По волнам потерянной памяти

      Ванда венок собирает тонкий, цветов таких знакомых, что сердце щемит, бьётся в груди птицей потерянной, выпрыгнуть-разбиться вдребезги хочет, в пыль мелкую, а не в осколки крупные, стеклянные, что клетку грудную изнутри сейчас ранят. Она алую магию вплетает меж незабудок голубых и гипсофил белых, лепестки нежные в кровь местами окрашивая, в память собственную, от которой избавиться хочет, исцелиться.       Перед глазами её мелькают не цветы памятные, не искры красные, что глаза мозолят, напоминают день ото дня, а картинки прошлого завершённого и будущего не свершённого. Ванда лицо брата перед глазами видит, вихри голубо-серебренные улавливает, слышит запах его шампуня и не плакать пытается, всё больше магии вплетая вместе с остатками души избитой.       Они на поле сидят, букет полевой собирают, и Пьетро всё носится-носится-носится от холма к холму и обратно, сестре родной лучшие цветы отбирая: незабудки яркие, синим переливающиеся, с небом сливающиеся, если руку с букетом вверх поднять. И Ванда руки вверх поднимает, незабудок небесных полные, любуется, пока брат цветы новые несёт, находит где-то, пока она в облаках летает, птицей желает стать, а не ведьмой кровавой, что следы запоминающиеся после себя оставляет.       Пьетро гипсофилы снежные приносит, к ногам Ванды укладывает и на неё смотрит так пристально-нежно, что дышать она не может. Цветы белоснежные с волосами его сливаются, и она руки с кусочками неба опускает, цветы раскидывает вокруг и за веточкой гипсофилы тянется, чтобы брату в волосы серебренные вплести. А он и не сопротивляется, нагибается к ней и ждёт покорно, пока Ванда цветок закрепит, а потом улыбается ей солнцем зимним, локон выбившийся за ухо заправляет и снова на поиски убегает — не может на месте сидеть.       А Ванда цветы перебирает аккуратно, самые лучшие ленточкой атласной перевязывает, в букет полевой, душистый собирая, весну цветущую в руках держа. Она аромат вдыхает, наслаждается, и ей кажется, что цветы братом пахнут — свежестью, прохладой знойной, дождём летним и немного магией её, что лишь Пьетро в алый не окрасила, кровью не пометила, не свела в могилу. Но Ванда думать об этом не хочет, надеется на лучшее, магию контролировать учится, пути ищет, как избавиться, чтобы брата уберечь, чтобы жить спокойно и на поле остаться, а не в камеру вернуться сырую, грязную, не надеть ошейник паршивый снова и не прятать себя за решёткой клетки, словно она зверь дикий, опасный, что плоть рвёт зубами острыми.       Пьетро снова цветы перед ней кладёт — маки кроваво алые — и рядом садится, букет из её рук вмиг ослабевших забирает и на колени себе кладёт. Цветок в его волосах чуть упал, и Ванда поправляет его, по скуле ласково рукой проводит и голову на его плечо укладывает, запах родной вдыхает и глаза прикрывает на минуту. А Пьетро букет маками яркими дополняет, ленточкой аккуратно закрепляет и рядом с собой кладёт, Ванду по волосам гладя...       Ванда на ноги поднимается, брюки от земли отряхивает, по камню ледяному, мёртвому рукой проводит и уходит не оборачиваясь, кулаки сжимая и не плакать пытаясь, слёзы из последних сил сдерживая.       А венок похоронный из незабудок и гипсофил на камне надгробном-мертвенном лежит, лентой алой перевязанный, с вплетённым маком одиноким кровавым, как имя Пьетро в душу её искалеченную.