Двойная Луна - 6. «У лебедя два крыла»

      Осень баловала видвудцев тихими и прозрачными до звона, хрустально-прохладными днями. Осень давала спокойно собрать урожай — на удивление богатый, словно сама земля показывала благорасположение к новому тану. Хотя забот от этого у Уиллиама меньше не стало, как бы ни наоборот. Он уже с нетерпением ждал собственной свадьбы хотя бы потому, что на супругу можно будет без зазрения совести свалить некоторые заботы касательно замка.       Наверное, только верный Илим знал, чего на самом деле стоит Уиллу это ожидание. Знал, потому что с ним Уиллиам говорил обо всем. Даже о том, что ранит обоих, вгрызается в связанные серебром истинности сердца, как зубья капкана, из которого никуда не деться. Проговорить то, что мучило, было конечно совсем не так, как пережить это, но… иногда от этого легче.       Обычно довольно молчаливого южанина было сложно вывести на неприятный ему разговор. Илим уходил от темы, отделывался шутками, просто молчал или сбегал по внезапно вспомнившимся прямо в данную секунду делам. Уиллиам, может быть, и не был пока что умудрен огромным жизненным опытом, но ему казалось, что разговор необходим. Что он изменит что-то, пусть на самую малость — но сгладит острые кромки будущего, а ранам, которое оно нанесет — позволит зажить со временем. И поэтому в конце концов использовал не самый честный прием.       Близость лишала Илима привычной брони самоконтроля, после нее он всегда был тих и послушен, словно в очередной раз укрощенный и объезженный дикий жеребец, позволяющий вести себя за гриву туда, куда пожелает тот, чья воля оказалась сильнее. Обнимая его, связывая своим телом, Уиллиам попросил — именно попросил, почти взмолился:       — Поговори со мной, крыло мое. Я знаю, это больно, я чувствую то же, что и ты. И мне нестерпима сама мысль о том, что это я виноват в твоей боли.       — Не ты, кхайрэт. Это жизнь. Не вечен вольный бег за ветром,       И жизнь твоя — стрелы полет,       Стрелы, что в грудь мою войдет       Острее стали — ярким светом,       На тысячу молитв ответом       И ядом, что сжигает рот.       Но я, отравлен и прострелен,       Иной судьбы и не молю.       Я умираю — и люблю,       Я злюсь, ревную и растерян…       Но даже терпкий, горький терен       Рождает винную струю,       Что веселит и ум, и душу.       Лишь время дай созреть вину.       Я не скорблю и не кляну,       Своей я клятвы не нарушу:       Верней щита, верней оружья,       Крылом твоим тебя храню.       — Мэнэх мина, сехин дай салхи, — Уиллиам знал, что в его исполнении певучий хинсу звучит ужасно, но именно ради того, чтобы увидеть, как изумленно расширяются зрачки в терновых глазах любимого, он мучил и свою память, запоминая чуждые слова, и свой язык, учась их выговаривать. — Мэнэх чинай да би, юут байсан бэй. Энэ санаар.*       — Би санаарт, кхайрэт,** — хрипло отозвался Илим, рывком перекатываясь по постели. — Позволь мне…       — Все, что ты захочешь, Илим, — бестрепетно улыбнулся ему Уилл, не отводя взгляда.       Он так и не попросил быть поосторожнее, вообще — ни словом, ни жестом. Потому что если доверять — то во всем. Иначе горсть палой листвы — цена такому доверию. Но пожалеть не пришлось, вернее, сожалел он после не о том, что доверился, а о том, каким же, оказывается, торопливым и грубым в ласках был сам. Потому, засыпая, нашел в себе силы прошептать «Прости, крыло мое» и услышал в ответ тихий смешок «Ты всему научишься, кхайрэт».       Утром все равно пришлось перекинуться, чтоб никто не догадался даже о произошедшем. Вот уж что-что, а это было только их, только для них и ни для кого больше. На этом настоял сам Илим, и Уиллиам согласился. Черногрив был мудр и прекрасно понимал, на что разумные, живущие под лилейным стягом, готовы закрывать глаза, а на что — нет.       

