Двойная Луна - 6. «У лебедя два крыла»

      Прародитель расщедрился на совершенно по-летнему теплый день, и надевать плащ ко всему прочему не имело смысла, а жаль — очень уж хорош тот был, темно-синего сукна, расшитый по плечам белыми лилейниками, подбитый нежнейшим лебединым пухом. Иоланта накинула его на плечи и с сожалением поняла, что слишком жарко будет. Впрочем, и остальная одежда была изумительно красива. Возможно, будь она чуть моложе, душу бы сейчас переполнял восторг, вот только ей было уже не восемнадцать. А если бы это был ее первый брак, то упивалась бы она сейчас гордостью, но и этого не было. Только спокойное принятие: ее будущий муж хочет видеть ее в таком наряде, значит, так и будет. Богатая, праздничная одежда. Она не привыкла к такой, до первого брака, как и полагалось девице скромной, носила простые платья и белые полотняные наметы, скрывающие девичьи косы, после у них с Лиамом никогда не было слишком много денег, чтобы она могла себе позволить что-то особенное. Здесь же… Нет, баснословно дорогой бархат или шелк и тан Видвуда себе позволить не мог, но тончайшей выделки шерсть, из которой было сшито ее верхнее платье, да и то самое крапивное полотно, которое ткали только здесь и секрет выделки нитей передавали буквально в нескольких семьях — это уже было гораздо больше, чем она могла ожидать. Нательная рубаха приятной прохладой ласкала кожу, нижняя сорочка, с широкими рукавами, расшитыми темно-синими узорами, блистала белизной — и как только сумели так выбелить? А вот обшитый по краям настоящими крохотными жемчужинками намет был из шелка, и по полупрозрачной ткани шли едва заметные переливы, отчего та играла отсветами от бледно-бледно-голубого до цвета кости, как иногда играет оттенками свежевыпавший снег. А ведь был еще тонкий серебряный обруч, тоже украшенный ровными жемчужинами, гроздями ягод свисающими с височных колец, и серебряный же пояс — целое длинное ожерелье из филигранных цветов с эмалевыми чашечками. Подарки жениха. Иоланта вздохнула: все, хватит любоваться, пора.       Она знала, что и ее дети сегодня наденут обновки. И даже знала, что те будут совсем не в цветах Сигнисов. Об этом они с Уиллиамом уже поговорили. Айвен и Элена останутся Севернами. Это было правильно, конечно. Тану Видвуда нужен его собственный наследник по крови. И она обязана постараться и обеспечить ему это.              Они о многом успели поговорить. Одеваясь и заплетая косы, Иоланта вспоминала, как трудно давался им обоим тот разговор — об Илиме, о том, что Уиллиам не сможет дать ей никогда — искренней любви. Она смотрела, как до белизны сжимаются его пальцы, переплетенные так, что еще немного — и хрустнут суставы, а потом накрыла их своими ладонями.       — Мне будет довольно того, что ты сможешь дать, Уиллиам. Не смертным оспаривать решения Прародителя, и не мне — пытаться встать между вами. К тому же…       Он вскинул голову и впился в ее глаза взглядом, требуя продолжения. Такой юный еще, неопытный. Такой открытый с теми, кого допускает в ближний круг. Как она могла подвести его?       — К тому же, — тепло улыбнувшись ему, продолжила Иоланта, — вы так горите друг для друга, что и тем, кто рядом, достается тепла сполна. Я думаю, этого хватит. И еще… Прости за прямоту, но скрывать это я не хочу. Мне… безразлична телесная близость. И потому я только счастлива, что у тебя есть твой истинный, потому что это я, скорее, не смогла бы тебе дать того, что требуется молодому и здоровому мужчине. Я лягу с тобой, Уиллиам, чтобы зачать тебе детей. Столько раз, скольких ты захочешь, в истинном виде. Иного, прошу, не требуй.       А он взял — и поцеловал ее ладони. Иоланта поняла, не стала отнимать рук, позволив ему эту вольность.              Белоснежный шелковый намет укрыл волосы. Иоланта расправила тонкие жемчужные подвески, поднялась, глядя на себя в древнее, каменное зерцало. В черной глубине полированного камня отражалась какая-то другая женщина, мало похожая на нее. Кажется, никогда еще у нее не было такого спокойствия и умиротворения на душе, как сейчас. Всегда что-то тревожило, что-то заставляло хмуриться. Та, другая Иоланта в зеркальной глубине, смотрела с легкой улыбкой, таящейся в уголках губ, горделиво приподнимала подбородок. Что ж, так и должно было быть.              

