Warlock

Is this love - Governors

Leave a Light On - Tom Walker

      У меня получилось!       Мысль торжествующим огнём щекочет вены. Вспыхивает радостными искрами в больших карих глазах. Ладони то и дело сжимаются в предвкушении. Калейдоскоп ярких эмоций охватывает девушку бурным потоком и бьет через край, разбиваясь о гранитовые стены Академии.       Она с Ником выцепила из скрюченных от злобы рук Первосвященника лучшее место для практики древних проклятий в этом году. Настоящий джекпот. Гордость берет такая, что губы против воли расплываются в улыбке, не знающей краев.       Суммарная успеваемость команды Спеллман-Скретч шла ноздря в ноздрю с учебным рейтингом Вещих сестёр, но в последнем триместре Сабрина с запрещённой историей Агро и Кхиро была подобна праведному урагану и мессии в одном лице – победа была им обеспечена, и теперь белокурую ведьму в компании одного жгучего чернокнижника ждало путешествие в Стамбул, древнюю столицу всех колдунов минувшей эры.       Пруденс в это время будет киснуть в дремучих лесах Сибири, ища скрытые в вечных льдах поселения местных шаманов. Их там, кажется, называют волхвами.       Так и видится мисс Найт, одиноко продирающаяся через тайгу в дьявольский буран со слабеющей, точно потухающий уголёк в камине, надеждой найти Зеркальное Око на Байкале, когда как портал Сабрины будет находиться в ослепительной мечети, в самом пульсирующем сердце магического мира.       От явной несправедливости Брина пакостно потирает руки и, не удержавшись, злорадно хихикает.       Это ей за три ночи мучений, от которых до сих пор что-то внутри екает и обливается кровью.       Ведьма расталкивает студентов одним грозным взглядом-предупреждением. Она старается идти спокойным шагом победителя, но поминутно срывается на бег и радостный смех, которому не место в мрачных стенах проклятой школы.       Так хочется поскорее рассказать Нику.       Он улыбнётся так, что сердце превратится в ягодное желе, и обязательно загребёт в медвежьи объятья, сделав вид, что его соседка – его персональная плюшевая игрушка. В остроконечной шляпе и с пугающим оскалом кривых зубов.       Вспоминая ассортимент подарков чернокнижника, Сабрина посмеивается, брезгливо морщась – никаких тебе прелестных медвежат и заек, какие принято дарить у смертных. Вместо этого вся кровать белокурой колдуньи завалена игрушечными оборотнями, лешими в карбункулах, вампирами с пугающе натуральными клыками. От их монструозного вида Спеллман всегда передёргивает, что неизменно вызывает на лице Скретча улыбку умиления. А пока Николас улыбается, Сабрина готова терпеть устрашающую компанию игрушек в своей спальне хоть до второго пришествия.       И это касается не только игрушек.       Сейчас колдун в кабинете Песнопений, и череда бесконечно узких, тянущихся в даль коридоров кажется расплывшейся кляксой на чёрном пергаменте гранита. Заветная дверь маячит алым пятном впереди. Она слегка приоткрыта, и из неё доносится тягучей патокой знакомый мужской баритон.       — Тот её человечишка… Всем было бы лучше, если бы в той шахте вы угробили Харви, а не его старшего братишку.       — А ты исправишь нашу оплошность? — голос приторный до тошноты и нежный. Как льющаяся мелодия флейты. Голос Доркас.       — Посмотрим, посмотрим… Только Сатана знает, что случится со всеми нами завтра, — улыбаясь, загадочно произносит Николас.       Сабрине вмиг перекрывают воздух. Захлопывают дверь люка, пускают туда воду, а может и раздирающую глотку отраву, и вот она жалко, в волнах паники барахтается, жадно пытаясь урвать глоток у самого потолка. Дышать больно так, будто гортань жалят иглы.       В сознании не укладывается мысль, наоборот, поднимается удушающей волной гнева интуитивная догадка. Она узнает интонацию, с которой Николас неторопливым будничным тоном беседует с Вещими Сёстрами.       Это угроза. Самое настоящее обещание смерти. И не какому-то разозлившему его человечку, по глупости своей хрупкой черепной коробки вставшему на его пути. Николас угрожает тому, кто каждую ночь мучает её своей лучистой улыбкой во снах. Он угрожает её сплошь в царапинах и ссадинах сердцу. Беспокойному и мятежному. Речь идёт о жизни Харви Кинкла, а значит о её собственной.       Мутная пленка слез в растерянных карих глазах застилает видимость в пределах одного шага, но как никогда отчетливо и ясно виден рушащийся мир, который девушка так мучительно долго собирала. Как саму себя – по частям. По кускам. В месте, где каждый взгляд тебя оценивает и тайно взвешивает твою голову, она осмелилась довериться Нику.       