Warlock

      Мерцающие блики, свет, исходящий изнутри, разливающееся сияние на стенах – Сабрина любит наблюдать за волшебством витражей. Она всегда старается закончить пораньше все свои тёмные дела и занятия, попирающие мораль, чтобы быстрее ступить на мягкий ковёр гостиной и содрать с себя все опостылевшие маски, завороженно проводя рукой по убегающим ввысь узорам.       Признаться, одно из лучших, что ей подарил переезд – это полыхающие переливы алого, апельсинового и лимонно-желтого на ресницах.       Солнце сегодня тихое и продрогшее, оно стынет и кутается в пушистые облака – начало зимы на удивление морозное. Спеллман зябко пожимает плечами и разрывается между желанием развести камин и продолжать мёрзнуть, выдыхая кудрявые облачки пара. Заклинание призыва огня, как назло, громкое до неприличия, а пришла она раньше, чем обычно – в съёжившиеся от утреннего инея пять утра.       По субботам демонология у Ника заканчивается рано, поэтому сейчас чернокнижник должен слюнявить подушку в своей спальне, разделённой тонкой стенкой от её комнаты. Колдун сам придирчиво выбирал дизайн новой обители Сабрины, начиная от мерцающих звёзд на потолке и заканчивая воздушной тканью гардин. Ведьма лишь упирала руки в бока и хмурилась, но только для вида и не забывая закусывать губу, чтобы не выдать себя улыбкой.       Одно разъярённое лицо Пруденс и взорвавшаяся новостью о её переезде Академия стоили всех вычурных изысков в по-королевски обставленных новых покоях.       Воспоминания осени прерываются скрипом прогибающихся ступенек под босыми ступнями. Раздаётся шорох пухового одеяла, влачащегося по темному дереву паркета. И в без того прохладной комнате разливается изысканный аромат льда, который ведьма способна узнать, даже если на неё наложат заклятье Забвения.       Сабрина не успевает расстроенно вздохнуть – все же разбудила, как крепкие руки с чёрной вязью чернил по-хозяйски обвивают её талию. Щетинистая щека сонно утыкается в девичий изгиб шеи. Щекотно. Тёплое дыхание согревает кожу.       Щекотно и тепло.       — Ты сегодня рано, Эбби, — сладко зевает Николас и трется носом об колючий бордовый свитер. Попадает куда-то в лопатки. Улыбается. — Ослепила профессора Сайлентхилл своей красотой, и она выгнала тебя взашей? Или снова облила Доркас своими поистине дьявольскими зельями, мм? — требовательно складывает ладони замком на животе ведьмы.       — Ты топчешься, как индийский слон, разбудила меня, и я не успел разглядеть, какого цвета на тебе нижнее белье в моем сне, — нахмуренные брови и наигранная злобная гримаса.       — Прости, — возмущённо закатывает глаза Брина. Улыбается ему в ответ. Не хватает крошечной песчинки воли, чтобы побороть искушение – она поворачивается к нему лицом и прижимается к оголенному торсу, слушая мерный успокаивающий стук бессмертного сердца.       Колдунья тихо смеётся и утыкается в ямочку под ключицами, встаёт на цыпочки и мысленно шепчет, упрашивая Высшие и Низшие силы разом, остановить момент, заключив их двоих в нем навсегда.       Или хотя бы на вечность. У них в запасе их много.       Заспанный и опухший после сна Николас с сильными руками, заключающими её в кольцо. Ласковый как ни одной ночью и как ни с кем. С шеей, чистой от чужих отметин, переливающихся в свете дня лиловым.       Спеллман почему-то вспоминает Сьюзи, втайне от всех собирающую обертки жвачки «Love is». Измятые фантики в резной шкатулке с ключами, спрятанными под подушкой – её подруга обожает их до совершенно несвойственных ей девчачьих визгов. Бархатная на ощупь любовь с клубничным вкусом на третьей полке слева.       Любовь Сабрины хранится тоже на надёжных замках. Там, где выверенным движением руки Харви смахивает отросшую за лето челку. Но если бы, к примеру, взяли и выпустили «Home is» непомерно большим тиражом, то ведьма бы скупила все до единой конфеты, и каждая бы меловым рисунком напоминала о густой смоле карих глаз чернокнижника, сверкающих мягкой улыбкой. Подаренной из всего ведьминского мира – лишь ей одной.       Дьявол шутит редко, но когда шутит, то бьет наверняка.       Только с ним она дома.

