24/76

Через какое-то время Джека из дремоты вырвали стоны. Он подскочил. — Свет на половинную мощность. Двадцать Четвертый стонал, выгибался на койке, словно в приступе эпилепсии. Джек огляделся в поисках кнопки вызова медперсонала, нажал ее, потом вернулся к койке, принялся гладить Двадцать Четвертого по груди. — Тише. Сейчас придет доктор. Я здесь, Котик, я здесь. Его голос словно успокоил Двадцать Четвертого, он ненадолго затих, затем с утроенной силой принялся биться в судорогах. Джек навалился на него всем весом, пытаясь удержать. Вбежавшая заспанная медсестра быстро воткнула в плечо пациенту иглу, укол мигом погрузил Двадцать Четвертого в бессознательное состояние. — С ним все будет в порядке? — Конечно. Просто согревайте его. Сейчас ему нужно побольше тепла. Джек выволок со шкафа спальные мешки, раскатал их, накинул оба на Двадцать Четвертого, которого снова заколотил озноб. — Сейчас ты согреешься. Свет выключить. Двадцать Четвертый снова застонал. Джек вздохнул, скользнул в койку, прижался к соседу. Тот резко развернулся, сгреб Джека, прижал к себе. — Тихо-тихо, я здесь, все хорошо. Двадцать Четвертый снова застонал, но уже тише. Джеку было жарко, но освобождаться он не посмел, так и лежал, пытаясь хотя бы задремать. Двадцать Четвертый постепенно стонать перестал, затих, слегка расслабился. Джек приказал себе расслабиться. Тепло — это хорошо, пусть даже утром они проснутся все в поту. Зато согретые и здоровые. Как именно удалось заснуть, Джек толком и не понял, просто в какой-то момент он закрыл глаза, а в себя пришел уже от того, что в комнате стало светло. А еще от того, что его поцеловали, в щеку, правда. — Это что за нежности с утра пораньше? — проворчал Джек. — Спасибо, Солнышко, что ночью так славно согревал. — Я же Солнышко, — огрызнулся Джек. Потом его еще и обняли, после чего последовало еще несколько поцелуев, быстрых и торопливых, в обе щеки. — Ты такой с утра… Похож на сердитого кота, которому хочется валяться, а его гонят мышей ловить. — А ты с утра похож на надоедливую лабораторную мышь. — А я и есть лабораторная мышь. Хотя, учитывая габариты, я лабораторный бобер. Джек все-таки открыл глаза, тут же об этом пожалев, Двадцать Четвертый сидел на краю койки, смотрел на него как голодный пес на кость, только что не облизывался. И тут Джек сообразил, в каком виде он перед ним лежит: без одеяла, раскинувшись на спине. И с утренним стояком. — Смотрю, у кого-то организм вовсю адаптируется, — Двадцать Четвертый руку держал на бедре Джека, в опасной близости от того, что приподнимало ткань трусов, натягивая. — Руки убрал, пока я тебе их не оторвал, — рыкнул Джек. — Что, даже платы не попросишь? За то, что ночью меня спас. — Ты меня тоже спас, вообще-то. — Значит, поцелуй заслужил? Джек с досадой застонал. — Да что тебе от меня вообще надо, а? Я не гей. — Я тоже. Я пансексуал. Не ограничиваю себя ни в чем, знаешь ли. При моей работе глупо упускать шанс провести время в приятной компании, основываясь на предрассудках. — Так от меня-то тебе что надо? Двадцать Четвертый всерьез задумался над этим вопросом, руку, правда, так и не убрал. Джек терпеливо ждал ответа, мечтая, чтобы сосед уже куда-нибудь свалил, хоть на кухню, хоть в обморок. — Тебя, — наконец, ответил тот. — В каком это смысле? — оторопел Джек. — В прямом. Тебя всего, целиком. Можешь называть это как-нибудь романтично вроде любви с первого взгляда. — А что это на самом деле? Двадцать Четвертый пожал плечами. — Удар молнии, скажем