Ему она поведала почти все свои страхи и потаённые желания. Для чего? Чтобы он знал, куда бить? Чтобы удар пришёлся наверняка? Он и так все знает. Сабрина – редкая дура, разрешившая прознать всей Академии про своё слабое место.       — Вон. — голос безжизненный, но глаза мечут молнии. Брина входит, так сильно хлопая дверью, что визг петель тут же сбивает всю спесь с Доркас и Агаты, пугливо опустивших головы и прижавших руки к туловищу.       Они мелким шагом семенят к выходу, в отличие от Пруденс, которая улыбается ослепительно, будто выиграла Мисс Ужас Мира в эту секунду. Найт одаривает поочерёдно Брину и отводящего взгляд Николаса сладкой, как мёд, улыбкой и походкой царицы выходит из кабинета, вибрирующего от ярости белокурой ведьмы.       — Сабрина, прежде чем ты поднимешь все вверх дном, послушай меня, — колдун медленно поднимает руки вверх, как перед диким животным, и пытается подойти к девушке, но щит, который она поставила вокруг себя, как никогда силён.       Он отбрасывает его, как игрушку, на много метров. Плачем заливается разбитый стеклянный шкаф позади. Окна в чёрной витиеватой оправе гудят так, что мутнеет все кругом. В карих глазах столько боли, что чернокнижник теряется в словах, забывая заготовленные фразы.       Забывая любой человеческий язык.       Сабрина приближается к валяющемуся в груде разбитых вещей Николасу рваной стремительной походкой. Одним нечеловечески легким взмахом руки она поднимает вверх обломки дорогого чёрного дерева — единственное, что осталось от стола профессора Роджерса.       Молниеносно, не раздумывая, направляет громадный, парящий в воздухе корабль из остатка изысканного декора аудитории на чернокнижника, вызывая у юноши град ругательств.       — Если ты хоть одним заклинанием дотронешься до его дома, клянусь Сатаной, ты об этом пожалеешь, Николас, — яростно шипит ведьма, ненавидя себя за щиплющие глаза слезы. — Я думала, ты чем-то от них отличаешься! Думала, что я тебе… — голос срывается, потонув в еле сдерживаемых проклятиях вперемешку с всхлипами.       В груди нож поворачивают вспять, вылизывая внутренности ядовитым остриём.       — Я… я подойду завтра к отцу Блэквуду просить поменять мне напарника. Потребую от него отдельных комнат. К этой бритоголовой суке, так же как и к тебе, я больше не приближусь ни на метр. — Брина говорит быстро, почти бессвязно, окончания слов вязнут где-то в горле.       Она слишком сильно дёргает молнию на своей куртке, ломая её к чертям. Руки дрожат. Голос тоже. Она не хочет находиться в этом отвратительном месте ни секунды больше – разворачивается на сто восемьдесят градусов и, как ошпаренная, выбегает из кабинета Песнопений, не замечая опасно темнеющих глаз чернокнижника.       На весь его облик будто наслаиваются чёрные мрачные тени, выпуская наружу всю скопившуюся злость и голодную ярость. Скретч выходит за Бриной следом, одним своим видом отпугивая толпы безмозглых бессмертных, нашедших в его унижении увлекательное зрелище. Их трусливые любопытные глаза сверкают из-под всех щелей и углов.       Ничего, они ещё на своих похотливых шкурах познают его гнев. Но не сейчас. Не тогда, когда пепельная макушка сломя голову мчится к центральному выходу.       Идиотка!       Там ведь разыгрался неведомый тёплому Гриндейлу буран – результат стихийного магического выброса дочки Эдварда Спеллмана.       Сабрина решительно распахивает величественную арку дверей, и ошалелый визг ветра пронизывает Академию насквозь, заставляя каждого вздрогнуть от страха и фантомного холода в разразившейся буре за стенами школы. Спеллман будто совершает прыжок в никуда, и плотная стена снега и ветра отрезает за ней все пути спасения.       В своей незастегнутой куртке!       Дура! Убью!       Николас ненавидит холода: свой ад он всегда представлял ледяной пустыней, пробирающейся изморозью в окаменевшее сердце. Сабрина постаралась на славу – сотворила своими хрупкими руками настоящий кошмар чернокнижника. Чёрные ресницы покрываются белоснежной пылью, мгновенно заледенев.       