***

      Николас Скретч был более чем доволен своими комнатами Старосты – в меру аскетичные, в меру помпезные. Тьма всегда жадно заглатывала свет, даже камин не придавал уюта, тая в своём пламени хриплые стоны задушенных его магией жертв. Сабрина и зима, ворвавшаяся следом, нарушили старый порядок вещей – теперь комнаты не его, а их. И в этом слове из двух букв, произносимых всегда только несмелым шепотом, вся агония непозволительных желаний. Хоть тысяча раз запретных – теперь это не накалывает сердце на острые пики рёбер.       Не имеет никакого чёртового значения, пока вся гостиная со своими высокими сводами, витражами и бархатными креслами тонет в запахе корицы, которую Эбби забывает намеренно оставляет на подоконниках, кофейных столиках и жёстких подлокотниках.       Смягчает как может.       Его или их дом – он пока ещё не до конца выяснил.       Николас всегда находил пряный запах этого дерева слишком назойливым. Резкий и сильный, он оставляет вяжущее чувство сладости на языке, забивается жгучей крошкой в ноздри, голову. Совершенно коварно и неожиданно – в сердце.       Теперь Николас покупает корицу на гранд-базаре нечисти вместе с Бриной по выходным, и он уже знает назубок все лучшие лавки, всегда обветшалые, где бессмертные старцы с бородой до колен продают острые специи и тающие на языке пряности, своей жгучестью напоминая родную обитель ведьм – ад.       Чернокнижник заправски торгуется и сбивает цену, до того нахально и очаровательно, что зазывалы только открывают рот и осатанело клацают челюстью. Скретч улыбается широко и довольно, держа в руках пакеты, набитые тем, что он на дух не выносит, как выигранную в жёсткой схватке добычу.       Скретч вздрагивает каждый раз, когда Спеллман встаёт на носочки в попытках до него дотянуться, зарывается в кудрявые волосы и смешно морщит нос, улыбаясь, с азартом чувствуя себя сообщницей вора. С предвкушением и надеждой на ухо ему шепчет: теперь-то уж точно булочки с корицей не покроются чёрной пылью золы.       У Николаса все плавится изнутри, горячим источником света радость бьет в самую грудь, выбивая воздух из лёгких. Выбивая землю из-под ног. Слишком детское и слишком наивное. С привкусом человеческого мира на языке. Счастье.       Такой незнакомый вкус. Вкус корицы, теперь пахнущей праздником и её руками.       Увидь он себя со стороны, от стыда бы провалился глубже Подземного Царства. Дурак, не оставляющий и крошки от жалких попыток Сабрины стряпать. Её выпечка грозит ему пищевым отравлением вот уже пару месяцев: овсяное печенье, специально приготовленное для какого-то школьного конкурса, соревнуется по твёрдости с Эверестом, но он все жуёт, и жуёт, и жуёт. И ободряюще улыбается, стараясь не поперхнуться.       Молодец, Эбби. Очень вкусно!       Ниже падать некуда.       Но…       Падать никогда не было так приятно. До ноющего пульсирующего комка в груди необходимо.       Вспоминает и сдерживается, чтобы не передёрнуло. С пирогами все ещё плачевнее, однако он захваливает юную колдунью до алого румянца на щеках. До робкой улыбки и предложения купить сразу несколько томов поваренных книг. Нику самое время падать ниц и умолять дьявола о снисхождении. К слову, до переезда Сабрины он и не знал, что у него есть кухня.       Просто очередная запечатанная комната, покрытая пылью, как снегом. До переезда Сабрины он даже не предполагал, что способен чувствовать такое бескрайнее обескураживающее…       …Умиротворение.       Умиротворение, приструнившее всех бесов и превратившее морскую бурю в штиль. Будто в нем улеглись все девять валов. Один за другим могучие гребни волн останавились за секунду до того, чтобы захлестнуть с головой. Один за другим свернулись в клубок довольным притихшим котом.       Сердце отчего-то щемит при виде покрасневшей Сабрины, извозившейся в белой муке. Сердце сжимает его в железном кулаке, лишая права вдохнуть, медленно сдавливает. Когда ты в плену, разрешается только сипло хрипеть и надеяться на спасение. Но, видит Сатана, Николас больше не ищет себе спасения.       Она выскакивает из кухни, как черт из табакерки. Напяливает на себя нелепый фартук с чёрными котятами и мётлами.       — Ник, как насчёт шарлотки?!       В ответ раздаётся приглушённый стон и стук головы, поверженно падающей на кофейный столик. Прав был Фаустас, говоря, что спасение – лишь сказка смертным детям на ночь.       Хотя…       Мог бы и догадаться. Он ведь сам на днях наколдовал ей эдемовских яблок. Целую гору.