так. Никогда раньше так ни к кому не влекло. — И ты уверен, что это не из-за Программы? — Не знаю. Знаю, что до приезда сюда я такого не испытывал. Джек нащупал одеяло, дернул его на себя, спихнув руку Двадцать Четвертого. Это просто обычное влечение, наверное, гормоны сбоят, вот и кидается этот придурок на всех, кто оказывается в зоне досягаемости. — Ладно, не мешаю, — покладисто сказал тот, поднимаясь. Из комнаты он тоже ушел, что позволило Джеку без проблем избавиться от возникшего неудобства. Чертова Программа, от которой у всех едет крыша. Не хватало еще поссориться с этим озабоченным кретином всего лишь из-за того, что на того лекарства как-то странно действуют. Вернулся Двадцать Четвертый с тарелкой печенья, поставил ее на стол. Джек бросил взгляд на коммуникатор. Тот сообщал, что через пять минут начинается завтрак. — Там узнаем, все ли пережили ночь, — бодро сказал Джек. — Ага. На него Двадцать Четвертый не смотрел, что внушало некоторую неловкость, которая злила. Как будто бы это Джек виноват в том, что у Двадцать Четвертого член и язык на привязи не держатся. — Надо после завтрака Пятнашку навестить, — попытался он завязать разговор еще раз. — Навестишь, если надо. Джек неловко постоял на пороге, но так и не придумал, что еще можно сказать, вышел, направляясь в столовую. — Все нормально? — поинтересовалась Пятая, пристраиваясь рядом с ним в коридоре. — Выглядишь каким-то подавленным. — Все нормально, ночь была тяжелой, утро ничуть не легче. Как твоя соседка? — Вернули под утро, пока что отсыпается. О, смотри, Сорок Третья скачет бодрой козой, аж светится. — Хоть кто-то все легко переносит. — Ага. В столовой Джек взял мясо, на рыбу смотреть сил не было совершенно, сразу вспоминалась Семьдесят Вторая, которая так ловко ее разделывала. Еда как-то странно загорчила от этого воспоминания. Джек отодвинул тарелку и стал смотреть в потолок, пытаясь загнать обратно слезы. Бассейн с цветными шариками, батут, рыба здесь отличная. А потом деревянный ящик, могильные черви и заплаканная семья. И пара строчек в чьем-то медицинском отчете. — Ты в порядке, Солнышко? — Да. Кажется, да. Не могу перестать думать о Семьдесят Второй. О том, как и почему она умерла. — Наверняка быстро, — уверенно сказал Двадцать Четвертый. Джек вспомнил собственные мучения. — Просто думай о том, что у нее отказало сердце до того, как ввели лекарство. Она даже ничего не успела понять. — Тебе-то откуда знать? Двадцать Четвертый потрепал его по волосам. — Немного самообмана не повредит, Солнышко. В любом случае, твоя подружка сейчас наверняка уже на небе плавает счастливой тучкой, а вот мы тут на грешной земле и мучаемся. И то, что ты не ешь и моришь себя голодом, никак не поможет ни тебе, ни ей, ни кому-то из всех присутствующих здесь. Джек решил, что стоит прислушаться к голосу разума, вернулся к еде. — Удивительно, что армия не вышибла из тебя способность так сострадать всем вокруг. — Она ее и привила. — Тебе стоило родиться на сотню лет пораньше, был бы хиппи, любил всех вокруг, ходил босиком и нюхал цветочки. И дарил любовь и позитив окружающим. Джек усмехнулся, представив себя в наряде тех лет. — Но ты родился здесь, во второй половине двадцать первого века. Так что ешь, а потом мы идем плавать. — Опять в расписание посмотрел? — Ну хоть кто-то из нас должен это делать. Столы почему-то были заняты все. Джек мысленно пересчитал их, сглотнул. Восемь столов из десяти. Они просто убрали лишние. — Поел? — Вроде как да. Идем в бассейн? — Сперва