Scary Tales Fest: Ночные доктора

      Город растекается по венам, пачкает, как дёготь прилипает к рукам. Темнота совсем рядом, шуршит за спиной. Где-то неоном плещется жизнь, обрывая коварную пустоту. Но что может в сущности этот маленький всплеск? Раскрывая руки для ветра, закидывая голову назад, вот так, чтобы чёрную рубашку продувало насквозь. Улыбка дикая, маниакальная даже. Чистое удовольствие. В темноте, в безнаказанности, в твоем личном безумстве.       Это оказывается еще лучше. Делать из людей чистое произведение искусства. Менять их жизнь, переписывать сызнова, знать каждый шаг, чтобы самолично устроить последний. Видеть первые совсем маленькие зачатки будущего шедевра. Отсчитывать дни по увеличению мешков под глазами, следить за постепенно ухудшающийся осанкой и слушать прекрасные надрывные звуки кашля. Человек как цветок нежный, мягкий и ранимый постепенно увядает день ото дня. Ускоренная съёмка. Роняя лепестки, обнажая душу, он приходит к концу. Единственно верному. Жизнь как самый великий художник раскрашивает лицо человека синевой, рассыпает вены, раскрывает нутро. Он всего лишь хочет приобщиться к искусству, ничего более.       Человек кричит где-то там внизу, под подошвой дорогой импортной обуви. Сегодня он не знает имени, сегодня эмоции через край и надрыв где-то в сердце. Не так, как со знакомыми, но иногда открывать свои увлечения незнакомцам так приятно, душевно даже. Как разговаривать со случайным попутчиком в метро или автобусе, поговорить с продавцом из книжного, в который больше никогда не зайдешь. Упоение.       Наклоняясь совсем низко, контакт. Оголенными проводами по нервам, вздрагивает в искушении. Кожа у человека нежная, будто шелушится под пальцами, крошится. Правильно, так должно быть, он лично за этим проследил. Нога сильнее сдавливает горло, когда появляется первый надрез. Человек что-то кричит. Роза выпустила шипы. Он смеется весело, задорно. Крик не поможет, они здесь точно одни. Скальпель в руке такой лёгкий, привычный. Жалко, что рёбра пришлось сломать заранее. Сегодня не совсем обычный день. Наклоняться становится совсем не удобно, и он перестает держать. Крики становятся громче. Пускай, может делать, что хочет, без ног сбежать все равно не получится. Он еще раз любовно оглядывает ровные чёрные швы на ампутированных конечностях. За это можно похвалить себя.       Сейчас ему не нужно выяснять причину, и можно вдоволь насладиться моментом, но достаточно быстро. Он не может позволить себе досидеть до рассвета, а пять часов это так ничтожно мало. Его лицо отображает сосредоточенность, мягкая складка залегла между бровей. Любое искусство требует самоотдачи.       Особенно ему нравится разрезать гортань, вытягивать сухожилия. Контрабасу необходимы струны. Человек к этому моменту затихает совсем. Теперь он может посмотреть в глаза. Невозможные карие омуты, упс, мёртвые. Долго смотреть нельзя, можно забыть о времени. Сделать восхитительный музыкальный инструмент не просто. На самом деле он подсмотрел эту идею в Интернете. Как только он увидел того человека, она всплыла в голове. Иногда от порывов так сложно отказаться.       Произведение искусства подготовлено к выставке. Откидывая чёлку назад, вытирая капли красного, размазывая еще больше, он улыбается вновь. Гулко стучат капли крови, стекая с рук. Он замечает это только сейчас. Впервые нарушая их негласное правило, он подносит руку к лицу. Луна отражается в его глазах, когда он медленно и широко мажет языком по руке, в упоении слизывая красноту. Лицо его переполняется блаженством, а губы становятся темными. Весело насвистывая какую-то популярную песенку, он захлопывает за собой дверь.       На крыше на окраине города, омываемый луной стоит прекрасный контрабас. Тело его умещается на стуле, помахивая на ветру обрубками штанин. Сердце его раскрывается миру прекрасными струнами сухожилий прямо над распоротым нутром. Распятая глотка, демонстрирует хрящи. Глаза его устремлены в небо, туда, где на небесах играет симфонический оркестр. Стекая по корпусу, огибая тело, повторяя изгибы, льётся на пол маленькая струйка, которая через много часов будет лишь капать. Багряный омут зияет под тем стулом, открывая портал в другие миры.

