снег

Снег выпал утром пятнадцатого ноября. Гилберт даже прищурился от режущей глаза белизны. Прогнозы оказались ошибочными: они не взяли Москву до наступления холодов. Люди недовольно перешептывались, Пруссия слышал их сбитое от быстрого шага дыхание и гулкое сердцебиение. Людвиг наверняка зол как черт, подумалось ему. А что они могли сделать, являясь незваными гостями в этой чужой, огромной, охочей до крови и плоти стране? Ясное дело, Иван обратился к своему давнему союзнику − Генералу Морозу, и тот незамедлительно сделал все, чтобы остановить армию противника. Даже у него, Пруссии, чертовски замерзли руки, затянутые в кожаные перчатки, что уж там говорить про смертных. В воздухе чувствовалось что-то резкое, неуловимое, пахнущее не порохом или потом, а горькое, отдающее полынью на языке. Пока Байльшмидт не знал, что это, но всей кожей чувствовал, что ответ ему определенно не понравится. Через неделю упал туман на заиндевевшую землю, и в его молочной пелене танки походили на крадущихся за добычей волков. Словно и не было бесконечно оглушающего грохота и лязга гусениц, криков на двух языках, сливавшихся в сплошной, отдающий одновременно азартом схватки и отчаянием отступающих, гул. Хотя Гилберт так и не привык к металлическим машинам-убийцам, он не мог не признать, что они были куда эффективнее, чем популярные в его время пушки, а ранее и луки с арбалетами. Консерватор, с толикой презрения иногда говорил ему брат. Отвечать на его выпады не было никакого желания. Ты вырос на тех знаниях и навыках, что дал тебе я, думал про себя пруссак. Впрочем, молодое поколение не отличалось тактичностью и умением отблагодарить учителя, и старшему оставалось лишь укоризненно смотреть на них и читать нотации, если подопечные совсем уж выходили за рамки приличий. И все-таки Пруссия испытывал затаенную гордость, глядя на брата. Германия заметно изменился с Первой мировой: не было в нем больше той детской наивности, мягкости и беззащитности, так долго не оставлявших его, несмотря на протяженность кампании. Черты лица Крауца заострились и приобрели хищное выражение, он раздался в плечах, походка потеряла неловкость и неуверенность. Теперь Людвиг твердо ступал по земле, где бы не находился, и свысока глядел на всех, даже на фюрера, что того неимоверно бесило. Но было кое-что, вызывавшее у пруссака мороз по коже: взгляд Германии. Временами в его глазах плескалась густая, тягучая тьма с алыми искорками безумия, и казалось, что брат скоро окончательно утратит человеческий облик, обратившись в вечно голодную опасную тварь, пожирающую город за городом, село за селом и не оставляющую ничего, кроме пепелища. В какой-то мере так и было. Пока Людвиг балансировал на границе нормальности и сумасшествия, но Гилберт прекрасно знал, к чему приводят победы, следующие одна за другой. Он сам проходил через это не раз. Есть два правила, которые нужно соблюдать во время войны. Первое − ты не должен поглощать слишком много душ. Второе − своих бойцов по мере возможности надлежит отправлять на тот свет, дабы не позволить поживиться противнику. Конечно же, младший Байльшмидт знал указания наизусть, но после захвата Франции он с трудом себя контролировал. Да и не хотел, судя по всему, оставаясь глух к словам старшего. Снова началось наступление. Гилберт наблюдал за ним в бинокль, ежась от пронизывающего до костей ветра. Внезапно его хлопнули по плечу, и он аж подпрыгнул от неожиданности. − Не делай так, − нервно произнес Пруссия, покосившись на ухмыляющегося брата. − Боже, ты весь в крови… − Это чужая, − Людвиг пошарился по карманам, отыскал папиросу и спички и закурил. − Разлюбил кидаться в самую гущу боя, да? − Предпочитаю наблюдать, − поморщился Гил. − Хотя бы лицо вытри. − Не замечал за тобой брезгливости, − Германия пожал плечами и промокнул лоб и щеки. − А я за тобой любви к кровавым ваннам, − фыркнул пруссак. − Зачем эта показуха? − Я просто хочу быть ближе к своим людям, − Крауц нахмурился. − Где военные действия, там и кровь, Гилберт, сам знаешь. − Ты забываешь про правила, − экс-Тевтонский орден повесил бинокль на шею и скрестил руки на груди. − Кто их вообще придумал? Ты? − с неожиданным