Царапая белую стену

Пришлось бежать довольно долго, устать, поспать и снова в Волгу, держась за руль, зевать часами, все чуя холод под ногами. В окне уж скоро будут горы, куда бегут убийцы, воры. И я ушел, наверх в сторожку, а снег завеял мне дорожку, я шел в сугробах, мерзли руки, терпеть не мог с теплом разлуки. Но сам нашел, о чем лишь слышал, я к старым храмам в камне вышел. Тот холод жуткий вечно помню, тогда решил смириться с ролью того, кого за миг забыли, зарывши с телом, с горсткой пыли, с милашкой, что всегда любила по полной жить с бутылкой пива. Я голос нежный часто слышу, и лик ее вдруг встал на крышу, и сердце сильно мне зажало, в него вонзилось крика жало, то я кричал и рвал одежды души своей — больной невежды. Мне тьма затмила взгляд и чувства, проснулся я под шум от люстры, что с ветром видно развлекалась, простить, конечно, эту шалость я в миг решил, ведь видно чудо вернуло в горы с танцем утра муссоны лета, жизнь деревьям, исчез в кострище треск поленьев, и храмы внутрь меня пустили, пропали тонны мягкой пыли, я будто бы проспал столетья, накрытый с тонкой вязью сетью. Но кто меня укрыл от вьюги? Ведь здесь давно исчезли люди, здесь холод жил — его обитель, и Храм же был — его родитель, здесь были те, кто в мире лишний, растили век в морозе вишни, но травы быстро слишком сгнили, все те, кто жил, все время пили и с гор спустились, сад забыли, оставив все, бурбон в бутыли. А Храм в тоске осыпал стены, порвал в ничто все гобелены. «Он вновь вернулся, занял мысли, мы с ним давно уж здесь зависли. Я слышал птиц, я слышал крики, я видел в дыме мертвых лики. Я рад, что сон, мой ужас ночи, закончил пытки в строчке точкой». Здесь сотни комнат с тонной света, здесь запах трав и запах лета, кругом цветы, тарелки, чашки, бидон с водой, кормушка с пташкой, но вот за светом и дверями, остатки тел, что съело пламя. Остаться тут, под крышей дома, в котором шла сознанья кома, который стал ЕГО гнездовкой, в котором жил, покрыв циновкой унылый камень пола Храма? Терпеть все это я не стану.