***

      Кафетерий шумит, вибрирует. Множество тел сталкиваются друг с другом, здороваются, расходятся. От духоты гудит голова. Разговоры кружат голову, сбивая с мысли. Где-то, совсем близко раздается веселый смех. Также рядом ожесточённо спорят два друга. Чанбин утыкается носом в собственную тарелку. Еда такая же отвратительная на вкус, как и на вид. Приходится запивать её чаем сладким, приторным и до безумия дешёвым. Чанбин вливает в себя второй стакан, в мыслях мечтая об огромной кружке горячего кофе. Возможно, со сливками. Справа в припадках веселья дёргается его друг Джисон, ему поддакивает с другой стороны стола Хёнджин. А рядом со вторым маячит уже и Феликс. Чанбин невольно фыркает в кружку. Он старается на ту часть стола не смотреть вовсе, лишь краем уха слушая, что там говорят друзья. Всё это потому, что тот «край стола» усердно смотрит на него уже целый обеденный перерыв. У Чанбина даже руки трястись начинают не понятно от чего. Есть что-то в этом такое… Чанбин не понимает. Не понимает и всё, ни упорный взгляд напротив, ни зудящее чувство в затылке, ни странные записки в своей сумке. Чанбин устал. Совсем немного и безнадёжно расклеился, как картонка. Глубокий вздох как-то не выходит, и он просто хрипит в треклятый стакан.       Записки, пожалуй, требуют отдельного места в мозгу Чанбина. Настойчиво так просят решения собственной загадки. Ему, честно говоря, плевать. В один прекрасный момент, он просто измотался. Утомился, уморился, умаялся, как, чёрт возьми, хотите. Голова с самого утра тяжёлая до жути. На секунду он даже задумывается о том, что его прокляли или отравили. Это всё сраные записки, так он решает. Теперь об этой мысли можно забыть. И очень вовремя, потому что Феликс пинает его под коленку. Легонько, совсем чуть-чуть, но, если бы Чанбин был сосредоточен на мыслях, весь чай оказался бы на столе. Тяжёлый взгляд прописывает Феликсу прямое попадание в голову, рикошетит о яркую улыбку напротив.       Одними губами рисуя, Феликс произносит: - Посмотри на меня, хён.       Чанбин мечтает зарядить кружкой в счастливое наглое лицо. Феликс, на самом деле, Чанбину нравится. Феликс добрый, наивный немного и странный, конечно. Феликс для Чанбина настоящая загадка. Загадка, как можно быть таким хорошим младшим, и как при этом можно так пугать и раздражать одновременно. Возможно, он просто социофоб. Отличное оправдание.       Просто, Феликс любит Чанбина трогать. Обнимать, прикасаться, слегка гладить кожу, будто пробу берет какую-то. Банчан с этих нежностей смеётся так много, только не в последнее время, почему-то. Чанбину не то чтобы не нравится, не привык. После пятого тычка по многострадальной коленке и, наверное, десятого «хён», хён сваливает. Просто встаёт под всё такое же оглушающее ржание Хёнджина, огибает стол. Хватает сумку, по неизвестным причинам лежащую рядом с Феликсом, и покидает столовую так быстро, как может. У него даже причина адекватная есть. Ему с утра как-то совсем не по себе и плохо до жути. Мутит от каждого шага и сейчас вообще-то черчение, на которое опаздывать студенту-архитектору строго противопоказано. Чанбин вообще не знает, каким боком очутился на этом факультете, и каким образом до сих пор с него не вылетел. Совмещать почти ночную подработку татуировщика и архитектурный достаточно сложно. Но ещё большая загадка, какого хрена Феликс с маркетинга всегда оказывается рядом, иногда даже с Банчаном с программного. К Банчану Чанбин и сам сходить не прочь, а вот Феликс – настоящая странность.       Вообще, они познакомились в салоне. Банчан в очередной раз пришёл набивать свои непонятные каракули на предплечья и так некстати притащил за собой балласт. Чанбин тогда был откровенно не в духе и откровенно не в дресс-коде. Не то чтобы татуировщики реально его соблюдают, но у них же серьёзно заведение. Фартук, перчатки, всё стерильно. Чанбин фартук не носил, что ему периодически прощали: больно хорош. В тот день маленькое рыжее недоразумение все сорок с лишним минут залипало на Чанбиновы раскрашенные руки в безрукавке и пирсинг на лице. Феликс сидел тихо, почти не дышал и Чанбин быстро забыл о его существовании в комнате. Вспомнил, лишь когда принимал деньги, услышав с боку от друга «классный хён».       На следующий день его преследовали по всему университету. Прямо «с порога», буквально на лестнице у входа Чанбина встретили Феликс и слова: - Где же твой пирсинг, хён?       Пришлось оттащить парнишку от людей и мягко объяснить, что в университете пирсинг и татуировки не особо любят, поэтому об этом желательно никому не распространятся и: - Как ты меня нашёл вообще, мелочь? - Хён, я просто ждал у входа, - Феликс сказал это весело, совершенно невинно хлопая глазами. Видимо, Банчан проболтался.       Убеждается Чанбин в своих мыслях, когда Феликс начинается таскаться за ним везде и всюду. Младший объясняет это диким интересом и крутостью хёна. Чанбин объясняет это роком судьбы, не иначе. Так постепенно и со скрежетом он привыкает к новой реальности. Через неделю уже спокойно шутит с Банчаном о Феликсе и грозится вырвать другу язык за слив информации. Феликс очень странно «вливается» в их компанию: он не разговаривает ни с кем, кроме Чанбина и Банчана, держится чуть отстранённо, но всегда дружелюбно. Он может два часа молчать рядом с Джисоном словно камень, однако стоит второму что-нибудь у него спросить, как Феликс моментально находится с ответом. Так, будто ждал каких-то вопросов. Иногда Чанбину кажется, что Феликс что-то скрывает. Такие мысли кажутся бредом, когда Феликс интересуется как оплачивать покупки картой, потому что совсем не умеет. И, серьёзно, как? Как можно жить в двадцать первом веке, приехать из Сиднея и не знать, как работает сраный пэйпасс? Чанбину будто ребёнка на руки спихнули. Настойчиво так, на ежедневное пользование, так сказать.       В один прекрасный момент Феликс даже подрывается научиться бить тату и просит научить, конечно же, Чанбина. Он думает, что набьёт Феликсу огромное «НЕТ» на лбу. В любом случае, у них не такие уж плохие отношения, не считая моментов, когда Чанбина прошибает холодный пот. Он себя трусом не считал никогда и никак. Ужастики вообще любимые чанбиновы фильмы. Как же его потряхивало, когда Феликс сверлил взглядом экран, где расчленяли человека. Взгляд был страшный, пустой, мутный и какой-то счастливый. Будто всё, что происходило на экране, доставляло ему какое-то удовольствие. И, вроде, пускай. Что в этом такого? Ничего и не было, пока яростный искрящийся взгляд не упёрся Чанбину прямо между бровей.       Вся жизнь Чанбина в последнее время маленький личный ад. То Феликс монстром покажется, то Банчан из-за угла как-то слишком резко вывернет, то записки придурок какой-то пишет. И, вашу сраную в душу мать, как его трясёт с каждой из них.