ехидством в голосе поинтересовался брат. − Мне претят ограничения. Моральные устои сейчас чересчур шаткие и неопределенные, они не дают нужных ориентиров. Гилберт слушал эту вдохновенную речь, слово в слово копировавшую его собственную когда-то давно, и понимал, что Людвиг почти не подчиняется ему. И вряд ли следует его советам. − Ты уверенно шагаешь к краю пропасти, откуда нет возврата, − ровно произнес Пруссия. − Это мое решение. Не вмешивайся, − жестко ответил Германия и затушил окурок о свою ладонь. − Иногда мне кажется, что ты просто боишься. Вот только кого больше: меня или Россию? Он ушел, подозванный каким-то офицером, а Гилберт смотрел на солнце, зашедшее за тучу, и чувствовал себя как никогда беспомощным. Русские отступали вплоть до начала декабря. Огрызались, как бездомные собаки, убегающие от брошенного в них камня, и шаг за шагом отходили к Москве. К четвертому числу Гилберт смог разглядеть шпили Кремля без бинокля. И все же точился глубоко в душе червячок сомнения. Не может быть все так просто, твердил себе Пруссия. Россия далеко не такой простофиля, как привыкли думать его так называемые союзники и враги. Наверняка у него есть козырь в рукаве, который станет решающим в их схватке. Германия в ответ на сомнения брата самонадеянно махнул рукой, мол, не стоит беспокоиться, в считанные часы сердце Союза станет моим. − Ну смотри, − не стал спорить старший Байльшмидт, знавший Брагинского получше Крауца и ожидавший самого худшего. После полудня небо налилось свинцом и грозилось рухнуть на головы всему живому. − Будет метель, − сказал танкист с перебинтованной головой и оказался прав. Сначала снежинки медленно кружились в воздухе, оседая на одежде и лице. Потом посыпалась мелкая крупа, норовившая залезть в рот, нос и глаза. Видимость становилась все хуже. − Идем вперед, выше темп! − скомандовал Людвиг, и серая людская масса двинулась вперед, похожая на гигантскую сколопендру, перебирающую сотнями сегментированных лапок. Хищно щелкали жвала, сминая все на своем пути, на плещущейся рваными волнами белизне оставались алые полосы. Снег валил хлопьями, закручивался в маленькие вихри, путался под ногами, наскакивал как огромная игривая кошка, желая свалить свою жертву. Стремительно стемнело, но никто и не думал останавливаться. Германия маячил впереди непоколебимой скалой, и метель замирала около его плеч раскидистыми пушистыми крыльями. − Людвиг! − задыхаясь от быстрого бега, пруссак все же нагнал его. − Постой же! Ты уверен, что у них нет резерва? Нас могут взять в клещи… − Я знаю, что делаю, − ледяным, как трепавший полы его шинели ветер, тоном ответил Крауц. − Присмотрись: вон там, чуть справа. Видишь? Гилберт прищурился и разглядел темную фигуру с горящими красным глазами. − Иван, − прошептал он, столкнувшись с Россией взглядом, и горло сковало холодом. − Дикая охота началась, − маниакально улыбнулся младший Байльшмидт и понесся громадными прыжками навстречу Союзу. − Брат, нет! Подожди меня! − крикнул сквозь вой снежной бури Пруссия, однако Людвиг даже не обернулся и с каждой секундой удалялся все быстрее. − Я так устал бежать, зная, что не догоню, − Гилберт остановился, переводя дух, и тут прямо перед ним из-под земли вспыхнул огненный цветок с широкими рваными лепестками. Пруссак стоял и не мог оторвать взгляда от ослепляющего марева, накатывающего сплошным потоком жара, пока из самой середины не вылетел черный многогранник, врезавшийся Гилберту прямо в грудь. Его отбросило на пару метров назад, но они показались ему тысячами километров. Горели волосы, горели ресницы, трескалась кожа и шипела сворачивающаяся кровь. Крик застрял в слипшемся горле, а в легкие набился снег. Он почему-то не растаял, впился ледяными иголками в грудь и царапал ее с каждым надсадным вдохом. Было холодно и жарко одновременно. Перед глазами плясали белесые и желтые искры. Интересно, я умер или еще нет, отстраненно подумал Пруссия, наблюдая за адом вокруг. − Отступаем! − послышался отдаленный крик, грохнуло пару раз, и Гилберт уронил голову на землю, не в силах больше сопротивляться прилипчивой, ватной дремоте. Он не чувствовал своего тела, он состоял из одной лишь концентрированной