голоду сдохнем или ещё от чего, там тоже Зона, ещё и деваться некуда…       Пока Омон рассматривал двор в щели между досками, прислушиваясь к далеким звукам перестрелок, а потом снимал растяжки, мне пришлось включить КПК. Нужно было примерно разведать обстановку, да и лучше знать свою ситуацию. Никаких точек вокруг нас я не обнаружил, стреляли у того перехода, по которому мы вчера не пошли из-за мутантов, и вот сейчас его зачищали сталкеры. Собравшись духом, я открыл сообщения. Писал мне только Хром. Это было понятно, но почему-то напрягло. Просил вернуться на базу. Волкодав, мол, на вопли Гестаса отреагировал спокойно, к тому же был пьян и вроде в хорошем настроении, сказал только, чтобы я вернулся, а там разберёмся. Но сам он мне не писал, хотя при таких конфликтах сразу начинает разбираться лично. Из своих тоже не писал больше никто: ни сердобольный Дисмас, ни придурковатый Чудь, ни Острый, любящий ковыряться в чужих бедах и делать больнее. Я ответил, что подумаю. Изначально вообще не собирался возвращаться, но потом действительно задумался.       Мы выходили из деревни, снова отбиваясь от крыс, которые меня в конце концов достали, и я шуганул их несколькими выстрелами. Тут нам нужно было расходиться, ему — на Армейские склады, кончать свои задания, а мне, наверное, обратно на Янтарь. Не помню, как именно завязался новый спор, начало я упустил. Мы обыкновенно переговаривались, и тема склонилась к Большой земле.       — Понимаю, — сказал он. — После Зоны обычная жизнь тебе просто не интересна. Большая земля не даст такую свободу. Но и здесь, я считаю, не жизнь.       — Жизнь, не жизнь, какая разница? Ты же не зовешь меня с собой туда, где жизнь.       — А где жизнь? — вздохнул он, кусая губы. — Неважно это. В любом случае, по уголовному кодексу и статье о сталкерстве, ты — преступник.       — А преступникам за Периметром делать нечего, да?       — Нет. Преступники должны осознать свою вину и вернуться к нормальной жизни.       — То есть, ты хочешь, чтобы я вышел из Зоны, отсидел свой срок и ушёл в монастырь?       — Я ничего от тебя не хочу, — бесцветно говорил он, глядя в дальнюю даль. — Я только хочу, чтобы мир был лучше. Но у меня не получается этого сделать. Чем дальше, тем всё хуже, и мир весь, и мои действия, Зона еще эта… Будто мало людям с войнами горя, так и здесь мясорубка. Зачем, а? Ты скажешь мне, наёмник?       — Я не наёмник больше, твоими молитвами! — рявкнул я. — Ты мне всю жизнь здесь перевернул! Сколько всего за этот чертов месяц случилось, сколько я сделал с собой, а ты мне сейчас вот это говоришь. Значит, всё это бесполезно, слишком ты святой для этого никчемного мира и для меня — зверя, животного. Вот и проваливай на свою Большую землю и живи праведно, как знаешь! А я и здесь справлюсь.       — Прости, — сказал он. — Прощаться не будем.       И побрел вперед по своей дороге на Милитари.       — И ты прости, — сказал я дрогнувшим голосом, враз потеряв запал и понимая, что это всё.       — Бог простит, — отозвался он.       Тут я опять разозлился, невольно вскинул голову и уставился в ослепительно синее небо, по которому плыли белоснежные облака, и ярко сияло солнце, но в воздухе носился промозглый холодный ветер. Бог. Неясный, непонятный, неопределенный и неизвестный мне, и вот так портящий мне любовь всей жизни, отнимающий самое лучшее, что я только мог найти. Тогда я в него сильнее всего уверовал, потому что мне нужно было кого-то в чем-то обвинить. Бог для этого хорошо подходил. И пошёл я прочь своей дорогой, и было мне так тяжело, как будто этот проклятый Бог всем весом лёг на плечи. Или крест положил, как там у него заведено.       