***

      Первая приходит вечером пятницы. Она появляется на полу подъезда, прямо у двери. Конверт отвратительно белый, виден еще у лифта. Чанбин на эти дела первый раз хмыкает скептически и даже поднимать не хочет. Однако чёрная гладь бумаги выглядывающая из-за надорванного конца конверта поджигает чужое любопытство. Чанбин читает её на кухне, попивая горячий кофе, и очень сильно жалеет об этом.       Записка до одури отвратительная и больше похожа на чей-то розыгрыш. Белым по чёрному, аккуратно играясь с буквами и словами, в красках расписывается как бы Чанбин прекрасно смотрелся с распоротым брюхом. На особо «описательных» моментах он давится кофе и такие записки читать зарекается. Чёрная бумага незамедлительно летит в мусор, так же как и печатается сообщение Чану с подробностями. Чан почему-то сначала пугается до безумия и даже звонит по телефону. Услышав голос Чанбина, расслабляется немного, а потом уже и сам удивляется этой мерзости. Банчан что-то для себя решает сам и Чанбина не спрашивает, поэтому успокаивается и даже подшучивает над неудачливым другом. После этого записки как-то забываются, ну или просто выбрасываются.       На самом деле, за последующую неделю приходит еще три: в понедельник, в среду и в пятницу. Чанбин окончательно уверяется в том, что это делает очень плохой шутник, и с чистым сердцем игнорирует всё. Три недели проходит прежде, чем Чанбин окончательно лишается сна и на этот раз не из-за проблем с учёбой.       Белый конверт ждёт его в вазочке с фруктами. В самой обычной вазе, среди яблок и мандарин он отсвечивает своей белизной с гнилью внутри. И в этом, на самом деле, не должно быть ничего необычного, где он только не находил эту гадость. С одним жалким исключением. Сраная вазочка с фруктами стоит не дома у Чанбина. И даже не у Банчана или любого другого его друга из университета. Вазочка не стоит в приёмной у него на работе. Вазочка с фруктами стоит дома у его родителей. Дома! У его родителей! В другом городе сраной Кореи!       Чанбин хватает дурацкое письмо со скоростью света, запихивает так глубоко в рюкзак, как только может, и молится всем богам, чтобы его бедная мама ничего не заметила. Проклиная тот день, когда он впервые получил эту херню, неудачника, что посылает эту херню и самого себя, Чанбин разрывает конверт в гордом одиночестве. От силы его усердий чёрное летит вниз куда-то на пол, ложась ровнёхонько белыми буквами вверх. Снизу на Чанбина смотрит отвратительно белая фраза.