в комнату все-таки. В комнате Двадцать Четвертый сразу же его обнял. Джек сперва замер, потом все-таки дал волю слезам. — Наглотался воды в столовой, вот и выходит, — Двадцать Четвертый гладил его по спине. Джек всхлипывал, давясь слезами. Было страшно, грустно, — все разом. Да и сам Двадцать Четвертый как-то слишком неровно дышал. Джек принялся и его гладить по спине. — Все нормально, Солнышко, — срывающимся голосом пробормотал Двадцать Четвертый. — Это все химия, которой нас напичкали. — Ага. Как же это все глупо — стоим посреди комнаты и рыдаем друг в друга. — По-моему, это не глупо, а весьма романтично. — Ты опять за свое? — слабо возмутился Джек. Но возмущался он не особенно убедительно, что Двадцать Четвертый понял, приподнял его за подбородок и все-таки поцеловал. Джек застыл, потом высвободился из объятий, размахнулся и впечатал кулак в нос соседу. — Недотрога! — прогнусавил тот, зажимая нос ладонью. На пол падали красные капли. — Сам все замоешь, — прошипел Джек, хватая из шкафа плавки. Кипел он так, что был бы не удивлен, если бы бассейн вокруг него испарился. Хотя перед бассейном стоило заглянуть в медблок, узнать, как там Пятнашка. Вряд ли его выведут за сутки из комы, но все-таки, а вдруг? Да и в коме ли он вообще или просто на каких-то своих процедурах? — Номер семьдесят шесть, — медсестра кивнула, узнав в лицо. — Пятнадцатый номер про вас спрашивал. — Он в норме? — Завтра переведем в комнату, пока что лежит под присмотром врачей. — А я могу его навестить? К отказу Джек был готов, потому немало удивился, когда медсестра поднялась. — Следуйте за мной. Пятнадцатый валялся в палате, укрытый одеялом до подбородка. В саму палату Джека никто не впустил, медсестра велела стоять у стекла, зашла в палату и что-то сказала пациенту. Пятнадцатый повернул голову в сторону стекла и расплылся в улыбке. Джек приложил к стеклу растопыренную ладонь. — Все будет хорошо, — сказал он, надеясь, что Пятнадцатый сможет прочитать по губам. Тот, видимо, сумел это сделать, потому что закивал. Джек подышал на стекло, вывел на нем смайлик. Пятнадцатый выпростал руку из-под одеяла, показал большой палец. Медсестра неодобрительно нахмурилась, вернула руку обратно под одеяло. — Все, номер семьдесят шесть, можете идти, у вас есть свое расписание, — сказала она, выйдя из палаты. Джек убрался в сторону бассейна, уже успокоенный и счастливо улыбающийся. Настроение, скакавшее от подавленного до эйфорического, наконец-то установилось на отметке "все хорошо". — Ты в порядке, Счастливая Семерка? — В полном, Пятерка. Пятнашку навещал, он очнулся, в сознании, даже шевелится немного. Радовались за товарища все, кто присутствовал. Кроме хмурого Двадцать Четвертого с пластырем на носу, видимо, все-таки перелом. Джек ощутил прилив стыда, его все-таки успокоить пытались, а он повел себя как нервный семинарист. — Извини, — сразу сказал Двадцать Четвертый. — Сглупил. Больше тебя трогать не буду, Солнышко. Почему-то внутри стало холодно при этих словах. Но пока Джек подбирал слова, чтобы в свою очередь извиниться, Двадцать Четвертый уже бултыхнулся в бассейн и поплыл прочь. Делал он это красиво, Джек засмотрелся на темное тело, рассекающее воду. — Он неплох, — одобрила Пятая. — Что? — Плывет, говорю, неплохо. А ты так и будешь изображать из себя спасателя? Джек поспешил прыгнуть в воду. Плыть, просто плыть, ни о чем не думать. От бортика к бортику, пока дыхание не собьется. Доплыть, оттолкнуться, развернуться, повторить. — А