На полпути я выдохся от своей злости, едва не вмазавшись в «мясорубку». Переосмыслив ситуацию и вспомнив, с каким напряжением и как неестественно Омон мне всё говорил, я додумался, что он это делал не искренне, а специально. Не знаю, может быть, чтобы за своей обидой я не так страдал и скучал за ним. Это глупо и по-детски, но я почему-то сразу поверил в такое оправдание. Ну не мог такой хороший человек, как Омон, взять и оскорбить того, кто его любит. Не смотря на все обстоятельства и неудобства, которые я ему причинял. Опять эта дурацкая всеоправдывающая любовь взяла меня за горло и легла поверх креста с сидящим на нем Богом. Еле удержался от желания сесть посреди дороги да закурить, чтобы легче стало. Почему всё так сложно в жизни? Как я до этого жил? Как всё так перевернулось?       И, практически неосознанно, поплелся на свою Дикую территорию. Мне уже было почти всё равно, что там у них, что решит Волкодав. Может, снова всё сойдет с рук. Ну понизит — оно и к лучшему. А если прибьет на месте — так и пускай, не придётся страдать. Но, к тому моменту, как я дошёл до базы, настроение у меня переменилось на боевое. Во всяком случае, умирать мне не хотелось, и я настроился вертеться как могу. А самым лучшим решением было, как ни крути, уйти из «Наёмников». И, полный решимости, я влетел в цех, бросил под стену рюкзак, разгрузку и оружие. Все на меня обернулись, но я не обратил на них внимания, только на Чудя, который вдруг вскочил и громко сказал: «Вернулся!». Следом за ним поднялся Хром, встал Острый, а Гестаса и Дисмаса я не разглядел — то ли их не было, то ли не захотели.       Они подошли с таким трауром на лицах, что меня тут же перешибло, сердце провалилось и забилось тяжело до боли. Ничего мне теперь не обойдётся. Но страх показывать я не собирался, тем более это и не страх был, а так, тревога от осознания грядущего разноса. Поэтому я решительно развернулся, не дожидаясь их слов, и пошёл в кабинет Волкодава. Они двинулись молча за мной — значит, он на месте. Вошёл я без стука, не было настроения на этикет. Волкодав сидел за столом, откинувшись на спинку стула и скрестив на груди руки, освещенные голубым светом экрана ноутбука. Гриф висел рядом, клацал мышью, наверно, что-то докладывал. Они подняли глаза. Я подошёл и остановился перед столом, затылком чуя, как позади столпился мой отряд. Всё так же без братьев.       — Объявился, — проворчал Волкодав, лукаво и злобно щурясь.       — Что решил? — сразу спросил я.       — Разберемся сейчас, — усмехнулся он на одну сторону, обнажая выпирающий клык.       Видно было, что он уже всё решил, но ему охота поковырять, как он любит, помучить. Я выпрямился и сомкнул руки за спиной.       — Как там военный поживает? Жив, здоров? — начал он вскрытие по живому.       — Без понятия.       — Что ты мне заливаешь? Гестас с братишкой следом шли. Знаешь, где сейчас твой военный?       У меня пропало дыхание, а сердце превратилось в один судорожный комок боли. Нет, не может быть, чтоб они ему что-то сделали. Они бы не справились. Как он нас всех тогда… Этого не может быть. Волкодав вынул из кармана КПК, поклацал и процитировал мне:       — Гестас, десять минут назад. Армейские склады. Идём следом, всё путем. Вероятно, он знает. В случае атаки — доложу.       — Ха, ничего он не успеет доложить, — усмехнулся я. — Два дурака против одного спеца.       — Это не страшно, — сказал Волкодав, продолжая что-то листать в КПК, потом отложил его и посмотрел на меня. — Вы сейчас выйдете подкреплением.       — Что?.. — начал я, но он перебил, повысив голос.       — Я даю тебе последний шанс, Цезарь. Убьёшь шпиона, а потом можешь делать что хочешь.       — Я не торговаться с тобой пришёл. Я ухожу.       Волкодав поднялся и вышел из-за стола.       — Ты плохо слушал. Я сказал: сначала убьёшь, а потом делаешь что хочешь. Не наоборот. Ясно?       — Нет, — сквозь зубы процедил я.       И тут же получил по ним его острыми набитыми костяшками. Не слишком сильно, но достаточно больно и неприятно, разбил губы.       — Подумай сначала, придурок. Я тебе после всей этой хуйни остаться позволяю. Доверия не жди, но все к тебе привычные, мало что изменится. А не хочешь, так сваливай, но солдата ты уберёшь в любом случае. Ты проебал — тебе выправлять.       — Я сказал — нет.       — А я сказал — подумай.       И снова он врезал. Меня это ожидаемо разозлило и заебало, но не успел я замахнуться в ответ, как Хром сзади скрутил руки, Волкодав вынул нож и упёр острым концом в кадык.       — Пойдёшь и убьёшь, никуда не денешься.       — Нет! Можешь меня здесь сейчас убить. Давай. Убей.       — Надо оно мне, — усмехнулся он. — Что мне твоя блядская жизнь? Мне нужно, чтобы шпиона не было.       — Он не шпион. Ни черта я ему не говорил, да ему и не нужно было. Старый друг.       — Старый друг… — протянул он довольно, вместе с этим протягивая ножом по моей шее. — Ты, Цезарь, знаешь, как я пленных люблю? Эти гвозди, напильники, иголки, вещества всякие интересные, ампутацию, в конце концов. Слово какое, прямо поэтическое.       — Блядь… — еле слышно выдохнул позади Чудь.       — Ладно, — сказал я, пытаясь как-то увернуться от лезвия. — Я знаю, что ты маньяк ебанутый. Чтоб тебя Зона прокляла. Чтоб ты неделями от самой поганой заразы загибался, и ничего тебе не помогло.       Он только затрясся от смеха над моими бессильными ругательствами и кивнул Грифу, пройдясь глазами по отряду.       Скрутили они мне руки проволокой и потащили в Зону. Гриф лично сопровождал. Чудь нёс какую-то околесицу, зачем-то извинился передо мной, в конце концов выпросился у Грифа и не пошёл с нами. Я, конечно, никого убивать не собирался. Просто рассчитывал на то, что вдвоём с Омоном наверняка разберёмся и справимся. Больше не на что было рассчитывать. Угрозам Волкодава я не то что верил — я в них не сомневался. Видел уже такое. Непривычно и неприятно тащиться по Зоне без оружия со связанными руками. Теперь я в полной мере посочувствовал всем тем сталкерам, которых мы брали в плен и тащили так на допрос. Конечно, я был на взводе, мне было стремно, но в целом сохранял спокойствие. Если Омон один так уделал нас тогда, то сейчас, тем более зная о слежке, наверняка справимся.       Добрались до Дисмаса и Гестаса, сидящих в зарослях. Гестас ткнул в сторону дороги. У меня в голове отчаянно вертелись разные идеи, планы, предположения. Они вытолкали меня вперед. Гестас упер дуло в висок, Хром размотал проволоку и сунул в руки винтовку, Гриф окликнул Омона. Остальные позади защёлкали затворами. Я с трудом заставил себя поднять глаза. Омон стоял на краю дороги в полсотне метров. Даже выражения лица толком не разглядеть, тем более был вечер, солнце уже село. Он не хватался за оружие, но медленно спустил с плеч рюкзак и бросил на обочину.       — Стоять, не двигаться! — крикнул ему Гриф. — Цезарь, давай.       Я огляделся, но Гестас тут же двинул мне пистолетом в висок. Достаточно сильно, чтобы на пару мгновений стемнело в глазах. Вот гнида. Я схватил одной рукой и поднял его руки, заранее ныряя вниз от последующего выстрела, и заехал ему прикладом по горлу. По лицу бить было бесполезно — шлем. Он пошатнулся и захрипел, а на меня тут же навалились все подряд, хватая и заламывая, вышибая ударами дух и силы.       — Хватит! — долетел до нас голос Омона, который я еле различил, оглушенный собственным пульсом и шумом в ушах. — Цезарь! Цезарь, прекрати!       — Сделай что-нибудь, ты можешь их всех перебить! — заорал я.       И тут кто-то заехал мне кулаком в морду, потом ещё раз, прикладами по ребрам, ногами по ногам. Раздался выстрел. Хотел бы я, чтобы они прибили меня в тот момент, но нет. Я рванулся изо всех сил — удержали, накинули проволоку на шею, заставили выпрямиться, вжали в виски дула с обеих сторон, одно из них было раскалённым. От боли у меня всё размазывалось перед глазами, но я видел впереди Омона, ссутулившегося и державшегося за правую руку пониже плеча. Они душили меня, я непроизвольно ругался сквозь зубы, задыхаясь, хрипя и брызжа кровью. Вспоминал, как тогда сам себе в руку выстрелил, Омон мне помогал, потом рассказывал, как он плохо ранения переносит, и я представлял, как ему сейчас тяжко. И вырывался, вырывался, но держали слишком крепко.       — Если ты не выстрелишь, это сделаю я! — заорал мне Гриф, видимо, подозревая, что оглушили меня нехило.       — Цезарь! — услышал я снова голос Омона. — Стреляй!       Я не мог поверить и оклематься. Не мог понять, что за черт происходит и как так вышло. Какая-то гнида снова сунула мне в руки винтовку.       — На взводе, — сказал Дисмас. — Осторожно.       Осторожно, блядь. Осторожно, мать его. Почему он ничего не делает? Почему? Чёрт подери, он сейчас упадёт от кровопотери. Теперь, с перебитой рукой, ничего и не сделает. И я не могу двинуться с места. Весь ужас положения доходил до меня медленно, как будто тащили мозгами по крупному наждаку осознания.       — Стреляй, мудила, стреляй! — рыкнул Гестас, вдавливая дуло мне в висок.       — Нет… — бессильно прохрипел я и попытался направить винтовку на Грифа.       Он в который раз врезал мне пистолетом в скулу, потом вдруг выстрелил под ноги. Отлетевшая пуля, а может кусок асфальта, полоснули по ноге, но сквозь всю бьющую меня и душащую раскалённую боль я этого уже не почувствовал. Хуже всего, что в таком состоянии и соображать почти невозможно. Я в отчаянии. Понимаю только, что ничего нельзя сделать.       — Стреляй. Он умрёт в любом случае. Но если это сделаю я, следом сдохнешь ты, — сказал Гриф и, не глядя, выстрелил в его сторону, но намеренно промазал и снова вернул горячее дуло к моему виску.       — Стреляй, — повторил Омон. — Нет лучшего блага, чем отдать свою жизнь за чужую. Я не жалею ни о чем. Стреляй.       Голос его будто разлетался по всей округе, хотя он не кричал. На пороге смерти, истекая кровью и чувствуя кошмарную по силе боль, он говорил так спокойно и легко, как обычно, и мне это казалось просто нечеловеческим. Как, как они не понимают, как можно убить ангела? Сами не могут, вот и заставляют меня. Сами не могут, потому что он святой. Черт. Чувствую, как из глаз льются слёзы. Никто не святой и нет ничего святого. И я не хочу, чтобы его убивал Гриф: бездумно, безжалостно, обыкновенно, как он разбрасывался тут своими выстрелами. Лучше уж действительно это сделаю я, со своей непереносимой болью, потому что только я в этом виноват, и этот неподъемный кошмар мне носить до конца. Был бы где-то настоящий Бог, он бы этого не позволил. Я поднял винтовку к плечу. Мой грех, только моя беда. Никому другому не отдам. Проклинаю себя. Прости меня.       Меня охватывает ужас невозможный, сковывающий — никогда в жизни такого не ощущал. Ужас собственной вины. Не могу даже осознать сейчас всю её тяжесть. И нельзя сейчас, не время. Пожалуйста, пусть у него будет план. Пусть он что-нибудь придумает и окажется жив. Но это всё глупости, я знаю, я вижу. Что же делать? Что ещё можно сделать? Ничего. Совладать с собой, не тянуть время. Только на секунду взять себя в руки и прекратить дрожь, прояснить взгляд от слёз. Я не должен его ранить. Одним выстрелом взять его жизнь и прекратить его боль. Я знаю, это очень больно. Я знаю. Прости меня. Перевожу дыхание, открываю глаза, весь замираю над прицелом и нажимаю на спуск.       