Я могу достать тебя где угодно, малыш. Читай, мои сообщения…

      Отлично, теперь его немного потряхивает. Не то чтобы глупые слова могли заставить его визжать словно девчонку, но место, где они были найдены, может. Чанбин, буквально, никогда и никому совершенно точно не говорил, откуда он родом. Не упоминал родителей в разговорах, не рассказывал, куда ездит на праздники и даже в личном деле в его университете значится, что он из Сеула. Почти все его друзья считают его чуть ли не сиротой, а теперь какой-то непонятный человек оставляет в его доме записки. Чанбин просто не представляет, как можно было хоть что-то узнать о его семье. Он просто не понимает. Ничего.       Он опускается на пол рядом с бумагой медленно, будто одержимый или умалишенный. Всё его естество умирает от страха за своих близких. Дыхание сбивается и он дёргается вправо, когда слышит стук с свою дверь. Это всего лишь его мама. Любимая, родная и одна на всю жизнь. Чанбина этой мыслью прибивает словно наковальней. Не слушая мать совершенно, с невероятной скоростью он собирает вещи, которые даже не успел разложить. Спешно извиняясь перед семьёй, на ходу придумывая какую-то нелепую причину о срочном вызове в университет, Чанбин выбегает из дома. Всё время, пока он едет на автобусе до вокзала, пока покупает билеты, он думает лишь о том, чтобы уйти подальше от семьи, чтобы шли за ним, а не за ними.       Позже, сидя в своей квартире в Сеуле, Чанбин думает, что это может быть всего лишь массовый розыгрыш и такие записки много кому присылают. Думает, что мог просто попасть на не самую удачную записку «из серии» и всё в таком духе. Но только не до того момента, как выйдя выбросить мусор он находит ещё одну. Снова под дверью. В этот раз там написано коротко и ясно.

Ты молодец.

      Записки игнорировать больше не удаётся. Чанбин начинает думать. И чем больше думает, тем хуже получается. Он делится основными событиями без подробностей с Банчаном. Тот слышится через динамик расстроенным и разозлённым, а потом вдруг резко смирившимся. Он помогает Чанбину как может, но со временем всё больше общается с ним как с покойником. Всё так же чутко и вежливо, всё так же по-дружески, но так будто хочет провести с Чанбином все его последние минуты жизни. Чанбину от этой перемены становится дико страшно и неуютно до той степени, когда он и вовсе Чану перестаёт писать. С принятием такого решения дела лучше не становятся. В них начинает фигурировать Феликс, следовательно, они ухудшаются. Феликс не навязывается и не мешается, только, как и Банчан, общаться начинает очень странно. Какими-то полунамёками, полужестами, полу-общение какое-то. Феликс будто наблюдает, приглядывает, Чанбина это почему-то не утешает ни разу. Он начинает связывать одно с другим и это начинает пугать ещё сильнее. Чанбин гонит от себя такие мысли, ведь, Феликс хоть и странный, но не маньяк ни разу. Да и увязать Феликса с появлением записок никак не может. Феликс почти всегда рядом, когда он их находит. Но рядом в той степени, когда находит их вместе с Чанбином, а не подозрительно околачивается поблизости. У Чанбина начинает ехать крыша, определённо.       Записки по какой-то причине имеют чёткий ритм. Понедельник – среда – пятница. Чанбин делает это открытие через несколько недель. К этому моменту в его арсенале уже появляется несколько новых записок. Он ненавидит их все.

Ты так прекрасен в красном. Позволь размазать ярко алый по твоей коже, для этого нужно не так уж много крови.

Мне нравится представлять, как медленно будут разрываться твои губы, когда я вырву из них титановое кольцо.

Сегодня ты бледнее обычного, прекрасная чернота под твоими глазами выглядит великолепно. Не спи еще хотя бы три дня, малыш.

Иногда мне кажется, что на твоих связках Вивальди создал бы ещё больше шедевров. Твоя кожа так прекрасно блестит после душа, как жаль, что это была не твоя кровь.

