Маленькое море

Перо будто переворачивалось в моём копыте. Ни один более-менее нормальный стих не лез в голову. Смотря на часы, замечаю большую стрелку на цифре 6. Не выдержав, я врезаюсь головой в стол. Уже скоро идти на чай к Ёжику, а написано всего четыре строчки… Закатная боль меня растерзала, Укрой меня прозрачным одеялом. Люблю, как будто солнце по росе. Люблю, не гляну на тебя, как все. Из зеркала в туалете на меня смотрел новый Бараш. Я невольно задумался, как сильно все переменились за несколько дней. И я, и Нюша, и Ёжик. Хотя, он может, остался тем же. Тем же родным и мелодичным. Это я поменялся и не могу смотреть на него, как раньше.

***

— И что ты думаешь? Ёжик разливал горячий зелёный чай по чашкам, расспрашивая меня о сегодняшнем дне. Он чашек пахло мятой, от чайника ей тоже пахло. От Ёжика мятой не пахло. А от меня? — Она подстриглась. Ты думаешь, это просто так? — Она говорит, ей так удобней. Да и волосы всё равно потом выпадут из-за работы с радиацией. Нет, это, конечно, шутка, но я не стал воспринимать её по-другому из-за волос. Её характер переменился за шесть месяцев на другой планете. Да и не вечно же быть ноющей маленькой девчонкой, ставящей в приоритет выбор платья на сегодняшний завтрак. — Нет, она бы никогда не подстриглась… Я знал, что Ёжик просто не всё понимает. Да и зачем ему думать об этом… — А ты будешь по ней скучать? — спросил он, выдержав паузу и отхлебнув глоток чая. — Нет. Да, буду. — Я слишком мало времени знаю новую Нюшу, чтоб соскучиться по ней. Той, старой, больше нет. Вот по ней я буду скучать. По лицу Ёжика и по отблеску света в его очках было видно, что он совсем не дурачок. Конечно, он понял, что я скрываю свои мысли. Но благоразумно промолчал. — Сегодня Крош сказал мне, — вдруг произнёс Ёжик. — Что хотел бы уплыть с ней. Представляешь? Променять всё, чем мы жили! На что? На кишащий незнакомцами муравейник? Нас останется семеро! Неужели мы, объединённые трудной судьбой когда-то давно, теперь расстанемся друг с другом? Я задумался. А на город ли Крош хотел променять долину? Мы молчали, отпивая всё большие глотки чая. На улице было светло, как днём. И где-то вдалеке слышался весёлый крик Кроша. Настолько вдалеке, что возникали сомнения, а был ли он. — Во сколько сегодня закат? — вдруг спросил Ёжик. Я и сам не знал. Посмотрев на умные наручные часы от Лосяша, которые показывали не только время, я сказал: — Где-то в 22:07. Нам ещё целых два часа ждать. Кстати, очень вкусные яблоки. Ну, те, что ты в своём саду набрал. Жаль, что грибного супа не будет, я его очень ждал. — Ты считаешь, я вкусно его готовлю? А я всегда думал, что он стремноват. — Ты чего! Он очень вкусный, даже Совунья такой не приготовит. На самом деле мне не был так уж важен суп и грибы. Просто разговор о Нюше, о которой я и так думал целый день, выматывал меня. Я люблю Ёжика. Он любит меня. Кто знает, может, через пару лет мы все разъедемся по городам, берегам и материкам. И судьба так улыбнётся, что мы с ним окажемся не вместе. Я хочу наслаждаться именно этой жизнью, без Нюши, без Кроша и кого-либо ещё. Пусть все они приснятся мне ночью, увидят меня завтра. Но не этим вечером. Чай в моей чашке торопился остыть, унести своё тепло куда-то вдаль, где скапливается всё тепло мира. — Ты… — тихо спросил я. — Не хочешь пойти посидеть на твоё крыльцо? — Ну, давай… Погода хорошая, облаков нет. Когда мы вышли, укрытые лёгкими пледами с чашками чая, я ощутил на своей кудрявой шерсти лёгкое дуновение вечернего ветра. Такого нежного и бережливого, будто бы этот ветерок больше всего на свете мечтал потрепать по голове влюблённых. Отпив глоток чая, которого я выпил уже две кружки, я снова услышал вдалеке весёлый звонкий крик Кроша. Он не мог веселиться так в одиночестве. Значит, кто-то с ним был. Кролик, вскоре показавшийся из-за дерева увидел нас, сидящих на каменном крыльце. Он увидел, как моё копыто было сжато в лапке Ёжика, как близко мы прильнули друг к другу. Я не хотел сейчас говорить с кем-то, и уже надеялся, что навязчивый друг ежа подбежит к нам и будет смеяться, удивляться, радоваться, злиться, что угодно. Но даже отсюда, с крыльца, я видел, как Крош невозмутимо пожал плечами и побежал дальше, играть с кем-то, кого мы не видели. Но я предчувствовал, что скоро, в ближайшие дни, нас ждёт разговор на эту тему. С кроликом, тем, с кем он играл, с кем-либо ещё. Ведь все знают, что у него язык за зубами не закреплён на месте. По Ёжику не было видно, что он волнуется на этот счёт. А ведь он совсем не умел прятать эмоции. Потому я тоже успокоился, и подвинулся к нему ещё ближе, как будто тепла этого вечера, чая и пледа мне не хватало. — Давай, когда допьём, пойдём ставить палатку в саду. — предложил я. — Да, хорошо. А может, поставить её рядом с крыльцом, на другом берегу ручейка? Там нет деревьев, море будет видно лучше. Но если тебе хочется поставить в тени, то хорошо. — Просто мне кажется, в саду как-то укромнее… Ну здесь по близости какие-то дети бегают, смотрят на нас, я бы не хотел лишний раз им на глаза попадаться. Особенно ночью. Ну, как это объяснить… Мы можем посмотреть на закат у ручья, это ладно. Но я не хочу, чтобы кто-то видел, что мы ночуем вместе. Ёж тяжело закивал, осознавая мои слова. Как я понял, он не видел ничего зазорного в том, чтобы нашу палатку видели Крош и кто-то ещё. Она ж не прозрачная, в конце-то концов. Но он посмотрел на меня и прошептал: — Конечно, тогда в саду. А потом пойдём к ручью. Тут идти-то… Несколько метров от моего дома. Я промолчал, многозначительным взглядом показывая, что я согласен. Когда мы зашли в тёплый дом Ёжика, где уже горела жёлтая лампа, делая воздух вокруг таким вечерним. Он взял из шкафа небольшую палатку. Я немного испугался. В последний раз я ночевал так несколько месяцев назад. Теперь я совсем не помню, как её ставить. Но я не подавал виду. Мы вышли в сад и совместными усилиями поставили наше жилище на ближайшую ночь.