боли, пульсирующей в такт сердцебиению. − Герр Байльшмидт! − чужой встревоженный голос прорвал вязкую блокаду беспамятства и ввинтился раскаленным шурупом в мозг. С трудом пруссак приоткрыл глаза. Над ним маячил расплывчатый силуэт. − Вы в безопасности. Правда, очень серьезное ранение, и если бы я не знал, кто вы на самом деле, то определенно считал бы вас мертвецом, − Гилберт сфокусировал взгляд, посмотрел на забинтованные живот и грудь и ощутил приступ тошноты. − Где мой брат? − прохрипел он и попытался встать, но перед глазами все завертелось, и его мягко опустили обратно на подушку. − Пришла телеграмма от фюрера. Он желает видеть вас обоих, но я не думаю, что вы в состоянии… − Плевать на состояние, я должен лететь, − Пруссия рывком вскочил и согнулся пополам от боли. Бинты окрасились красным. − Меняй повязку и вези меня к самолету, − Гилберт вцепился побелевшими от напряжения пальцами в дверной косяк. − Я не человек и могу вытерпеть любую боль. Ври да не завирайся, ехидно заметил внутренний голос. Ты бы не оказался здесь, если бы действительно мог снести все. − Заткнись, − отмахнулся пруссак и зажмурился в ответ на вопросительный взгляд медика, мол, давай уже закончим с этим и займемся более важными делами. Спустя несколько часов он сидел у иллюминатора и равнодушно взирал на заснеженные поля внизу. Будущая взбучка от начальника его не особенно волновала. Гитлер ему не нравился. Он пытался подражать великим, которых Пруссия знал лично, и получалось у него весьма жалко. Никто не мог затмить Старого Фрица, это и ежу понятно. Потому все гневные вопли и угрозы Кёнигсберг собирался пропустить мимо ушей. А вот ситуацию с братом проигнорировать не выйдет, придется говорить предельно откровенно. Что ж, давно пора, эта недосказанность убивала. В прямом смысле. В Берлине погода разительно отличалась от снежного ада Москвы: тепло, ясно, не ослепляют вспышки снарядов и людских эмоций. Гилберт чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Боль накатывала обжигающими приливами, и приходилось останавливаться и опираться на стену или фонарный столб, чтобы удержаться на ногах. Как и ожидалось, Адольф сыпал проклятиями, махал руками и орал, что шкуру с них спустит за сданные позиции. Людвиг был на удивление спокоен и вежлив, даже умудрялся что-то отвечать, усмиряя ярость фюрера. Тот немного успокоился и, прищурившись, посмотрел на старшего Байльшмидта. − Ты говорил, что вы неуязвимы. Тогда почему он ранен? − Досадное недоразумение, − с виноватой улыбкой ответил Германия. − Я разберусь, не беспокойтесь, мой фюрер. − Ну смотри. Мне бы не хотелось разочароваться в вас окончательно, − Гитлер кивнул им на прощание и повернулся к Гиммлеру, пришедшему с докладом. − Быстро же я для тебя опустился от любимого брата к досадному недоразумению, − с напускной веселостью усмехнулся пруссак. − Не здесь, − прошипел Людвиг. − Дома поговорим. Они снимали квартиру у пожилой миловидной фрау, совершенно не обращавшей внимания на происходящее за пределами ее комнат, что не могло не радовать. И теперь она вряд ли слышала, как Крауц тащил брата за собой по лестнице, не слушая возмущенных возгласов. − Людвиг, прекрати, мне больно, − прохрипел пруссак, и его резко усадили на стул. − Итак, потрудись объяснить, что происходит, − Германия возвышался над ним, скрестив руки на груди. − Сначала я услышал от тебя нечто, отнюдь не способствующее поднятию боевого духа, а потом узнал, что герра Байльшмидта (о боже!) чуть ли не смертельно ранило, и он валяется без сознания в госпитале. Каждая собака теперь в курсе, что мы отнюдь не боги, неподвластные оружию. Что происходит, Гилберт? − Я утратил большую часть сил, − медленно ответил Пруссия и потянулся в карман за первитином. − И говорю сейчас с тобой только благодаря таблеткам, − он забросил в рот горсть, и Крауц наблюдал, как двигается его кадык. − Покажи, − потребовал он, и альбинос покорно принялся расстегивать пуговицы мундира, затем рубашки. Потом размотал бинты, снова пропитавшиеся кровью, обнажив страшную рваную рану, заштопанную толстыми черными нитками и шедшую от левой ключицы до правого бедра. − Что скажешь? − приподнял бровь