      Какие-то из них глупые, какие-то отвратительные, но есть одна, превосходящая все остальные.       Тем вечером Чанбин просто идёт домой. Ночь опускается на город равномерно, оседая пылью на плечах, тут же смываемая дождём. Мелкая морось гладит его по лицу, когда Чанбин несётся по тротуару. Фонари в тот вечер работают совершенно отвратительно и ему сложно увидеть что-то дальше своего носа. В переулке, куда он сворачивает, чтобы сократить дорогу, Чанбин начинает ощущать неладное. Лишь спустя пару широких шагов, он понимает, что не так. Иррациональное ощущение чужого присутствия за спиной оседает где-то в затылке, стекая вниз. Странное чувство гладит его по спине, холодом шаря прямо через куртку. В рукава пробирается, прямо к ладоням. Он оборачивается в страхе, нелепом неверии. Самое страшное. За его спиной абсолютно никого нет. Страх плотной плёнкой оборачивает лёгкие, вздохнуть невозможно, как будто затяжка от сигареты была слишком глубокой.       Из переулка Чанбин вылетает, как пробка. Пробегает десяток лишних шагов, пока сердце не успокаивается где-то в груди. Светофор тормозит его спешную ходьбу, в отчаянии он хлюпает носом. Пытаясь стряхнуть с себя тяжесть чужого присутствия, очистить голову и просто согреться, Чанбин засовывает руки в карманы куртки. Под пальцами в правом кармане подозрительно шуршит. В его правой руке зияет чернота, белым отсвечивая от фонарей.

Зачем ты так быстро бежал, малыш? Не убегай от меня.

      Чанбин пропускает зелёный, но, когда он дочитывает записку, это уже не важно. Несётся на красный, слыша за спиной яростные крики немногочисленных водителей. Воздух не проходит в лёгкие, задерживаясь где-то в гортани. Рюкзак неприятно бьёт по спине. Чанбин чувствует страх. Вот так просто, без колебаний, он это признает.       Особенно остро бьёт по сознанию, стоит ему только остановиться. Он пробежал буквально целый квартал с невероятной скоростью, Чанбин просто задыхается. До дома остаётся всего ничего, буквально минута умеренной ходьбы. Он глотает побольше воздуха и идёт вперёд. К своему сожалению, он почему-то оборачивается. Оборачивается и видит тёмный силуэт за собой. Он не может определить ни возраст, ни рост, человек стоит слишком далеко. Стоит Чанбину задрожать всем телом и дёрнуться, как силуэт повторяет его движения. Чанбин замирает в ужасе. Его мышцы буквально каменеют, отказываясь работать. Весь его организм будто отключает питание. Красной строкой пульсирует в голове «БЕГИ». Он не может. Дышит как-то поверхностно и слабо. Как загнанный в ловушку зверь Чанбин просто пятится назад. Немного и очень медленно, делая маленькие шаги, буквально заставляя себя передвигать ногами. Никто за ним, конечно же не бежит, и все оказывается в порядке, но спать спокойно он больше не в состоянии.

