Чужие прикосновения

      Уже и не так грустно было Ацуши. Над головой взрываются фейерверки разными цветами, ветер дует по ногам, залезая под юкату и заставляя слегка покрываться мурашками от холода, а потом, на шее, от восторга. Пусть Ацуши и не познает никогда магию родственных душ, у которых сердца бьются в одном ритме и подстраиваются друг под друга, у Накаджимы и без этого есть близкие люди, с которыми можно посетить поздним вечером фестиваль «Танабата».       И судя по тому, что Дазай, у которого родственная душа есть (и он даже остался с ней дома вместо того, чтобы пойти с агентством на праздник. Ацуши очень хотел на неё взглянуть, рука прямо чесалась повернуть дверную ручку квартиры Дазая, вот только Кёка окликнула)… Так вот, хотя у Дазая и был соулмейт, наставник всё ещё не горел желанием жить, и с официантками заигрывал активно. Не всё, скорее всего, так просто, но Ацуши спокойнее, когда он думает, что связь сердец не важна.       Всё просто — если кто-то хочет жить и несёт с собой это желание, то он и без соулмейта будет доволен и счастлив. Как Ацуши сейчас, освещённый во тьме, как и все люди здесь, населяющие этот прекрасный…       — Ацуши, ты светишься, — со странным беспокойством сказала Кёка ему на ухо. Накаджима плечами пожал, улыбаясь, а она дёрнула его за рукав и заставила к себе наклониться. Её полудетское лицо было невероятно воинственным, и в животе Ацуши завязался узел, хотя сердце продолжало радостно парить. Неестественный диссонанс. — Ты знаешь, у кого сейчас твоё сердце?       — В каком смысле? — встревоженным голосом сказал он. Тепло в грудной клетке нарастало, и коснулось щёк. Ацуши ощупал свою грудь, не понимая эмоций. На него стали потихоньку оглядываться ребята, замолкая, и Накаджима почувствовал. Почувствовал, как краснеет.       Он правда светился. Ребята оттащили его в тень под деревьями.       — Жёлтый, — сказал Кенджи, оставшийся с ними. Он согласился всё разъяснить Ацуши и Кёке, которые решили сесть у деревьев и постараться обдумать ситуацию. На самом деле, у Ацуши получилось только оцепенеть от жуткого страха, вцепившись в траву — его сердце может быть за много километров отсюда, у кого-то, кто может его раздавить. — Кто-то касается его руками, — сказал Кенджи, не светясь неуместным позитивом. Из груди Ацуши шёл слабый жёлтый свет уже несколько минут.       Кто-то несколько минут трогает его сердце, раздумывая, что с ним делать.