***

— Как думаешь, далеко ли поплывут Крош и Нюша? — спросил я, разгребая копытами песок возле пледа. Солнце вновь стало красным и с укором смотрело на нас. Ещё вчера мне могло быть стыдно перед солнцем, но сегодня я понимал, что всё в природе не просто так, мы не виноваты в том, что оно падает. — Почему Крош? Я никуда его не пущу! Я не могу поверить в то, что нас станет на одну меньше, а своего лучшего друга я никуда не отпускаю, нет! А я думал, что они поплывут далеко-далеко. Где находится Большой город, куда мы плавали десять лет назад? До него, как мне казалось, не меньше тысячи миль. И я представлял себе, как эта свинка с такими короткими, но лёгкими волосами, поплывёт вдаль, и не будет бояться ничего. Она посмотрит вперёд. Туда, куда падает солнце, где заканчивается сегодняшний день. Она посмотрит в своё счастливое будущее, сжимая в копытцах кейс, от которого зависит судьба человечества. И будет ей так хорошо, как никогда не было. — Не знаю… — тихо произнёс я. — По-моему, если ты отговоришь его, если постараешься, всё будет хорошо. Но… Даже если он уплывёт навсегда, просто знай, что я люблю тебя, и пусть весь мир разлетится в пепел, пусть небо упадёт на землю, пусть все горы разлетятся по ветру, я всё переживу, если ты будешь рядом. И я ничего не боюсь так сильно, как нашего расставания. И мне вообще всё равно, где и как мы будем. Главное, чтобы вместе!.. Я услышал тихие всхлипы почти сразу после после своих слов. Ёжик плакал, в его плаче была такая радость и такие переживания, что я сам не поверил, что способен был сказать такую трогательную речь. Вдруг стало жарко. То ли это солнце разгневалось на нас, то ли внутри меня проснулось солнце, то ли что-то ещё… Но мне стало так жарко, что казалось, будто я горю, и моя шерсть, моя кожа, мои глаза, моё сердце пылает огнём на зависть всем источникам тепла в мире. И в этом приступе жара я схватил лапу Ёжика. — Тебе тоже жарко? — дрожащим голосом спросил я. Я даже не пытался скрыть эту дрожь. Он повернул ко мне лицо, и от этого резкого поворота несколько комков слёз слетели с его щёк. Я чувствовал, что моей лапе стало ещё жарче. Неужели из-за того, что Ёжик тоже горел? Я понял, что пальцы Ёжика дрожат, как и мои. Уже через пару часов я не помнил, как наши лица так сблизились, как он успел снять очки, как это вообще происходило. Помню только его губы на моих губах, и этот всепоглощающий жар, я ничего не видел вокруг, но чувствовал этот поцелуй, как у меня открылись новые органы чувств, которых нет больше ни у кого. Мы целовались не больше минуты. Потом мы оба упали на песок и посмотрели на небо. Оно было выкрашено подсолнечным маслом, как будто нечаянно разлитым на голубую скатерть, и цвет его был грязный и прозрачный. Что-то одурманило мой разум, какая-то розовая пелена наплыла на мои глаза, и всё вокруг казалось чрезмерно прекрасным и невероятным. Даже колючий песок, даже солёный морской ветер, даже резкие крики чаек над волнами. Жар в моём теле не проходил ещё какое-то время, но вскоре вечерний воздух остудил мой пыл, и стало ещё легче, ещё невероятнее и прекраснее. Мы лежали на остывающем, как и наши души, песке до заката. Когда небо почернело, и лишь тонкая тёмно-голубая полоса над морским горизонтом теплилась вдалеке, мы пошли в сад и разлеглись в палатке. Сон сковал нас довольно быстро, я даже не заметил, как пошёл небольшой дождь, стучащий по тенту назойливыми шажками: тип… тип… тип…