***

      Хёнджин, возможно, немного пьян, когда начинает рассказ. Они собрались выпить в квартире Банчана, нагло оккупировав его гостиную. Джисон валяется на ковре в позе морской звезды, Хёнджин восседает поблизости, нагло закинув ноги на чужое тело. Банчан с Феликсом сидят, спиной упираясь в диван. Чанбин сидит где-то там же, ему сложно понять, где. После всех моральных переживаний он просто решает надраться, поэтому ему сейчас вполне наплевать. Ковер отвратительно красный, а Хёнджин просто отвратительный. - Они приходят абсолютно за всеми и всегда ночью, - так он начинает. В ответ ему тут прилетает удивлённое от Банчана и насмешливое от Джисона снизу, почти одновременно: - Почему именно ночью? - Ты идиот? Кто, по-твоему на планете останется, если они за всеми приходят? Хёнджин на это хмурится обиженно, раздувая щеки в гримасе. Его немного ведёт вправо, когда он пытается кинуть на Джисона злобный взгляд. - Когда дослушаете, тогда и будете спрашивать, - возглашает Хёнджин, важно поднимая указательный палец правой руки вверх. Джисон задушено из-под ног хмыкает, что у них вообще-то не ночь ужасов, но быстро замолкает. Банчан понимающе качает головой, а Феликс, как обычно, никак не реагирует. Чанбину, как было сказано, насрать. Не встретив сопротивления, Хёнджин довольный собой как никогда продолжает: - Они выходят ночью и охотятся на людей. На всех. Они убивают не ради забавы, каждый из них преследует какую-то цель. Общая их задача – изучение. Они заражают людей болезнями, ставят над ними эксперименты, проводят опыты. Они жестокие и коварные, преследуют свою жертву и наблюдают за её смертью, - в конце для драмы Хван даже громкость голоса понижает, переходя на полушёпот.       Джисон громко фыркает в воцарившейся тишине. Банчан выглядит слегка удивлённым и немного обескураженным, но улыбается ярко и искренне из-за реакции Джисона. У Чанбина как-то странно передёргивает внутри, вызывая смутные ассоциации, но он тонуть в этом не хочет, поэтому переводит взгляд на Феликса. Вот, кто здесь действительно удивлён, даже рот приоткрыл немного. Наверное, впервые за все их знакомство в целом, Феликс выглядит крайне заинтересованным. Он впервые задаёт кому-то вопрос с азартом в глазах и это не Чанбин или Банчан. Феликс спрашивает: - Неужели это правда? Серьезно? А как их называют?       Хёнджин немного оторопевает от такого количества слов от Феликса. Он не всегда столько слов в день произносит, не то что в минуту. Правда смущение и удивление быстро проходят у обаятельного и общительного Хвана, так что он быстро отвечает: - Их называют Ночные доктора, и я абсолютно серьёзно.       Название ужасное до жути, смехотворное даже. Чанбин улыбается уголком губ, хмыкая где-то внутри себя, но получается, видимо, вслух. Феликс поворачивает голову в его сторону стремительно, замирает, глядя в глаза. Его голова отклоняется немного вправо, и ухмылка появляется на лице буквально на несколько секунд, чтобы через мгновение исчезнуть с лица. Медленно очерчивая языком губы, смотря на Чанбина, спрашивает у Хёнджина медленно, растягивая слова: - А как… они убивают?       Глаза у Феликса дикие, безумные абсолютно и будто светятся изнутри стоит произнести Хёнджину лишь одно слово «пытают». У Чанбина немного мутнеет в глазах и сознании, потому что Феликс только слюни не пускает, когда ему в красках описывают все эти, наверняка выдуманные, пытки. Он весь сиять начинает и, кажется, сейчас завизжит как девочка. Становится немного жутко. Но замечает это только Чанбин. Все остальные слишком пьяны, чтобы уловить в смехе Феликса в ответ на очередную пытку что-то зловещее.       Всем эта история по непонятным причинам приходится по душе, ребята перебивают друг друга пьяными возгласами обсуждают сюжет, которого нет. Они придумывают новые несуществующие детали, меняют персонажей и громко кричат о расчленённых телах. Чанбина начинает подташнивать.       На балконе, куда он выходит, сыро и душно. Воздух тяжёлый липнет к волосам, оседая росой. Совсем немного прохладно, но это то, что ему сейчас необходимо. Сигарета в руке дрожит немного, маленьким огоньком мелькая в темноте. Дым едкий прожигает внутри, кажется, делает хуже. Чанбин даже не удивляется, когда, пошарив в правом кармане, достаёт записку. Чанбин уже столько раз думал. Все его выводы вели в одну точку. Его точно знают. И он точно знает этого человека в ответ. Догадаться было не сложно, сложно устраивать допросы друзьям, сложно сомневаться во всех и не сойти с ума тоже сложно. Чанбин всегда останавливает эти мысли. Возможно, он не хочет никого находить. Кого бы не подозревал Чанбин, этому человеку всегда находилось дурацкое алиби. Ему будто залезли в голову, прошили подкорку. Он не знает. На его и без того слабых нервах кто-то искусно играет Шопена. Последняя нота звоном раздаётся в ушах, последняя струна у скрипки лопнула, разорвав напряжение, когда в руке на смятой бумаге коротко обозначатся «Обернись».

