Дракон и медведь

Этот день должен был настать, но не так скоро, немного раньше положенного времени. Фрейлины и повитуха с помощницами продолжали утверждать, что всё в порядке, всё идет естественным путём. Только по их испуганным, взволнованным лицам она понимала, что что-то не так. В общем-то не требовалось особой наблюдательности, чтобы знать: она может не пережить эту ночь. её тело разрывало от боли. Короткие мгновенья забытья были невероятным благом, но когда сознание возвращалось, ей не оставалось ничего, кроме страданий. Разум начинал ей отказывать. После новой волны боли, открыв глаза, Катия обнаружила кого-то, кто явно принадлежал миру мертвых — предательницу Мэгги. Сколько она так мучилась, Катия даже не могла предположить. Служанки успели занавесить окна, и теперь сквозь них не мог проскользнуть даже маленький лучик. Горели свечи. Предательница Мэгги поднесла к губам бывшей воспитанницы черную чашу из орлиного камня. Катия хотела оттолкнуть её руку, но сил не было. Она жадно глотнула отвар из трав и провалилась во тьму. Совсем другой мир, пустой и одинокий. Не было даже твердой почвы под ногами. Катия словно в воздухе висела. А этот воздух был таким плотным, как вода… Или все-таки она была под водой? Но как тогда дышала? И дышала ли? Катия с ужасом обнаружила, что лишилась такой простой и естественной надобности — дышать. Как в страшном сне, она не могла ни двинуться с места, так словно к ногам её прикрепили свинцовый груз, ни крикнуть, словно горло её залили смолой. «Я умерла! Это ад! Это конец!». Если бы только она могла закричать! «Тише». Это нечто, сказанное знакомым голосом, заставило Катию попытаться закричать с удвоенной силой, хотя крик отказывал вырываться наружу. «Тише», — повторил папа и провел ладонью по её щеке. Катии хотелось к нему приласкаться, обнять, но кроме того, что она не могла двинуть ни единым членом, что-то еще было не так. её кожа утратила чувствительность, но все равно она могла сказать, что рука отца была такой холодной… Как рука мертвеца… — Папа?.. Кем бы он ни был, он хотела быть ближе к нему — прижаться, прильнуть. Она сказала это, даже не размыкая рта, а получила в ответ: — Не кричи. — Папа, — повторила она, удивляясь тому, что может говорить без голоса. — Ты подвела меня, моя девочка, — говорил он. — Ты могла стать сосудом, чтобы я вернулся, но в тебе так мало было любви и ненависти. — Любви и ненависти? — так удивительно было говорить без голоса. — Любви ко мне и ненависти к моему врагу, — грустно ответил отец, отводя руку и разрывая прикосновение. — Это ведь не так. Даже когда я думала, что схожу с ума, даже когда твой голос в моей голове требовал невероятного — отдаться врагу, я тебе верила. А потом ты перестал со мной говорить… Ей было так больно, хотелось плакать, хотелось впервые показать отцу, насколько ей не безразлично всё, что происходит, но слез не было. Еще обидней было услышать от отца упрёк. — Ты перестала меня слышать, милая. Видимо, твой муж так очаровал тебя, что ты добровольно разорвала нашу связь. — Неправда! — мысленно кричала Катия, но отец только покачал головой, повторяя: — Тише. Я уже привык к безмолвию. — Тогда она отогнала лишнюю панику и сосредоточилась только на одной мысли: — Что же делать? — Просто постарайся больше ничего не испортить, — сказал отец. — Ты не стала моим сосудом, тогда стань моим мечом. — Не испортить? Мечом? Вопросы остались без ответа. Образ отца стал таять, а Катию словно закружило в воронке и выбросило. Спиной она лежала на достаточно твердой опоре. Она попробовала пошевелить ступнями — и у неё получилось. Потом кисти рук — результат тоже порадовал. Двигаться, дышать, рассматривать себя оказалось совсем не сложно. Главным открытием было то, что она была