Пятая, между прочим, тут успела семнадцать кругов намотать, — сообщил Девятнадцатый. — Что, суперсила проснулась? — хмыкнул Джек. — Что-то вроде. — Двадцать Четвертый, а у тебя, как, пробудились какие-нибудь способности? — Ага, лицом ломаю стены, вон, видишь, нос уже свернул, — Двадцать Четвертый выбрался из бассейна, встряхнулся, потянулся. — А я думал, ты на чей-то кулак наткнулся. — Ну что ты, кто мне может вломить? Девятнадцатый покосился на Джека, сидевшего на скамейке. — Ну что ты, Солнышко меня никогда не обидит. Джек вздохнул. Да уж, психованное Солнышко. — Давай наперегонки? — предложил ему Двадцать Четвертый. — Давай. — Выигравший что-нибудь получит? Джек закатил глаза, с намеком посмотрел на пластырь. Двадцать Четвертого это не проняло. — Проигравший ему принесет с кухни что-нибудь вкусное. — А я рассчитывал на что-нибудь, более интересное. — Хорошо, поцелуй. Выигравший получит право поцеловать проигравшего. И не факт, что им воспользуется. Солдаты их окружили, принялись подбадривать обоих, смеяться, хлопать по плечам. Джек постепенно тоже развеселился, перспектива целоваться с Двадцать Четвертым перестала казаться такой уж страшной. К тому же, может быть, он еще и выиграет, так что соседа целовать не придется. — На старт, внимание, марш! — Пятая дала отмашку. Плыл Джек быстро, однако то ли то, что у Двадцать Четвертого руки были длиннее, то ли желание урвать с губ Джека поцелуй, то ли просто усталость Джека свое дело сыграли — стенки Двадцать Четвертый коснулся раньше. — Я выиграл. — Я вижу, — Джек пытался отдышаться. — Целуй. Он поднялся. Двадцать Четвертый подошел к нему вплотную. Джек затаил дыхание, глядя в его глаза. Затягивали они, как омуты. Двадцать Четвертый приблизил лицо к лицу Джека. И запечатлел нежный поцелуй на кончике носа того под дружный смех присутствующих. — Мерзавец и шут, — буркнул Джек. — Обещаю исправиться в комнате, — на ухо сказал ему Двадцать Четвертый. — Носа не пожалею. А еще у меня зубы есть. И оба глаза не подбитые. — Сейчас исправлю. — Ты уж определись, Солнышко, то ли я мерзавец, что тебя не засосал при всех, то ли опять кулаком получу. Джек огляделся. Свидетелей разговора не было, в сердечные дела этой парочки никто встревать не собирался. — Я тебя не то чтобы сильно тороплю, но у нас осталось четыре дня. И две попытки Программы нас угробить. И я хочу хоть что-нибудь, что поможет мне удержаться во время процедуры, — Двадцать Четвертый был серьезен. — С чего ты вообще решил, что мои поцелуи тебе помогут? — Помогут. Я просто знаю это. Эй, Солнышко, я же не прошу тебя сходу падать в постель и заниматься со мной сексом. Я прошу всего лишь один дружеский поцелуй. Джек посмотрел на коммуникатор. До обеда оставалось еще двадцать минут, как раз можно успеть переодеться. И поцеловать Двадцать Четвертого под условие больше к Джеку не приставать. — Идем, надо успеть кое-что сделать. — Что? — В комнате узнаешь. — Ммм, я получу что-нибудь приятное? — оживился Двадцать Четвертый. — Возможно. Сейчас Двадцать Четвертый напоминал ему бойцового пса, которому внезапно пообещали дать кость просто так, не за выигрыш, ничего не требуя. Это немного пугало, такая горячая привязанность. Двадцать Четвертый выглядел опасным, даже не из-за внешности. И как в нем умещается столько терпеливой нежности? Джек только сейчас начинал сознавать, что дальше шутливых подколок и того единственного поцелуя в комнате Двадцать Четвертый так и не зашел, даже после признания о своих намерениях насчет Джека.