Чужие прикосновения

      Сердце Ацуши никогда не болит, в отличие от сердца той же Кёки, или Танидзаки, или ещё кого. Бедные знакомые из-за своих сердец страдают болью, лёгкой, но неприятной. Раньше Ацуши тоже иногда её чувствовал, но теперь это сошло на нет.       Он не ощущал «тоски» (условное обозначение этой небольшой боли, встречающейся у многих, кто ещё не совершил «обмен сердец») с момента, как в агентство попал, и напрямую это связывал. Ацуши был уверен, что пустоту внутри заполнило именно это, и, слава богу, теперь ему обмен совсем не был нужен.       А вот Кёку всё ещё изредка скручивало на несколько секунд, после чего она хмуро возвращалась к делу. «Везёт, что ты не думаешь об этой романтической чепухе», — протянула Кёка как-то раз, отчего Ацуши неловко улыбнулся и пожал плечами. Это, действительно, настоящее везение. Пока сердце болело, это заставляло Ацуши вспомнить о каком-то человеке, с которым он должен будет сердцем поменяться, и от этой мысли… Ацуши не ощущал ничего хорошего. Ему, во-первых, и «человек» никакой не был нужен, а во-вторых Ацуши был сгустком слабостей и недостатков, сдобренным способностью превращаться в клыкастого монстра. Явно не мечта.       Дазай-сан шутил, что сдал своё сердце в банк ещё сто лет назад, на хранение, и Ацуши этому ни капли не верит. Ну, его тоже бо́ли, вроде как, не посещали. Ацуши не видел — это он точно может сказать. На взгляд Накаджимы, у наставника просто ни с кем эмоциональной близости с объятиями не было. Ацуши вовсе не осуждает, нет, он может понять, как думает. На взгляд Ацуши, сам он просто окончательно разучился влюбляться и понимать людей, поэтому его сердце не болит.       Сначала напрягло, что он неправильный, но потом увидел Дазая, у которого так же, и подуспокоился. Это очень хорошо подбадривало и объединяло с наставником — бессердечие.       Оно, между прочим, даже спасло Ацуши жизнь один раз. В тот самый день, когда он и Танидзаки пошли ловить якобы контрабандистов.       Акутагава попытался насильно его сердце вытащить и раздавить. И Ацуши уже распрощался с жизнью (два дня как хорошей), со «своим человеком» и этим миром. Но оно не показалось, Акутагава не смог добраться до него, и Накаджима до сих пор почти видит, как он в бессильной ярости кричит ему в лицо: «Как это понимать?!».       Ацуши потом проводил пальцем по своему ребру и шептал «молодец». Подбадривал своё запершееся сердце, которое после того раза и сам не мог достать. Кажется, оно навсегда внутри застряло.       Они с Дазаем — особенные, у кого нет сердечной боли, потому что любить не умеют. Это чувство вызывает у Накаджимы только ступор.       Он кому-то проговорился про тот случай с Акутагавой, и все его поздравляли с сохранением сердца. Куникида же заинтересовался и попросил продемонстрировать.       Ацуши встал прямо, позволил Куникиде попробовать достать сердце.       — С сердцами, вообще, много чего вытворяют. Представить сложно, в скольких преступлениях они фигурируют, — бормотал блондин. От хитросплетения органов Ацуши так ничего и не отделилось. Куникида очень задумчиво взглянул на Накаджиму и на свою руку, но ничего не сказал.       — Оно просто не хочет показываться, — оправдался Ацуши. Дазай захлопал в ладоши.       — Мы с тобой оба нечувствительные, да? — со смешком протянул он, и Ацуши теплом опалило от того, что кто-то его понимает. И правда, забавно.       Да, единственной «побочкой» было нежелание сердца Ацуши вообще куда-то вылезать, и он больше не мог вертеть его в руках, чтобы успокоиться. Он так делал, когда его только из приюта выгнали.       Ацуши вздохнул и обвёл взглядом помещение. Дазай-сан опаздывал в очередной раз, и Ацуши переминался с ноги на ногу на пороге его квартиры. Наставник был в ду́ше, а им через пять минут надо уже быть на месте. Ацуши почти кипятится, по сто раз переводя взгляд со столика на шкаф и со шкафа на комод с какой-то шкатулкой. Дазай в душе очень активно напевал неопознанные песни.       Ацуши чертыхнулся и прошёл в комнату, громко стуча подошвами своей обуви. В чужой ванной выключилась вода, но он этого не заметил. Стал стучать ногтями по комоду, глядя на весёленькую нарядную шкатулку.       — Дазай-сан, там же не яд? В той шкатулке на комоде, — крикнул Ацуши с подозрением.       — Можешь посмотреть, — неразборчиво ответил наставник.       Ацуши без задней мысли поотстёгивал простенькие замочки, работающие туго, и распахнул коробку в тот же момент, как Дазай вышел из ванной (уже одетый и собранный).       — Это чьё?.. — спросил Ацуши тихо. Его тон похолодел. Сердце, лежащее в шкатулке, совершенно спокойно билось, и Накаджима сам в этом убедился, коснувшись органа кончиком пальца. Рука дрогнула.       — Моего соулмейта, — невозмутимо ответил Дазай, вытирая от воды волосы. Ацуши посмотрел на него потерянно, но его, казалось, это не заботило. — Поэтому у меня нет болей в сердце, — похвастался Осаму, захлопывая шкатулку.       — Нам нужно быть на месте в девять, — сказал Ацуши. Попытался сухо, а вышло как-то обиженно и по-детски.       — Ты расстроился? — удивился Осаму, следуя за ним, зашагавшим к выходу. Полотенце для волос было брошено на пол и забыто.       — Нет, просто боюсь, что мы опаздаем, — убедил его Ацуши почти виновато. Наставник же говорил, что они оба «нечувствительные», а всё оказалось так. Ацуши лишь слегка неловко, ведь он думал о другом: что они оба неправильные. Хотя, с правильностью того, где находится сердце соулмейта Дазая, можно поспорить. Это слегка привело Ацуши в недоумение, но раз теперь он знает, то не будет утешать себя ложью.       Дазай глядел ему вслед, слишком быстро шагающему, с лицом настолько равнодушным, что поверить в него было невозможно.