***

      Стук клавиш равномерный, чёткий, отбивающий ритм. Клац-клац. Феликс сидит по-турецки в полной темноте. Экран ноутбука светится и даёт немного цвета. Феликсу нужно написать скорее. Он не может долго ждать. Всего лишь парочка предложений о своих ощущениях. Феликс быстро забывает каково это. Ему всегда надо записывать. Он любит сидеть и перечитывать заметки, одна за одной. Медленно и вдумчиво, вчитываясь в слова, представляя происходящее. Феликса кроет тогда нещадно, и он улыбается криво, зато искренне. Чанбин, конечно, его заждался. Наверное, ему совсем там одиноко. Феликс не хочет заставлять своего мальчика ждать. Он и сам должен видеть, что происходит. Чанбин всегда прекрасен в своем бедствии. Но не только. Для Феликса он идеальный, красивый, правильный, такой, какой нужно.       Чанбин для него эстетика. Как красивая картинка в альбоме, такая, что хочется себе непременно заполучить. Сегодня Феликс получает. Он этому рад безумно, потому что ждал, надеялся. Сопровождал и поддерживал. Феликс очень любит, когда Чанбину страшно. Феликс любит, когда Чанбину больно. Феликс Чанбина любит. Он говорит ему об этом, когда приносит немного еды и воду. Чанбин глупый совсем и даже отказывается, но Феликсу не обидно, он понимает. Понимает, но всё равно пропихивает еду внутрь чужой глотки, потому что для лекарства нужна энергия. Все произойдёт скоро, но не сейчас.       Феликс, как обычно, в восторге. Он замирает от счастья, когда прокалывает огромной иглой шприца чужую обвитую венами руку. Он тогда долго гладит по запястьям и ладоням, пока его не кусают в плечо. Феликс буквально бьётся в экстазе, когда перебинтовывает глубокую зияющую рану на предплечье, касаясь руками кожи. После этой перевязки и выбитого окна Чанбин оказывается прикован. Он долго и тщательно размазывает кровь по гладкой коже и просит довериться. У Чанбина тогда поднимается температура и он совсем немного бредит. Феликс любит смотреть на его слезы. Они будто чистейшая роса, вырываются из глаз крупными каплями, смывая красноту с щёк. Растворяясь до нежно-розового, они прочерчивают шею пастельными полосами, касаясь рук Феликса. Чужая кожа на шее под руками упругая, гибкая. Синяки выглядят на ней просто великолепно. Возможно, Феликс записал как хрипит и просит о помощи Чанбин. Теперь это его любимая музыка перед сном.       В один день он приводит Банчана и с нескрываемым восторгом смотрит на дикий ужас на лице Чанбина. В тот день он даёт честь Банчану отрезать кусочек чужой кожи. Банчан делает всё со скукой, буднично, на Чанбина даже не глядя. Ему и не зачем, у него другая любимая игрушка. Зато Феликс тогда видит много слёз, больше, чем обычно. Он начинает немного ревновать, но только чуть-чуть. Ведь вечером этого же дня, Чанбин очень громко кричит на перевязке, абсолютно не подозревая о стенах с полной звукоизоляцией. Феликс доволен реакцией своего мальчика.       Иногда Феликс ведёт записи при Чанбине. Тот даже не смотрит и обычно отворачивается, но Феликсу нужно только его присутствие. Каждый день он тщательно проверяет все показатели, наблюдая как развивается болезнь в молодом теле. Феликс только немного подгоняет её побоями. Небольшими кривыми порезами вдоль локтя или парочкой новых синяков на шее, больше и не надо. Каждым разом Феликс всё сильнее опускается в черноту чужих глаз. Чем больше отчаяния и пустоты в них появляется, тем сильнее он вязнет где-то внутри. Чанбин такой прекрасный, удивительный мальчик, сплёвывающий собственную кровь. Один раз Феликс даже подрывается наполнить для Чанбина ванну кровью, чтобы искупать. Он так старается. Ему приходится убить нескольких и даже подключить других. Все получается просто прекрасно, приходится «позаимствовать» пару десятков пакетов из банка крови. Феликс Чанбина в ванную вводит торжественно, под руку, помогая стоять. Чанбин сюрпризу не очень радуется. Падает в обморок, стоит ему увидеть красное содержимое. Феликс тогда немного расстраивается, но Чанбина в ванне все равно купает. Приходится несколько напрячься, но пара десятков фотографий чистой эстетики того стоят.       Однажды Чанбин просит его объяснить хоть что-нибудь. Феликс ничего ему не объясняет, лишь загадочно улыбается. Выдавая что-то на подобие: «Секретик, хён». В последнее время, Феликс почти его так не называет. Всё это довольно странно. Но Чанбин не может думать, Чанбин очень устал. Игрушка ломается и время возвращается в обратную сторону.       Луна сияет особенно ярко. Феликс этого ждал. Минутами и секундами измерял дни и недели. Выжидал и наблюдал. Свет очерчивает силуэтами, играет на коже. Бархатом растекается каждое прикосновение. Нож входит медленно, с силой. Пропарывает совсем чуть-чуть. Нужно лишь оставить порез. Небольшой, компактный, на самой поверхности. Подцепить, провести дёрнуть. Нечеловеческим криком можно наслаждаться вечно. Немного, по частям, дёргая кусок кожи выше и выше. Совсем оторвать и посмотреть в чужие глаза.

Хён.

      Шёпотом в самое ухо, низко, интимно. Как бы говоря, это я тебе. Я зову тебя. Он упивается, растворяется. Кусочек за куском. Полосуя, перебирая. Как лучшие картины импрессионистов, мазками создаёт реальность. Руками раскатывая кровь по животу, марая себя и всё вокруг. Пальцами по коже гладит, задевает открытое, ранимое. Укол адреналина не даёт Чанбину отключиться, тщательно вырезанные связки не дают кричать. Заламывая брови, открывая рот в немом крике, глазами пустыми безумными он шарит по комнате. Задыхаясь от ужаса и боли, размыкает прекрасные губы.

