Царапая белую стену

«Тот самый бар, что ясно помню, где пил текилу с горькой солью, но вот дела, здесь снова люди, закуски кучей в грязном блюде, здесь шум и гам, здесь крики женщин, неужто сон явился вешним? И что же я обязан сделать? Вернуть себе расчет и смелость? Ведь в те года, подобно марле, я был размят — являлся мямлей, тогда меня в ведро макали, чтоб все тревоги мигом спали. Виной всему — простое чувство, как брат родной чете Безумства. Любовь моя разбила стены, она врезалась в мои вены холодной ржавою пилою, держа ее гнилой рукою. Сюда пришел залить страданья и шел так гордо, словно лань я, хоть ноги были словно бревна, а в горле плавилась жаровня. Ногой открыл двойные двери, шагнул туда, где скачут звери. И тут столкнулся с милой дамой, с улыбкой доброй, чуть лукавой, она смотрела грустным взглядом, как будто видя, каким ядом пропитан я с макушки к пяткам. «Беги-ка лучше без оглядки! Не видишь, я пришел забыться и с памятью своей проститься, пускай эффект тот испарится, но хоть денек побуду птицей, с земли уйду, забуду лица». Она же, тихо улыбнулась и грациозно развернулась, пошла вперед, маня шагами, неся свой запах с волосами, а я поддался женским чарам, за ней пошел, в пучине пара. И так прошли два дня угара, она со мной совсем устала, мы пили с ней с утра до ночи, матрац порвали вместе в клочья. Но память вновь вернулась взрывом, вернулась мне ужасным срывом. И я убил, душил руками, держа за шею, мягче шали, она кричала, билась в муках, а я молчал в прекрасных звуках, в звучаньи власти над телами, пока мне в дверь не постучали. И я очнулся. Из жара вышел с громом пульса, я был в грехах, забывши время, не то взошло в сознаньи семя. Пришлось оставить все, что было, осесть в горах, где жизнь застыла. Мой страх звериный бился пульсом, а я спасался лишь искусством, но толку ноль в бумаге с ручкой, и я терялся вновь с отлучкой, не помня местность, боль, одежду, я был уже не тот, что прежде».