***

             Веллимина маялась.       Затканная золотыми узорами белая лента казалась ей горячей и тяжелой настолько, что вспотели ладони. Велья знала, что не сумеет завязать ее сегодня так, чтобы не осталось длинного конца. Знала — потому что это было правильно. Но… Но какими глазами на это будут смотреть остальные разумные, которым не объяснишь ведь ничего?       Косые, золотые солнечные лучи лились сквозь арку, и она смотрела, как идет по еще совсем зеленой траве Уиллиам. Смотрела-смотрела… пока не поняла, что ладно, Уилл сейчас здесь, потому что жених, она здесь — потому что ей ритуал проводить, Илим здесь, потому что где ему еще быть-то? А кто… Кто поведет Иоланту? Почему не подумала? Или та сама пройдет? Все-таки, не девица, чтоб ее отдавал кто-то из старших родичей. Велья подавила желание побиться с размаху об арку: побоялась, что та попросту рухнет на жениха. Уиллиам, уже преклонивший колени на брошенной прямо на траву шкуре, поднял голову и вопросительно глянул ей в глаза.       — Иоланта… кто? — тихонько прошипела Велья, стараясь не разжимать губ.       — Айвен, — в черных глазах лебедя зажглись теплые искорки веселья. — Не переживайте так, моя леди.       Велья выдохнула через стиснутые зубы.       Дура. Могла бы и сама догадаться, что привести мать под свадебную ленту должен именно Айвен, как единственный мужчина ее рода. Ну, того, к которому она принадлежала последние сколько-то там лет.       — Велья.       Она чуть вздрогнула: непривычно было слышать такое обращение сейчас, а не в то время, когда они оба на равных — ученики Илима.       — Все хорошо.       — Угу.       Народ, собравшийся на лугу, заволновался, зашелестел восхищенными шепотками: от моста к ним уже шла невеста. Велья чуть в струнку не вытянулась, стараясь рассмотреть ее. Хороша лебедь белая. Идет — как плывет. Так, не отвлекаться!       Под одеждой вспотела спина, Велья чувствовала, как липнет к телу сорочка, а под праздничным наметом из-под свернутых на затылке кос по шее течет капелька пота. И ладоням снова жарко, лента, небось, уже влажная…       Айвен довел мать до арки и отступил в сторону и назад. Иоланта опустилась на колени, положила ладонь на сжатый кулак Уиллиама. Велья сглотнула: в горле внезапно пересохло, как в какой-нибудь пустыне, а в животе снова все кишки завязались в узел.       «Ну! Ну, давай! Ты не можешь посрамить свой род, Веллимина Триан!» — мысленно прикрикнула Велья на себя, тихо кашлянула, прочищая горло, и заговорила, стараясь, чтобы ее услышали все:       — Воля Прародителя — закон. И пред законом этим, единым для всех разумных, я спрашиваю тебя, Уиллиам из рода Сигнис: берешь ли ты в жены эту женщину, чтобы быть ей опорой и защитой, уважать и оберегать ее, в час радости и в час печали, в час мира и в час немирья, пока будет отмерен тебе Всевышним срок жизни?       — Беру и клянусь.       — Спрашиваю тебя, Иоланта из рода Северн: волей ли идешь ты под руку этого мужчины, чтобы быть ему верной подругой и хранить его гнездо, уважать его и повиноваться ему в час радости и в час печали, в час мира и в час немирья, пока будет отмерен тебе Всевышним срок жизни?       — Волей иду и клянусь.       Велья глубоко вдохнула и наклонилась, обматывая лентой их запястья. Конечно, как она и думала: не хватило совсем чуть-чуть, чтобы затянуть узелок без болтающегося конца. Так обидно! Ну совсем же немного! Но если бы она натянула ленту сильнее, та пережала бы молодоженам кровоток в запястьях. Подавив всхлип, Велья завязала два узла так, как получалось, выпрямилась и объявила:       — Волей Прародителя нарекаю вас, Уиллиам Сигнис и Иоланта Сигнис, супругами. Свидетельствуйте!       И над лугом колыхнулся вечерний воздух, разорванный многоголосым ревом:       — Свидетельствуем!       