Такое обычное действие. Бьет в плечо отдача, оглушает выстрел. Меня действительно хватило только на секунду. Я даже не успел понять, попал ли. Видимость снова размылась, руки опустились сами собой, винтовка ударилась о дорогу. Они отпустили меня, перестали давить, душить, держать, и я упал на колени. Они уходили — я слышал их шаги. Не видел, но чувствовал, что не спускают взгляда, держат под прицелом. Пусть только он окажется живым. Пусть это кончится. Пусть это будет дурной сон. Я никогда больше не подойду к нему и не сделаю ничего плохого. Внезапно сильная ненависть, в первую очередь к себе, вмиг высушила слезы и оторвала от земли.       Подобрав винтовку, я потащился вперёд. Сейчас мне достаточно будет увидеть его мертвым, и я застрелюсь следом. Пока тащился, чувствовал, как всё тело ломает от боли, но будто не физической, не оболочной, а самой внутренней, из глубины, которой в теле нет. У меня ломались и выкручивались с хрустом все душевные кости. Я замечал по сторонам мутантов. Они застыли в отдалении и почему-то не приближались, не бросались. Страшные чернобыльские псы и светлошкурые пси-собаки. Пусть сожрут меня. Пусть. Добравшись, я замер над ним, заставляя себя дышать. Он лежал на спине, на траве, с закрытыми глазами. Багровая точка почти ровно в центре лба. Под рукой и под головой кровь. Никогда я не чувствовал ничего подобного. Описать и передать это у меня не хватит слов.       Ни одной мысли не было, перекрывали слишком сильные чувства, слишком сильная боль. Несколько раз мне казалось, будто сейчас вот-вот сердце разорвется. Я сидел над ним, вцепившись руками в ткань его формы, и больше понимал, чем ощущал, как он холодеет. Это было страшно. Страшнее всей Зоны, сгустившейся вокруг в непроглядной ночи. Вспыхивали кругом горящие глаза мутантов. Очень медленно, но они всё-таки приближались, будто их держали на расстоянии мои бешеные чувства, а когда стали понемногу утихать — этот круг стал сужаться.       Когда мысли снова завязались в голове, я лихорадочно начал думать, как быть. До блокпоста военных я его не дотяну, слишком далеко. А что делать? Взять его КПК да пойти лично сдаться? Чтобы всё было правильно по его представлениям, чтобы посадили по закону? И кому так лучше будет? Да и какая разница, где я, в Зоне или на зоне. Думаю, здесь похуже и поопаснее будет. Всегда есть шанс получить по заслугам какое-нибудь увечье. Лучше остаться здесь. Может быть, смогу кому-нибудь ещё помочь, спасти. Но ничто уже не сможет мне помочь, сделать меня лучше и светлее. После того, что я сделал, хоть я всю жизнь буду жить одним искуплением — это не поможет. И не нужно.       Ближе к рассвету мутанты начали рычать и подскакивать всё ближе. Отпугнув их несколькими выстрелами, я вышел на дорогу и пошёл прочь. Если бы что-то или кто-то в тот момент захотели меня убить, у них бы это легко получилось. Я даже за аномалиями толком не следил, обходил по привычке искажения и шумы, всякую видимую херню, которая стала привычной, как пень или куст, возникающий на пути. Добраться до первой попавшейся базы. Здесь это, наверное, будет «Свобода». Сменить снаряжение. Тут я вспомнил о всей своей паршивой кодле. Включил КПК. Издевательские сообщения от Волкодава с призывами к возвращению. Отвечать не стал. К чему это? Бросил наладонник на асфальт и со всей дури ударил по нему ногой, разбив на хрустящие обломки. И оставили меня в покое все, кроме моей совести.