***

      Десятица пролетела, как и не было ее. Велья только на завтраке, разглядывая взбудораженных больше обычного обитателей замка, поняла, что сегодня — день свадьбы. К обеду будут закончены последние приготовления, на лугу перед замковым мостом в ряд выстроятся дубовые бочки с хмельным и наскоро сложенные очаги, над которыми будут жарить мясо и рыбу, столы с выставленными от щедрот тана пирогами. Там же поднимется увитая еловыми и сосновыми лапами, поздними цветами и лентами арка, и под ней, перед всем честным народом, тан Уиллиам назовет госпожу Иоланту женой.       От волнения Велье резко расхотелось есть, зато словно в узел скрутились все внутренности в животе. Рассердившись на себя: только вот «медвежьей болезни» в такой день и не хватало! — она с трудом досидела до конца трапезы, так ничего и не съев, и опрометью бросилась в отхожее место. Нет уж, никакого позорища не будет, или она не Веллимина Триан!       Велья зареклась брать сегодня хоть крошку в рот до того, как исполнит предназначенное и свяжет руки молодоженам свадебной лентой. Потом можно будет и полакомиться, зря ли кухарки замка старались чуть не неделю? Ах, какие ароматные колбасы из дичины коптились, какую рыбку приносили вчера с вечернего улова! Про прочие изыски и говорить не стоило. А корни молодечника, круглый год сохраняющие в себе живительную силу, травник Лоркан выкопал еще третьего дня. Велья досадливо прикусила губу: есть хотелось. Очень.       Конечно, пока она призывала разбушевавшееся нутро к порядку, ее потеряли. Магрета, впрочем, поглядев на бледное, в испарине, лицо княжны, не стала ругаться, а посоветовала сходить к Лоркану за нужными травками. Только потом, когда вернется от тана. Велья удивилась: что это вдруг Уиллиаму сейчас от нее могло понадобиться? Но пошла, не заставляя просить себя дважды. В любом случае просто так тан ее бы звать не стал, значит, это что-то важное. От волнения снова подвело живот, но она только прижала его ладонью и запретила себе нервничать. Ну, не то чтобы это сильно помогло.       В кабинете, как и на всем этом этаже, в хозяйских покоях, было тихо. Настолько тихо, что Велья невольно затаила дыхание, переступив порог. Настороженно всмотрелась в лицо хозяина кабинета, отмечая, что тот ну вот никак, ни на капельку не выглядит счастливым женихом. И на завтраке не был, и глаза вон тенями обвело — не спал, что ли? Потом словно по темечку шарахнуло пониманием: да, не спал, и, скорее всего, не один он, Илим тоже. Каково им сейчас? Оба ведь понимают, что женитьба Уиллиама неизбежна, важна не только для Белой заводи, но и для всего Видвуда. А ведь этой ночью Уилла проводят не в его покои… В щеки плеснуло горячим, загорелись уши. Ох, ну зачем она об этом думает? Ой, ну почему он именно сейчас перестал писать то, что писал! Дал бы ей еще хоть минутку — успокоиться!       — Моя леди, что с вами?       Велье страстно захотелось провалиться в самый глубокий погреб замка и посидеть там, охолонуть. Но — увы! — пришлось стоять тут, пряча глаза.       — Все в порядке, сэр Уиллиам. Вы хотели меня видеть?       — Да. Я обещал вам подарок к моей свадьбе.       Велья захлопала глазами, как ошалевшая телка, впервые оказавшаяся на выпасе. И замычала почти так же:       — М-м-мне?       Уиллиам без лишних слов придвинул к краю стола плоскую резную шкатулочку, кивнул:       — Откройте. Хочу узнать, угодил ли.       Замочка не было, только крохотный узорчатый крючочек, накинутый на украшенный зеленым глазком какого-то камешка шпенек. Руки дрогнули, когда неловко сдвинула этот крючок, а потом с трудом приподняла крышку, плотно пригнанную и явно поднимавшуюся считанные разы с того момента, как шкатулку сделали. Видно было, что новая, что именно для нее подбиралась, а то и делалась на заказ: на крышке были вырезаны играющие на косом стволе поваленного дерева медвежата. А вот когда крышка откинулась… Велья потеряла дар речи надолго, всматриваясь в выложенные на коричневой замше украшения, не понимая, почему перед глазами все как-то странно расплывается и дрожит.       Узкий девичий венец казался сплетенным из молодых, тоненьких веточек дуба — золотых и бронзовых, с удивительно четко прорисованными мелкими прожилками на резных листиках, с шершавыми шляпками крохотных хризолитовых желудей. И с височных колец эти желуди свисали на тонких цепочках. А еще было ожерелье — и резные звенья соединяли такие же дубовые листья из бронзы и золотые-хризолитовые желуди, а в центре красовался круглый, как отцовский боевой щит, медальон — и на нем искусный мастер вычеканил герб ее рода. Очень простой герб, потому что древний: медведь на задних лапах с оскаленной пастью. Тогда, когда он впервые появился на щите князя Триана, разумные еще не придумали всей этой мишуры и символики, и медведь означал только одно — кем был воин-перевертыш, его несущий. Венок из дубовых ветвей с желудями появился на нем гораздо позже, и на медальоне его не было.       Велья вздрогнула, почувствовав, как чужие горячие пальцы стирают со щек что-то… Да слезы это были, что же еще. Закрыла глаза — и по мокрым ресницам и припухшим векам прошлись шершавые, жесткие подушечки. Судорожно вздохнув, Велья ткнулась носом в плечо Уилла, крепко-накрепко обхватила руками, согреваясь в осторожных, деликатных объятиях. Слов все так же не было, да и кому они нужны, те слова, если все ясно и без них? Правда, уходя из кабинета, бережно прижимая шкатулку к груди, Велья все-таки сказала:       — Спасибо.       И унесла с собой память об усталой, но теплой улыбке Уиллиама.       