Хён.

      Бедренную мышцу вырвать оказывается сложно, но стоит постараться. Феликс старается. Каждый кусок отправляется к чужой голове, туда, где будет хорошо видно. Мышцы гладкие упругие в руках. Феликс тянется к ним губами, целует нежно – отдаёт дань уважения настоящему искусству. Каждый кусочек как маленький шедевр. Он не улыбается, сосредоточен на своей работе. Выполнить идеально. Красиво показать всю сущность. Контраст кожи и её отсутствия делит Чанбина пополам. В своем произведении Феликс хочет показать всё.

Хён.

      Рука ломается с хрустом, надрывно. Выворачивается в другую сторону и выглядит превосходно, раскрытой ладонью смотря прямо на Феликса. Музыка сломанных хрящей. Вены под кожей будто пропадают, исчезают, отдавая самое драгоценное - кровь. Глаза в глаза. Упс, мёртвые. Каждое движение чёткое, ровное, отточенное. С локтей капает, сливается, растворяется в общем колорите. Теряется, как и Феликс в чужой красоте. Он делает много фотографий, под разными углами и ракурсами, точно зная, что вернётся к ним не раз. Феликс садится делать свои записи прямо там, около тела. Его джинсы окрашиваются в красный, когда он садится на пол. Феликс немного расстроен и потерян. Ему кажется, что он не смог показать своего красивого Чанбина, хотя выглядит всё равно неплохо.       Феликс Чанбина обожает. Всего с ног до головы. От прекрасной внешности до невероятного характера. Чанбин на первый взгляд такой холодный и собранный, внутри оказывается милым и нежным. Феликсу всегда нравилась его забота. Он недоумевал, почему Чанбин никому не показывает эту свою прелестную сторону. Почему он такой замкнутый и нелюдимый. Феликс хотел бы всем показать, какой Чанбин классный. Его голос, его кожа, его волосы и взгляд - всё цепляет внимание, всё достойно быть выставлено в самом престижном музее. Феликс пытался его раскрыть, правда. Феликс пытался его узнать. И всё-всё узнал. Про родителей, про жизнь, про оценки, любимый шампунь и полотенце. Феликс умеет наблюдать. Особенно Феликсу понравился страх. Всепоглощающий, холодный и густой он накрывал Чанбина с головой, заставляя теряться. Лучшее зрелище на свете.       Феликс это всё записывает, запоминает, чтобы возвращаться снова и снова. На рассвете они выходят вместе в сад. Феликс и Чанбин на его руках. Дом в лесу освещают лучи восхода, сияя над елями вдали. Феликс хоронит его рядом с нарциссами. Он сам высаживал их не так давно. Он ставит небольшую статуэтку Будды на горку из земли. Просто так. Мама когда-то говорила ему, что это позволит умершему вернуться снова. Феликс не отказался бы убить Чанбина опять. Он немного молится богам, которых знает, а потом уходит.       Он собирает вещи уже к обеду, а вымывать комнаты заканчивает к ужину. Теперь уже закатные лучи и розово-персиковое небо провожает маленький седан, на котором они приехали вместе. Феликс едет в город на похороны и отчислиться из университета. Все-таки прошёл целый месяц. Пора делать дела.

***

      Они приходят незаметно, так же исчезая в толпе. Их совсем немного, пять или шесть от силы. Но если увидел их, беги. Безумцы ночи. У каждого из них своя цель, но убивать вместе проще. С ветром уносясь далеко, они никогда не останавливаются надолго. Омывать руки в чужой крови становится маленькой привычкой. Оставаясь на несколько лет, любой из них может сорваться. Темнотой разливаясь в пустых коридорах, ужасом холодя чужие затылки, они наблюдают. Просачиваясь в любой уголок, словно монстры под кроватью. Детские ночные кошмары. Ты же выключил ночник? Когда ты в одиночестве, когда среди друзей, они здесь, с тобой. В комнате один ощущаешь чужой взгляд на спине, падает на кухне тарелка со стола. В полночь шаги за твоей дверью в подъезде. Тук-тук. Подобранный наугад код от двери, безжалостно зачеркнутые комбинации рядом, прямо на светлой стене. Мы здесь. Друзья или враги – неважно. По улице идешь один вечером, смотри по сторонам. Ведь, они знают. Шорох в соседней комнате. Ночные доктора.

Обернись.