***

      Отец Блэквуд так сильно выводит мисс Спеллман из себя, что даже её астральная сущность бьется в истерических конвульсиях, только заметив его густо подведённые бездушные глаза. А уж если он открывает свой нечестивый рот и вываливает на неё всю грязь и жестокость своих мыслей, Академия вмиг оказывается на пороховой бочке и глядит в оба: один из них точно не устоит и полыхнёт так, что геенна огненная покажется детской песочницей, в которой Сатана неумело орудует совком.       В этот раз отче соловьем заливался о естественном чувстве ненависти к людям, которые на протяжении всех времён отравляли ведьмам их богохульственную жизнь. Задал подготовить развёрнутый ответ с очевидным примером, где люди представлены жалкими калеками и мясниками. Большая половина студентов очевидно набросилась на костры Святой Инквизиции в Салеме и Гриндейле, Сабрина же от злости набросилась на свои недавно испечённые печеньки, отметив, как отвратительно те подгорели.       Вот уже уже второй час Спеллман проклинает местную систему образования и совершенно не представляет, что придумать, чтобы обойти домашнее задание этой неудачной пародии на Дракулу, полную сексизма и дешёвых риторических вопросов. Сабрина мученически поднимает глаза к потолку с позолоченной люстрой из эбонита (кажется, та ей злобно подмигивает), и зло бьет кулаками подлокотники кресла, на котором во что бы то ни стало пообещала себе найти лазейку.       Она устало вытягивает ноги и кладёт голову на колени рядом сидящего Николаса. Чернокнижник только бросает короткий рассеянный взгляд на её махинации и снова утыкается в учебник по греческим проклятиям продвинутого уровня.       Девушка грустно-прегрустно вздыхает и вспоминает свой недавний с ним спор: мол, она справится без его помощи целую неделю.       Глупо. Николас всегда знает, что делать в отличие от некоторых самонадеянных ведьм.       Колдун, не отдавая себе отчета, начинает гладить разметавшиеся пряди. Слишком белые на фоне его чёрных брюк. Девушка покорно ждёт, когда он снизойдёт до неё, и чтобы как-то занять себя, играется с толстой цепочкой, выскользнувшей из-под воротника его свитера.       Сильный оберег, что она ему подарила на днях, раскачивается у его подбородка, когда он неторопливо перелистывает страницы древнего талмуда. Зрелище такое обыкновенное, но любая обыденность, касающаяся Скретча, превращается в настоящий гипноз.       Заворожённая игрой света на подвеске, колдунья уходит глубоко в себя. Резкий звук захлопывающейся книжки сбивает Сабрину с толку. Нарушает тишину гостиной с тихим потрескиванием поленьев в камине и воющим навзрыд ветром за окном.       — Сабрина, я ценю твоё старание отвлечь меня от перевода, но нельзя же так громко думать! — Ник откладывает в сторону учебник и с недовольным вздохом берет лицо Брины в свои руки. — Ну давай уже, признавайся, глупая. Что там у тебя стряслось?       Сабрина цепляется пальцами за руку, крепко держащую её за подбородок, и утыкается загнанным зверьком в живот чернокнижника. Рассказ получается скомканным и больше похожим на жалобу. И ещё еле слышным, потому что Сабрина бормочет преимущественно в дорогой твид водолазки.       Внимательно выслушав, Скретч надолго замолкает и начинает что-то сосредоточенно обдумывать. Ведьма готова возвести алтарь этому его состоянию. Оно всегда значит, что её за шкирку вытащат из любой ситуации, опасно пахнущей дрянью.       Наконец, глаза Николаса зажигаются, будто кто-то поднёс к ним спичку. Они горят идеей, наверняка блестящей. Он отводит руки от лица ведьмы и чертит руны в воздухе, шепча заклинание на латыни. Через мгновение к нему, точно из ниоткуда, прилетает потрёпанный фолиант. Он любовно проводит пальцами по золотому переплёту.       — Она из семейной библиотеки, Эбби. Будь с ней ласкова. Эта старушка пережила рассветы и закаты величайших империй, так что, если ты её испортишь – я спалю тебе волосы.       Брина благодарно кивает и цокает. Не спеша берет почерневшую от времени книгу, закованную в серебряный доспех. Внимательно разглядывает. Сделана из тонкой овечьей кожи. Такая хрупкая, будто сейчас рассыпется в руках. Спеллман облокачивается на плечо Николаса и открывает пыльный титульный лист, изображающий воина с тяжелым мечом, обагрённым горячей кровью людей, чьи тела сломанными куклами устлали землю под ногами древнего колдуна.       Обычный сюжет времён, утонувших во тьме веков, но что-то останавливает девушку от вынесения приговора. Может быть, виной тому глаза мужчины. В них нет ни ослепляющей ненависти к тем, над кем он совершил свой страшный суд, ни злобного торжества победителя. Нет даже уголька ярости. Только чёрная тоска из красок лазури. И неизбывная печаль, притаившаяся в сильных руках, судорожно сжимающих смертоносное оружие.       Внизу чернилами из чистого золота едва читается:

      «Безутешный Агро мстит племени человеческому за смерть Кхиро»

      Сабрина теряет счёт времени, погружаясь в удивительную историю, которая хранит в исписанной сотне страниц непозволительный для ведьминского народа секрет.       За тысячу триста лет до прихода Христа небо со звёздами, что давно погасли, стали свидетелями зверской войны, разыгравшейся между двумя расами – между той, что не знает смерти и той, что уготовано прожить яркий, но быстротечный миг. Одному из командиров колдовской армии, непобедимому воину Агро, было поручено взять в плен предательницу их народа, перебежавшую на сторону смертных. Рыжеволосую ведьму по имени Кхиро, в чьей крови пела песню отвага и мужество, не знающее себе равных.       Их первая встреча состоялась на поле битвы, земля которой содрогалась от звона стали и летящих в спину проклятий. Враги по выбору и долгу, Агро и Кхиро вмиг проиграли друг другу. В их сердцах зародилось нечто запретное, осуждаемое. Запрещённое Третьим Небом.       Брина благоговеет и внимательно проводит пальцем по строкам, но не находит и следа похоти и тёмного влечения, которые учителя Академии называют единственным, что можно найти в бессмертной сути.       От них отвернулись все: Агро с позором лишили генеральского чина и отняли право называть себя колдуном, а Кхиро камнями и палками изгнали из человеческого племени, бывшего ей домом. Их конец трагичен до ломоты в костях: в одну из ночь скитаний ведьму, поклявшуюся не причинять вред ни одному человеку, зарезали, как скотину. Над теми людьми властвовал голод, лишающей всякого рассудка. Её возлюбленный не оставил от их поселения камня на камне.       Спеллман добирается до последней страницы неожиданно скоро. В горле вязким комком застывает обида и изумление.       Руки, что держат древнюю книгу, жирно перечёркивающую все представления о ведьмах и чернокнижниках, дрожат. Покрываются мурашками. В голове такой гул, что больно держать глаза открытыми.       Сабрина встретила невероятность, которую в тайне отчаянно ждала с Темных Крестин. А может, с самого своего рождения.       Николас смотрит на неё как-то по-доброму. Понимающе. Он ласково стирает дорожки горячих слез с бледного лица. Сабрина смотрит на него поражено и так, будто видит впервые.       — Ник? — беспомощным шёпотом спрашивает Спеллман. — Почему они использовали вместо я люблю тебя то странное выражение?       Отчего-то сейчас это кажется очень важным.       Колдун коротко усмехается и крепко прижимает к себе мелко трясущееся худое тело.       — Потому что нам врут, Сабрина. На заре времён ни одна ведьма не думала так, как Фаустас Блэквуд и ему подобные. Поэтому эта книга изъята из школьной библиотеки. Поэтому большинство её копий сожжены под руководством Первосвященника. В ней Кхиро говорит Агро «я вижу тебя», и это сильнее и чище человеческих «я люблю тебя». Разве не это стирает в пыль все жалкие попытки столетий уверить всех в бессердечии колдунов?       Разве не это, Сабрина Спеллман?       Ну же, Сабрина. Смелее.       Разве не это?