***

      Десять дней Иоланта внимательно присматривалась к Белой заводи, а Белая заводь — к ней самой. То, что видела будущая госпожа-супруга тана, ей нравилось до совершенно девчоночьего желания восхищенно повизжать, хотя такого Иоланта себе не позволяла и в детстве. От Ожерелья здешний замок отличался, как небо от земли, и дело тут было вовсе не в том, как он был построен. Все дело было в разумных, его населяющих.       Нет, Иоланта не могла сказать, что все поголовно были безупречны. Та же Сандра, ключница, вредная бабенка, которая за полгода уже успела распробовать медовую отраву власти и даже наловчилась покрикивать на дворню, Иоланте не понравилась. Но ей нельзя было отказать в простой житейской мудрости и хозяйственной сноровке. Никто в замке не оставался без сытной пищи, отдыха и занятия по силам и разумению. А уж в эти-то дни Сандра, пожалуй, уставала больше всех, разрываясь на десяток частей, чтобы успеть все проконтролировать и за всем присмотреть.       С травником Лорканом Иоланта сошлась быстро, хотя за десятицу они умудрились раз пять в пух и перья разругаться по поводу свойств и применения трав, но и помириться — ровно столько же раз. Увлеченный своим делом, оборотень-волк сетовал на то, что в замке не находилось ему учеников, а отправляться куда-то еще, пройти по Видвуду, чтобы найти себе преемника — не было времени, да и подойти с этим к юному тану Лоркан робел. О чем сам говорил с немалым недоумением и кривоватой усмешкой:       — Представляете ли, госпожа моя, стою это я перед нашим таном и взгляд поднять боюсь. Глаза и нос мне говорят: перед тобой лебедь, птенец еще совсем, в совершенные лета не вступивший! А чутье велит на брюхо лечь и холку подставить, потому что вот он — вожак, Альфа.       Иоланта вовсе не считала это чем-то смешным или невозможным. Она видела своими глазами, как перед этим юношей покорно склонял голову громадный полусотник, только что чуть паром из ноздрей не пыхавший разъяренный тур! Что говорить про волка, который даже по меркам волчьей стаи мог претендовать разве что на среднее звено в иерархии. Вот только вчерашнего подростка, а сейчас — молодого мужчину, которому пришлось слишком рано повзрослеть и вместо белоснежного лебединого оперения облачиться в сталь, только прикидывающуюся им, ей было искренне… О, нет, не жаль — жалости к себе Уиллиам бы не потерпел. А что именно Иоланта к нему испытывала, говорить пока было, пожалуй, рано. Восхищалась им, это было. Невольно сравнивала с покойным мужем, и от этого тоже никуда не деться, но сравнения оказались бесполезными. Слишком разными они были, хоть и одного рода. Вроде, посмотришь на лебединую стаю — одинаковые, грациозные, изящные на воде птицы. А приглядишься — и сразу ведь заметно, кто в стае вожак. Уиллиам был именно вожаком. Кровь многое значит, а Сигнисы не стали бы самым сильным родом среди лебедей Видвуда, не будь в них вот этой готовности вести за собой и принимать решения и ответственность за них.       Волнения перед свадьбой Иоланта не испытывала. Прошло то время, когда она могла бы метаться по выделенным ей покоям и в сотый раз обдумывать правильность сделанного выбора. Взвесила и обдумала она все еще в Щетинке, хватило лета, чтобы решиться и решить. Сейчас она только присматривалась, прислушивалась, искала малейшие намеки и подсказки для того, чтобы как можно скорее стать для разумных Белой заводи не просто своей, но и хозяйкой. И по прошествии этих дней решила: станет. Потому что вот там, за спиной у юного тана, за плечом у бессменно прикрывающего эту спину Илима, для нее — и ни для кого иного — оставлено место. Под защитой, но без ее всецелой поддержки долго ли эта защита простоит? Оборона замка — это ведь не только стены и воины на стенах, это в равной же степени и женщины на кухне, готовящие для воинов сытную пищу, стирающие им сорочки и перевязывающие раны. Одно без другого не выстоит.       «А ты готова стать костью его крыла?» — спросила себя Иоланта, рассматривая разложенный по кровати свадебный наряд в цветах рода Сигнис. И сама же себе ответила, беря в руки нательную рубаху, расшитую по тонкому полотну бледно-голубыми обережными узорами: «Готова».