***

      Осаму вертел в руках сердце Ацуши. Красивое, живое, как будто вся сущность Ацуши была в его руках. Оно билось, это биение шло по кончикам пальцев, и пульс подхватывал ритм ударов. Ты будто чувствуешь, как кровь стремительней мчится по жилам. И так вы с чужим сердцем становитесь едины.       Дазай знает, насколько редко такое слияние среди человеческих сердец. С кем-то другим такого баланса не получится. Он запил эту мысль бурбоном, игнорируя стакан и выпив прямо из бутыля. Бедное сердце Ацуши-куна ускорялось в сокращениях, а пульс Дазая подхватывал этот ритм.       — Только не Ацуши, — прошептал Дазай. Только не его ученик, нет, мир ошибся! Если Накаджиме важно найти кого-то, то это ужасно. Ведь Дазай ему ни за что не признается, что их сердца бьются в настолько схожем ритме. Точнее нет, ритм не совпадает, они друг под друга подстраиваются, отчего сердца стучат одинаково.       Он со стоном улёгся на живот, где-то сбоку от футона оставив алкоголь. Впереди валялись бинты. Впереди, на вытянутых слегка руках, Осаму держал символ жизни Ацуши. Он смотрел, как сердце чужое бьётся, как манит его. Оно так и просится в грудь, сохранить и беречь до конца дней своих. Хотя безопасней этому сердечку явно будет в шкатулке.       Осаму закрыл глаза. Он оказался в темноте, и стал наполнять её красками. Вот ученик идёт, любуясь фейерверками. Вокруг так много огней, что он не замечает идущего изнутри слабого жёлтого свечения. Но рано или поздно, Ацуши заметит изменения. Он застынет. Запаникует, осознавая постепенно, что его сердце уже очень давно не у него. И вот вечер Накаджимы наполнен тревогой. Ведь с его сердцем может случиться всё — прижигание, издевательство, потеря, уничтожение. Всё, что угодно.       Дазай не стал открывать глаза и потянулся лицом к чужому сердцу. Красное в руках Осаму опалило его же дыхание. За секунду до того, как Дазай неожиданно для себя чувственно прикоснулся к сердцу Ацуши губами. Влажные от виски губы плотно прижались к какой-то части органа. По-тёплому.       Осаму отодвинулся на пару сантиметров, поднимая веки. Поцелуи с чужим сердцем — это было так запретно, даже с точки зрения именно Дазая, а не морали. И от того становилось желаннее. Кляня свою отвратительность, он стал прижимать к своим губам сердце Ацуши, задерживая прикосновение на несколько мгновений. Его было приятно касаться. И какая-то приятная эмоция появлялась, когда Дазай его целовал. Оно билось посылая импульс в губы.       Правда будоражило в сонной темноте. Дазай добавил красок — сейчас, на Танабате, из груди Ацуши должно идти розовое свечение. Бедный Ацуши, он не знает, с кем связался вообще. И у кого сейчас его сердце, которое хочется зацеловать, а потом навсегда спрятать под своими рёбрами.       «Ты всегда будешь лишь невидимым покровителем».       Осаму закатил глаза. Брови трагично свелись вместе против его воли, и Дазай почувствовал жажду по стоящему рядом ви́ски. В этой мысли была вся правда. Ему бы целовать, но не видеть реакции, не испытывать её на себе, ему бы помогать, но издалека. Чтобы с Ацуши его, если что вдруг, не могли связать. Дазай будет лишь феей, исполняющей желания, обожаемой, но не любимой.       С этой грустной мыслью он снова поднёс сердце к своим губам. Быть покровителем — его выбор. Ничто не должно помешать, после этого одинокого вечера со вкусом бурбона во рту.       Он приоткрыл губы, и нежно провёл по сердцу линию кончиком языка.