живой и находилась в своем знакомом, пусть и не идеальном мире, а не в жутковатом, потустороннем. И все же что-то было не так. Катия опустила руку, провела по животу. Такого привычного, похожего на готовый лопнуть наполненный бурдюк, его не было. Точнее он был обычный — плоский… — Ребенок! — резко схватившись, Катия ощутила еще один признак того, что жива — боль в уже опустевшем лоне. — Все хорошо. У тебя просто замечательная, красивая девочка, — предательница Мэгги очень мягко попыталась уложить бывшую воспитанницу. — Я хочу её видеть! — даже сама не зная зачем, потребовала Катия. — Хорошо, — внезапно согласилась Мэгги. Кивнула служанке у себя за спиной, помогла взбить подушки Катии так, чтобы та смогла сидеть. А потом ей принесли сверток, из которого едва выглядывало недовольное личико. Мэгги показала, как нужно его держать, сама же присела рядом. — Маленькая, — доченька скорее напоминала маленького гнома, чем человека или младенца. Красивой Катия её бы точно не назвала. Необычной? Удивительной? Катия действительно никогда раньше не видела, не держала новорожденных. Но эта девочка действительно была особенной, хотя бы потому, что совсем недавно была частью Катии. У неё был особый, неповторимый запах. Такой неуловимый… От него болезненно, но приятно заныла грудь. — Она вырастет, — пообещала Мэгги, отрывая Катию от созерцания дочери. — Он её видел? — Катия невольно прижала сверток крепче и малышка открыла глаза, Катия же перевела внимательный взгляд на Мэгги, как будто та должна была открыть ей сокровенную тайну. — Да, — коротко ответила Мэгги, а по чуть сжавшимся губам и тону, Катия определила, что та чем-то недовольна. — Его милость Артур уже и имя ей дал. — Это его право, — если уж ей придется отказаться от дочери, справедливо сразу отдать ответственность за неё отцу. — Как он её назвал? — Люси… Причина недовольства Мэгги сразу же стала очевидна — имя не совсем годное для принцессы. А в памяти любезно всплыло воспоминание: «Это Люси дала ему имя Артур». — Люси?! Он решил наградить мою дочь именем шлюхи?! Никогда! — испуганная криком девочка проснулась и заплакала. Мэгги поспешила её забрать и снова вернуть кормилице. — Моргана! её зовут Моргана, как и ту, которая объединяет меня и сына короля Утера! Мать наших отцов! Королеву Моргану! Злость, которую она испытала, лишила её сил. Она тяжело опустилась на подушки. Наверно, прав был отец — она все портит. Краем глаза она заметила, что за кормилицей выскочила из комнаты и Гарет-Белоручка. Наверняка побежала докладывать Артуру о высказываниях его ненавистной супруги. «Мне все равно», — и ей вдруг действительно стало безразлично всё, даже собственная жизнь. Всё потеряло смысл. Она все портит, прав был отец. И не было надежды на его возвращение. Если она говорила с призраком, значит он мертв. Он мертв, а те, кто были им приговорены — живы. Она, никому не нужная, бесполезная, тоже жива… А тот, кто никому не нужен, почти что мертв… Она и умерла на целых сорок дней. По крайней мере, так было положено обычаем для благородных женщин после рождения ребенка, пока они не очистятся. Правда, обычай ограничивал только общение с мужем, но Катия добровольно превратила комнату в собственный склеп. Все было почти так же, как тогда, когда после переворота она ждала вердикта захватчиков. Только тогда её держали в покоях насильно, теперь же она добровольно обрекла себя на затворничество. Это было совсем не потому, что она решила опровергнуть убеждение отца в том, что она очарована узурпатором. Она точно была к нему равнодушна. Впрочем, как и к своему будущему, и к себе самой тоже. Мэгги кормила её, переодевала, расчесывала волосы. Мэгги как в детстве рассказывала ей истории, которые теперь Катия слушала вполуха. Спустя