Метель, извиваясь как одержимая, бьет юношу в живот, заставляя глухо закашлять и пустить в себя мертвецкий обжигающий холод. Ветер осатаневшей собакой клацает своей челюстью, наступая на следы Николаса, остервенело искавшего в буре виновницу катаклизма. В его сердце, несмотря на удушающий мороз природы, разгорается с все большей силой неуёмная злоба и желание наказать идиотку, тревогу за которую он унять не в силах.       Наконец красная куртка проблескивает совсем близко, и колдун одним прыжком преодолевает расстояние между ними, грубо хватая девушку за шиворот. Их тела защитным куполом окутывает её магия, что доверчиво льнет к магии чернокнижника.       Ветер, своей силой готовый разорвать лицо на куски, отскакивает от них, как от зеркала солнечные лучи. На белокурую и чёрную макушку мягко оседают крупные снежные хлопья, а за их спинами белый вихрь пригибает многовековые деревья к земле и видно ни зги.       Бежать некуда.       Николас подходит к Сабрине вплотную, скрипя зубами. Выражение чёрных, как бездна, глаз совсем дикое и животное. Рядом с ним Брина ощущает себя самым маленьким и ничтожным существом на планете. Гнев, её спасение, сдувается как гелиевый шарик, перетекая в ведьмака напротив.       Спеллман кажется, что её разум сковывает в вечные льды холод, причиной которого она стала.       Ниже в пропасть. Глубже в пропасть.       Падать уже некуда, она руками упирается в каменистое дно.       Темнота зияет и обнажает жало чёрной змеи.       Это, наверное, конец. Человек, которого она любит, избавился от неё как от испорченной вещи, а колдун, которому она дрожащими руками вручила своё разбитое сердце, хочет избавиться от смертного, за жизнь которого она готова выгрызать глотки.       Лучше бы он не шёл за мной. Лучше бы я сгинула в этой пурге.       — Какой же нужно иметь крошечный мозг, полукровная ты дура, чтобы захотеть расшибиться в лепёшку в буране, мм? — Николас говорит до холодных мурашек по коже тихо и вкрадчиво, но его голос чуть ли не рвётся от раздираемой глотку ярости.       Ткань красной куртки в его руках стонет и хрустит, слышны рвущиеся нити; второй рукой Николас больно привлекает ведьму к себе за волосы, отчего та приглушенно шипит и скалиться.       — А какой нужно иметь мозг, чтобы жить под боком с тем, кого собираешься так страшно предать, Николас? Ты думал, я не узна…— осипший крик Сабрины прерывается резко и неожиданно для неё самой – чернокнижник бесцеремонно затыкает ей рот, встряхивает тщедушное девичье тело с такой силой, что Спеллман бы упала, не держи он её, и, о Дьявол её спаси, впервые за все время их знакомства Николас Скретч срывается на оглушительный крик, на рык раненого животного.       — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, САБРИНА! Я ненавижу твою смердящую человечность, я ненавижу твоих жалких смертных друзей, я ненавижу твои наивные взгляды и убогое желание поменять наш мир к лучшему! — Юноша начинает пошатываться, поэтому крепче хватается за плечи, обёрнутые в тёплый домашний свитер.       Он сбивается с крика и переходит на убедительный шёпот, кажущийся ещё более громким и яростным, чем крик.       — Я ненавижу твой голос, и твой цвет волос, мне противен твой смех и ещё больше – твоя улыбка… — С каждым словом, насилу выдираемым из глотки, Ник чувствует опустошение и ветер, гуляющий между зудящей клетки рёбер.       Он должен был выиграть эту схватку, одну единственную в противовес тысячи им проигранных. Он до рези в глазах устал валяться в её ногах никчёмным псом, которым пренебрегли. Он – чернокнижник, его хозяин сам Дьявол, и ему это нужно. Ему просто смертельно необходимо этими словами победить её навсегда.       Но рвущиеся из самых недр его темной души безжалостные оскорбления испуганно замирают на губах, когда Скретч замечает выбившуюся из пучка пепельную прядку, нелепо упавшую на карие глаза, блестящие от разъедающей разум соли.       Её сердце, наполовину смертное, на другую половину не знающее конца, бьется так громко, что заглушает его чертей, истязающих её на славу.       Николас останавливается. Замирает как вкопанный. Николас издаёт булькающий смешок, похожий на короткую судорогу. Как глупо.       Один её волос, выбившийся из причёски, – и он мертвец. И он проигравший. Скретч по-прежнему держит её за плечи с такой силой, что скоро у неё захрустят кости. Он остервенело зажмуривает глаза, с ужасом осознавая, что каждое его ненавижу, брошенное ей в лицо, самая нелепая ложь из всех когда-либо им созданных.       Все его слова пустая бравада, ведьмак не то, что не в силах убить Кинкла; прикажи она ему – и он за одну ее улыбку отдаст за него жизнь.       