***

      — Красный, — произнёс шокированный Кенджи. — Кто-то… дотрагивается до него языком. Боже, Ацуши, найди этого человека! — воскликнул Кенджи, схватив друга за плечи. Он начал беспощадно трясти Накаджиму, который просто пытался осознать полученную информацию. — Этот человек любит тебя. Вы должны хотя бы поговорить!       — Да не знаю я, кто это, ясно?! Я вообще ни с кем не обнимался, не соприкасался грудью, кроме Кёки-чан, — Ацуши закрыл лицо руками, пока в груди теплилось сильное чувство покоя. Оно слегка мешало ему паниковать. — Она тут сидит. Да и не исполнилось ей ещё восемнадцати.       — Ты можешь… не помнить об этом, — сказала Кёка. Она заворожённо смотрела на свет, исходящий у друга из груди. Меняющийся с красного на розовый, с розового на жёлтый, а потом в обратном порядке. Украсть сердце Ацуши, чтобы потом миловаться с ним — это казалось ей действительно ненормальным. Друг на неё воззрился, убрав руки от лица. — Мог спать. Или быть без сознания. Откуда ты знаешь, как давно у тебя… нет сердца, — пробормотала Кёка, глядя ему в глаза. Они бликовали розовым.       Ацуши вздрогнул, машинально прижимая руку к груди. Друзья смотрели на него, переставшего переливаться тремя цветами. Теперь остался лишь жёлтый. Он так нравился Ацуши — потому что идея о действиях, совершаемых при розовом и красном, слишком волновала. Почти страшила.       — Я доставал его из груди и смотрел на него, когда меня… выгнали из приюта, — забормотал он, смотря на жёлтый свет. — Тогда оно точно было со мной. А с тех пор, как я здесь, то не мог его достать. Думал, что оно просто прочно сидит внутри! Я понятия не имею, где искать влюблённого в меня человека. Я понятия не имею, кто это может быть, — Ацуши закрыл лицо руками, всё ещё волнуясь, но от тепла, которое ему дарил кто-то, там, далеко, его разморило. И это было неправильным.       У Ацуши была только одна безумная мысль, от которой он поднялся с земли и выпрямился.       — Так, ты знаешь? — уточнила Кёка всё-таки. Ацуши помотал головой. Он не знал, он только догадывался, и эта догадка была его единственной.       — Я должен пойти к Дазаю, — произнёс резко Ацуши голосом, пропитанным волнением, и непривычно высоким. — Он поможет. Он лучше знает, как мне найти этого человека, — соврал парень, сорвавшись с места. Если его догадка правдива, то происходящее сейчас — самая странная, непонятная и смущающая вещь на свете. Дазай никогда к нему ничего не выказывал, он был для всех одинаков. Ацуши не помнит, чтобы Дазай на него хоть раз смотрел украдкой или говорил что-то особенное.       Невозможно представить, что будет, когда Ацуши постучит к Осаму. Ему попросту страшно представлять.