пруссак. − Красиво, да? − Причин у твоей слабости может быть две. Первая − скорая смерть, что вряд ли. А вторая вполне подойдет. Ложись, − приказал Людвиг, и Гилберт рухнул на белые свежие простыни. − И какая причина? − поинтересовался он, следя за каждым движением брата. − Эмоциональная нестабильность. Обида, например, − Германия тоже разделся до пояса, и пруссак невольно остановил взгляд на его безупречном торсе. − Поведаешь мне причину твоей тоски? − прозвучало несколько зловеще, и Гил невольно сжался. − Ну же, братец, не стесняйся. Скажи это. − Что именно? − сделав непонимающий вид, переспросил экс-Тевтонский Орден. − Ты знаешь, что, − Крауц оседлал Пруссию и завел ему руки за голову, зафиксировав кисти своим галстуком. Глаза у немца горели недобрым голубым огнем. − Намекну: в ответе должен присутствовать Россия. Гилберт нервно сглотнул. − Я…ревную тебя к Брагинскому, − эти слова дались ему с большим трудом. Будто огромные камни с моста падали. − Молодец, − в голосе Германии проскользнули змеиные нотки. − А теперь послушай, что я тебе скажу. Очень внимательно, − Людвиг прошелся ладонью вдоль раны, а потом вдруг резко рванул на себя нитки, стягивавшие края. Пруссак взвыл, забился в судорогах, спустя пару минут затих, поскуливая. − Россия для меня лишь достойный противник, понимаешь ли. Да, я спал с ним, когда подписал пакт, но это была формальность и, пожалуй, азарт. Я его не люблю, − Германия склонился над Пруссией, принюхался, втянул густой соленый запах крови и скользнул неимоверно длинным языком в алую расселину между ребрами. Гилберт закусил губу и приложил все усилия, чтобы снова не закричать, пока змееподобное нечто проходило насквозь его тело. − Твое сердце принадлежит мне, − раздался шепот в голове, и язык обвил трепещущий комок, чуть сдавив, от чего у пруссака вышибло весь воздух из легких. − Ты не должен сомневаться. Никогда. − Х-хорошо, − выдавил из себя Пруссия, и спустя секунду вместо огромной дыры в груди и животе остался едва заметный белесый зигзаг-шрам. Можно было размять освободившиеся запястья. Людвиг будто скинул маску холодного жестокого существа и снова стал собой. Теплым. Живым. − Не бросай меня. Умоляю, − слезы жгли глаза, но Гилберт упорно смотрел на него. − Я без тебя беззащитен. − Больше не брошу, − Германия поцеловал его в губы, и тот ощутил на языке вкус собственной крови. Притянул брата к себе ближе, как можно ближе, чтобы чувствовать его всей кожей. Звякнула пряжка ремня с орлом, внизу живота болезненно потянуло. Людвиг покрывал болезненными полупоцелуями-полуукусами сначала шею Гилберта, потом спустился ниже по линии шрама и оставил пару багровых меток на внутренней стороне бедра. Он слышал неровное дыхание Пруссии, неровный стук бешено колотящегося сердца, и перед глазами у него вставала мутная пелена желания. − Не сдерживайся. Не жалей меня, − донесся отдаленный шепот. Крауц с ухмылкой облизал свои пальцы и ввел сразу два, заставив брата зашипеть. Давно же они не могли полноценно уединиться, все война мешала. А сейчас Германии было плевать вообще на все. Лишь бы Пруссия был рядом, вспотевший, разгоряченный, податливый и послушный каждому движению. − Какой же ты узкий, − прорычал Людвиг, входя до упора и сжимая бедра Гилберта до красных следов. − Был верен мне все это время, ммм. − Другие не смогут как ты, − пруссак комкал простыню в руках, невольно подмахивая задницей и подстраиваясь под такт Германии. − Быстрее, черт тебя возьми! − Сегодня беру я, − хмыкнул Крауц, ускоряясь и балансируя на краю темной бездны болезненного удовольствия. А Пруссия наконец-то чувствовал себя одним целым с тем, кого любил больше жизни и чьи слова всегда причиняли наибольшую боль. Воспоминание о предательстве было еще живо, но пока оно затаилось в глубине, уступив место всепоглощающему слепому обожанию. − Людвиг… − прохрипел он на самом пике и кончил чуть раньше брата. − Люблю тебя, − услышал он и едва заметно улыбнулся. Теперь сомнений не оставалось. Этой ночью снег добрался и до немецкой столицы. Гилберт смотрел на белую аморфную массу, захлестывающую город, и молился, горячо, сбивчиво, с надеждой, а с востока ползла густая неотвратимая тьма.