Какой позор.       Лицо колдуна искажается в маске боли и горького мучения. Принятие простой истины подобно мечу, с хлюпаньем входящего в плоть и протыкающего мякоть сердца.       Он её не ненавидит. При всём желании никогда не сможет. В этом тысячу раз произнесенном слове, от которого Сабрина каждый раз вздрагивает, как от удара, пара букв явно лишние.       Ненавижу-ненавижу-ненавижу. Я тебя ненавижу, дочка Эдварда и Дианы. Как проклятый Агро свою Кхиро.       Нужно уйти. Сейчас или никогда. Иначе у моей смерти будут её глаза. Такие громадные. Карие.       У Николаса хватает сил только на один шаг по направлению к свистящей метели за куполом. Один шаг к желанной свободе, пока левую руку со вздувшимися от напряжения венами не обжигает холодом. Холодом её пальцев, льнувших и оплетающих его собственные.       Она совсем замёрзла. И, видно, сошла с ума. Выбирать того, кто словами растоптал её – смело. И безрассудно. Так по-спеллмоновски.       — Николас…       Сейчас или никогда?       Сейчас.       Он прижимает её к себе так крепко и близко, будто каждый разделявший их миллиметр – его кровный враг. Она послушной куклой врезается ему в тело. Скретч врывается в её почти синие губы с жадностью зверя. Сминает их, рыча, и кажется, ему сносит крышу.       Девушка отвечает ему с той же жёсткостью, с тем же напором. Сабрина хватает его за волосы и грубо тянет, тянет на себя. От послушного чёрного шёлка в ее руках надсадно хнычет и вылизывает его нижнюю губу, извиняясь. Николас проходится горячим языком от подбородка до губ, прикусывая тёплую кожу до крови. Ему, о Сатана, не нужна человечья ласка, фальшивая в своей хрупкости.       На вкус она сладкая как все людские грехи — ноги вмиг становятся ватными. Брина стонет ему прямо в губы. Больно, влажно и так нечеловечески горячо.       Задыхаясь, маленькая колдунья широко раскрывает рот и впускает в себя мокрый язык Ника, затеявшего схватку с её собственным. Он неспешно, с ленцой заведомо победившего хищника проходится по нёбу, зубам, и Сабрина думает, нет, она точно знает: он ставит на ней свои метки.       Их поцелуй оглушает обоих, они безвозвратно теряют связь с этим ревущим во вьюге миром, цепляются друг за друга, держатся намертво, так, словно они последние выжившие в смертельных узорах зимы.       Ониксовые глаза ведьмака предательски и так неожиданно жжёт. Их поцелуй солёный.       Когда от нехватки воздуха начинает кружиться голова, они отрываются друг от друга. Тяжело дыша, встречаются ошалелыми взглядами. Спустя треклятую вьюжную вечность маленькая ведьма начинает смеяться, дрожащими пальцами утирая слезы в уголках его глаз. Он вздыхает, позволяя. С той лёгкостью, какую не чувствовал в себе целую жизнь.       Николас как заворожённый стоит и не может отвести глаз от соленых дорожек, высохших на ее щеках. Проводит невесомо рукой по ее серебряным волосам, очерчивает мягкую линию подбородка, дотрагивается подушечкой указательного пальца до распухших и искусанных пухлых губ. С нежностью, с которой привык лишь предавать и бить в спину.       Распять себя и свои омертвевшие принципы не так больно, как наклоняясь, целовать её в краснючий от рева нос:       — У тебя он сейчас такой же красный, как у смертных убогих клоунов, — заговорщически шепчет чернокнижник, ухмыляясь, за что получает тычок в ребра, но не успевает возмутиться, как она льнет к нему всей кожей, прижимаемся до боли и прячется в изгибе в его шеи. Совсем как ребёнок.       Весь запал на словесную грязную драку она истратила ещё в Академии. Все своё дыхание - на его робко рождающуюся, немного неловкую, но улыбку.       — Пойдём домой.       Если бы Николас Скретч был смертным, то он бы сказал, что это лучший момент в его жизни. Но он колдун, поэтому это лучшее мгновение его вечности.       Он согласно кивает, но в горле отчего-то стоит ком, а сильные руки никак не могут перестать гладить пепельную макушку.       Чернокнижник нехотя поднимает свой взгляд с её волос и тихо усмехается – от бурана, бушевавшего в Гриндейле и способного убить своим холодом за считанные мгновения, не осталось и следа.

***

      Жила-была девочка, наполовину ведьма, наполовину смертная. Однажды, в самую холодную ночь зимы своего сердца, она призналась себе, приняла себя и сделала свой нелёгкий выбор. Пахнущий ледяным парфюмом и сладкой горечью желания.