***

      Столы в замке были накрыты для всех его обитателей. И Велья, как почти что член семьи тана, восседала за верхним, имея возможность рассматривать всех, кто сидел ниже. Чем и занималась, позволив себе уже поесть, наконец, пока молодожены клевали ритуальную пищу из одной на двоих тарелки. Единственное, о чем она сожалела — это невозможность посмотреть на Илима, потому что он-то как раз сидел в самом конце верхнего стола, с другой стороны. Велью покусывала тревога, потому что вот-вот уже тан и его супруга поднимутся и пойдут в свои покои.       Она не знала, почему вдруг так близко к сердцу принимает то, что происходит в жизни Уиллиама и его истинного. Может, потому, что один стал для нее не просто опекуном, а почти что старшим братом — и когда это случиться успело? Совсем недавно она терпеть не могла белоперого выскочку! Но отрицать очевидное было бессмысленно. А второй… Илим не воспринимался отдельно от Уилла, а еще он был ее учителем, и это многого стоило.       Аппетит пропал, Велья посмотрела в свою тарелку, на растерзанную, словно охотничья добыча, перепелку, вздохнула и отодвинула тарелку. Ну почему в этой жизни все так сложно и запутанно? И никакого выхода нет, нет способа сделать это все проще. Да и что бы могла тут поделать именно она? Ничего, хотя… Пожалуй, кое-что может.       Когда Уиллиам и Иоланта поднялись, под многоголосо, вразнобой выкрикиваемые пожелания и напутствия обошли высокий стол и удалились, Велья поняла, что пора. Разумные потихоньку пьянели, никто и не поймет, что она ушла. И вряд ли заметят, что ушла не одна.       Выйдя из-за стола, она тихо пробралась за спинами к дальнему концу. Как и думала: перед Илимом стояла совершенно пустая и чистая тарелка, да и вином от него почти не пахло — скорее всего, выпил только один заздравный кубок, когда провожали супругов.       — Илим?       Черногрив вскинул голову, посмотрел на нее. Велья аж восхитилась тому, как он держался. Спокойное лицо, только глаза запали и словно бы погасли.       — Идемте, наставник. Я соберу сейчас детей, все равно не угомонятся до поздней ночи. Прихватим с собой поесть и пойдем на берег, жечь костер и рассказывать сказки.       Велья ждала, смотрела внимательно и пристально, и все-таки пропустила тот момент, когда на его губах возник призрак улыбки.       — Только проследи, чтоб тепло оделись.       Она знала: это все равно не заглушит боль в его сердце. Но отвлечь — отвлечет, а потом… Что будет потом — то и будет.       

***

      Он не должен был тут находиться. Не должен был стоять хмурой тенью, прячась в нише, словно вор во тьме. Факелы на стенах давно погасли, уставших и осоловевших детей он развел по комнатам еще до полуночи, напоследок попытавшись успокоить нервно зевающую княжну. Сам он не смог бы уснуть в эту ночь, даже если бы в одиночку выпил кувшин старого, крепкого вина. Но и пить он не собирался — вино не могло приглушить их с Уиллиамом связи.       Все, что он мог сделать — это обернуться и ускакать прочь, подальше от замка, на заливные луга ниже по течению реки. И вернуться обратно в самый темный предрассветный час, чтобы сейчас стоять здесь, прислушиваясь к шорохам за дверью и болезненно натянутой струне их связи. Струне, которая на удивление недолго звенела, а сейчас и вовсе молчала, не передавая никаких чувств.       Илим вздрогнул, когда дверь бесшумно приоткрылась, и из-за нее выскользнула Иоланта, кутаясь в подбитое мехом покрывало. Остановилась, так и не закрыв до конца дверь, всматриваясь в темноту коридора и зябко поеживаясь. Он тоже замер, боясь выдать свое присутствие даже дыханием, хотя сердце колотилось так, что его стук должна была слышать и стража на стенах, а не только стоящая в пяти шагах женщина.       — Илим, я знаю, что ты здесь.       Теперь и сердце, казалось, замерло.       — Иди к нему. Иди прямо сейчас. Ну?       Он вышел из глубокой тени ниши, словно кто-то тянул на аркане. И с изумлением услышал, как она облегченно выдохнула:       — Хвала Всевышнему, ты все-таки здесь.       Он хотел сказать хоть что-то, но губы только немо шевельнулись.       — Ты нужен ему. Именно ты. Я понимаю и не встану меж вами, Илим. Никогда не встану, но всегда буду рядом. Иди.       Теплая ладонь подтолкнула в спину, словно помогая преодолеть последний рубеж, сопротивление ставшего внезапно вязким воздуха, и дверь захлопнулась за спиной. Тревожно вскинулась на широкой постели белая птица, через миг уже соскользнувшая на пол человеком.       — Крыло мое!       Можно было дышать, можно было жить. Все — можно.

Конец первой части