***

      Дазай отложил сердце и смотрел большими глазами на потолок, по которому бегали чёртовы фиолетово-зелёные пятна. Неразбавленный бурбон был просто отвратителен, и пришлось отставить бутылку, даже наполовину не опустевшую.       Он повёл себя глупо, и ничего уже исправлять не собирается, зато появился повод отдать символ любви обратно дарителю.       — Я играл музыку на платформах в метро, я гетеро, но любил его*, — пробормотал Дазай, вспоминая забавную строчку из ещё сотни забавных строчек стихов американского поэта. Цитировать Аллена Гинзберга — всё равно что признаться себе, что и парней ты любить можешь, конкретно одного, скорее всего, не нуждающегося в чьём-либо признании.       Дазай подобрал чужое сердце, опять всмотревшись в него. Оно ни капли не поменялось с того момента, как он впервые взял его в руки и захотел сжать — слишком явно трепыхалось в спокойствии, находясь у него в руках. Даже Акутагава никогда не доверил бы ему своё сердце, и уж точно не доверил бы его первому встречному, но Ацуши, как оказалось, кадр уникальный.       Осаму отсчитывал время, не зная зачем, и в его дверь постучали.       — Войдите, незаперто, — кинул он, подымаясь, становясь лицом к двери, чтобы Ацуши тут же поймал его на месте преступления. Так и случилось — напряжённый ученик, светясь мягким жёлтым светом, шагнул в квартиру, смотря не на Дазая, а на сердце в его руках. И он был необыкновенно уверен, необыкновенно раздражён, отчего Дазай заключил вывод: боится.       — Забери, — разорвало тишину слово Осаму, вытянувшего руки с сердцем Ацуши вперёд. Накаджима дёрнулся, мотая головой, а напускная уверенность с него сейчас же слетела.       — Мы соулмейты? — выдохнул Ацуши с надеждой, а Дазай скривился, будто слова его ударили.       — Забери, — твёрдо повторил он, прямо впихивая тёплое сердце Ацуши в руки, а потом выталкивая Накаджиму назад, к двери. Ацуши воспротивился — счастье в груди пропало, как только руки Дазая отпустили сердце.       — Они бьются в одном ритме, правда?       — Удар в удар, — подтвердил Осаму, прежде чем вытолкнуть Накаджиму на лестничную площадку и захлопнуть дверь.       Ацуши чуть не сжал руки на собственном сердце (это бы убило его, если бы сердце вдруг было неосторожно раздавлено).       — За что? Зачем? — спросил Ацуши, не зная даже, слышат ли его. «За что?» — с отвращением вернул, «зачем?» — стащил, хранил, прикасался и целовал. — Чем я так плох?       — …Когда мы были на складе, и ты перевоплотился обратно в себя, то упал мне в руки, — захрипел Дазай в дверную щель, и Ацуши слышал его голос прямо у своего правого уха, сглатывая ком в горле, — и я столкнул тебя на пол. Я не знал тогда, из-за чего, даже для меня это было слишком резко. Ты в тот момент отдал мне своё сердце, — Дазай громко сглотнул, а может, выпил. От квартиры несло алкоголем, от сердца Ацуши веяло тоской, а он сам держал в руках доказательство вопиющего предательства. — Я оттолкнул. Потому что не хотел остаться без своего сердца. Только потом я это понял.       — В тот момент у нас была эмоциональная близость, — прошипел Ацуши, пряча сердце обратно в грудную клетку. Оно там забилось в бешеном ритме, и Дазай издал возглас, как будто ощутил боль. Ацуши же был просто расстроен обманом.       — Ты был без сознания, — злобно оправдался Дазай. — Я хотел вернуть его тебе, но ты на следующий же день сказал, что у тебя его чуть не вырвали. И не вырвали его только потому, что его не было, оно было у меня.       — Оно было у вас, чтобы ваша жизнь была в безопасности, — огрызнулся Ацуши фальшиво — Дазай же был самоубийцей! А трагичная смерть из-за любви должна была его, наверное, устроить. Осаму за дверью задержал дыхание. Явное враньё обожгло ему слух.       Из-за односторонней связи у Ацуши теперь притупится вся эмоциональная боль, но тогда, когда страдает Ацуши, за него будет страдать Дазай. Это неправильно до ужаса. И если Ацуши вдруг убьют, Дазай умрёт тоже, как раз из-за того, что связь односторонняя. Сердце Накаджимы успело в груди Дазая обосноваться, но своё, во вред себе же, Осаму тоже сохранил. Ацуши неуверенно повернулся направо, туда, где была дверная щель. Он не мог оставить это так.       — Я хочу попросить кое-что, Дазай-сан.       — Извинений? — прошелестел Осаму, но Ацуши покачал головой. Он уткнулся макушкой в дверную щель и проговорил туда, смотря в её темноту.       — Поцелуйте меня, — вот такая до смеха простая просьба. Дазаю показалось, что он ослышался. — Всего раз, — сказал Ацуши, отстраняясь от двери.       И дверь стали отпирать, а потом она медленно открылась. Дазай со спутанными волосами и раздражённым взглядом выглядел странно внушительным. Гораздо внушительный обычного; а ещё от него пахло алкоголем гораздо сильнее, чем показалось в квартире. Несмотря на это, Ацуши шагнул к нему и руками обхватил его лицо, притягивая к себе.       — Я ещё не согласился, — буркнул Дазай, почти не размыкая рта, но остановил Ацуши только на секунду. До того, как их губы соприкоснулись, он успел сказать ещё одну обидную гадость, которую Ацуши пропустил мимо ушей, — Никто тебя за руку не возьмёт: им не за что тебя любить*.       Это подло. Ацуши тоже делает подлую вещь, которой Осаму совершенно не препятствует, пока они сцепляют тёмные губы в поцелуе и делают это как-то слишком жадно. Накаджима и не сомневался, что всё получится. В конце концов, кто сейчас понимает эмоции Дазая лучше него, такого же неправильного?       Когда сердца поменялись местами (у Ацуши — чужое, и у Осаму тоже. Теперь связь полноценна) и у обоих исчезла боль, сразу стало раз в десять легче. И всё перестало казаться таким уж плохим.