По волнам потерянной памяти

      Память Баки на одеяло лоскутное похожа: изорванная, кое-как сшитая кусками неровными, нитки торчат чёрные — потяни за одну, вся картина как пазл разлетится по голове, не соберёшь, не сложишь обратно. А он с упорством мазохиста пытается, днями бесцельными картинки сложить старается, но видит лишь убитых лица: десятки, сотни — каждого помнит. Он ночами не спит, пытается вспомнить упрямо, но воспоминания лишь смерти подкидывают одну за одной, звуки выстрелов в голове отдаются взрывами, треск костей ломающихся — дрожь вызывает в теле, но звучит с каждым разом всё громче и громче.       Его память на морг похожа, на кладбище забитых-убитых-преданных, по своей ли воле, по чужой ли, без разницы, факты фактами остаются. И он глупо вспомнить всё пытается, каждое лицо, что преследует, каждое имя, что в памяти болью отдаётся, каждый свой выстрел и движение смертельное — он помнить должен, наказывать себя за бездействие, за то, что врагу сдался, не боролся, за то, что...       Ломал.       Он девушку помнит с волосами рыжими, огненными — посмотри, ослепнешь. Баки движение каждое её помнит, каждый жест случайный, неловкий тогда ещё, невинный. Он её убивать учил, ломал день за днём, по своей дорожке кровавой ведя, с собой во тьму забирая, приказы уча исполнять безукоризненно. Он её убийцей быть учил, шпионом первоклассным, без совести и чести жить учил, от любви отучивал, да не отучил до конца.       Баки помнит, как следил за ней в бальном зале пристально, как движения запоминал, слабости выискивал, чтобы сломать их позже, переродить её, улучшить. Он помнит каждое её па, каждый пируэт, что всё лучше и лучше из раза в раз становились. Он помнит, как она по мишеням стреляла, все твёрже в руках оружие держа, непоколебимой становясь. Он в спаррингах её помнит, такую опасную, хитрую, на кошку дикую похожую — когтями вцепится и глотку перережет — не спастись, не сбежать, умирать лишь остаётся или сдаться на суд дьявольский глаз ее зелёных.       Он помнит, как она убила впервые. Ещё девочкой не доросшей, хиленькой, но упрямой. Руки её тряслись, она пистолет держать не могла, но пыталась-пыталась-пыталась, чтобы её не убили вместо шпиона-предателя. А Баки призраком за её спиной стоял, дуло холодное ей в затылок упирал и ждал: сломается ли, сможет ли. Хотя ему плевать было, но жалко такого агента терять было — в будущем она достигла бы многого.       И выстрел. Руки её опускаются, и Барнс, дуло пистолета отведя, оружие из её рук ослабших забирает, в сторону убирает и стальной хваткой в плечо вцепляется, к себе лицом разворачивая.       — Поздравляю, агент, — сухо произносит и в глаза испуганные ведьмовские смотрит: в ней надлом появился, но она смотрит всё так же упрямо, горделиво, хоть и трясётся, руки, точно ледяные, в кулаки сжимает. И ему даже приятно становится, не ошибся в ней, сильна девчонка, хоть и боится. Но это пока.       Баки из комнаты кровью пропахшей её уводит и тренировать начинает, от «начальников» Комнаты Красной оберегать пытается, чтобы не убили раньше времени, дали из ящерки в змею ядовитую превратиться-переродиться, словно гусенице в бабочку. И она на глазах его превращается, смертоносной становится, опасной, ядовитой. Глаза её зеленые тускнеют чуть, словно серебром покрываются, в них десятки убитых прочитать можно, а волосы словно кровью людей горят, впитывают убийство за убийством. Да и она сама мёртвой становится словно, но Барнс дело своё сделал, шпиона-убийцу в ней воспитал, взрастил, выкормил кровью багряной — врагов и друзей, что она убивала.       Баки помнит упрямо её в кровати своей солдатской, такую жаркую, страстную, сломленную. Она к нему не за лаской да любовью приходит, а живой себя почувствовать, человеком обычным, что за завтраком людей не убивает и не спит не с кем ради выгоды Комнаты. Ей свободы хочется, касаний ласково-жёстких, и она их сполна получает, стонет гортанно и его, Баки, стоны губами ловит. А ему бы метку на ней оставить, зубами в кожу нежную белоснежную на шее впиться, да нельзя — убьют обоих, если узнают, поэтому он держится снова упрямо, губы зацеловывая и в кровать втрахивая до конца победного.       Он помнит, как уходил — уводили, точнее — и как помнить хотел, а не снова обнуляться. Он помнит её, из окна в его комнате смотрящую непоколебимо, упрямо, словно найти обещала, встретиться вновь обязательно-непременно. Он помнит всё, но...       Его память — одеяло лоскутное порванное: кусочков цветных не хватает, нитки чёрные старые слишком, протёртые, не удерживают картинку вместе, сколько не сшивай.       Он помнит все. А её лицо — нет.