несколько дней по распоряжению наставницы в комнату внесли несколько клеток с птицами. Как бы ни старалась Мэгги, теперь щебетание пичуг не трогало её сердце. — Довольно! — заявила Мэгги, видя неблагодарность подопечной. — Сейчас же приводи себя в порядок и приступай к своим обязанностям! — Каким еще обязанностям? — проворчала Катия, не особо сопротивляясь. — Ты нужна мужу и дочери, — укладывая волосы своей подопечной, заявила Мэгги. — Пока молоко не исчезло, может, и не стоило тебе её видеть. Теперь же они оба должны хоть вспомнить твое лицо. — У дочери наверняка есть кормилица. У мужа — любовница, и не одна. Я не нужна им, — без бурных эмоций продолжала Катия. — Глупости! — заверила Мэгги, продолжая украшать строптивую хозяйку. Слишком уж расслабилась Катия, чтобы почувствовать подвох в действиях бывшей подруги. Она догадывалась, что Мэгги приведет её к дочери, но не ожидала, что там будет кто-то еще, кроме кормилицы и, может, какой-то из служанок. Там был Артур. Катия засомневалась, что они с Мэгги были в заговоре — слишком уж удивленным он выглядел. Очевидно, что он тут бывал уже не первый раз — так по-свойски держал сверток, а мог бы просто посмотреть на дочь в колыбели. Так очевидно было, что это для него не в первый раз, в отличие от Катии. Ей показалось, что делал он это достаточно уверенно, без страха упустить или раздавить крохотное существо. После всего случившегося Катия стала слишком чувствительной. Она, даже не заметив мужа, приближалась к своей девочке, как цветок тянется к свету или бабочка — к огню. Она была уже так близко, что могла прикоснуться к её личику, разгладившемуся, ставшему идеально красивым, нежным. Она могла уже и сама взять её на руки. Артур вроде был готов передать младенца матери. Он так тепло улыбнулся и как будто ножом резанул ей по сердцу. «Видимо, твой муж так очаровал тебя, что ты добровольно разорвала нашу связь». — Нет! Воспитанная, благородная женщина не должна так себя вести: не владеть собственными чувствами, быть резкой, несдержанной. Катия должна была это помнить, но как-то стерлось из памяти, когда она чуть ли не бегом выскочила из комнаты дочери и, проскочив между удивленных слуг и свиты, промчалась в свою комнату. Захлопнув дверь, она почувствовала себя лучше. Ненадолго. Просто стоило присесть за прикроватный столик, и она в оставленном зеркале увидела отражение бледной, измученной женщины с впалыми глазами. — Именно такое лицо они должны запомнить? Мой муж и дочь… Даже не оборачиваясь, Катия знала, что за спиной стоит Мэгги. Она умела ходить бесшумно, но за столько лет Катия научилась ощущать её присутствие. Хотя отсутствие, между прочим, тоже. Она поняла, что больше злилась даже не на предательство, в которое поверила и о сути которого могла только догадываться, а на то, что в один прекрасный день та просто взяла и исчезла. — Ведешь себя как маленький ребенок. Какой пример для принцессы Морганы? — Мэгги развернула к себе несчастную королеву Англии, обняла, прижала к себе как ребенка. Катия, затосковавшая по теплу и участию, не отталкивала её. Предупреждая естественный вопрос подопечной, Мэгги продолжала. — Он назвал дочь Морганой. Понимаешь, что это значит? А как он о тебе беспокоится! Когда вы с дочерью были на грани, твой муж сказал повитухе: «Делайте, что хотите, но моя жена должна жить». И это он позвал меня… За дверью тем временем послышался шум и голоса. Один из них, самый громкий, принадлежал Артуру. — Ваша милость! Вам сюда сейчас нельзя! — Я не за этим делом, женщина. Уйди! И Мэгги повернулась и ушла. — Ты выполнила свою часть договора. Можешь хоть сегодня уезжать в свой Уэльс, — сказал он. — Благодарю вас, ваша милость, — кротко ответила Катия. И на этом разговор был завершен.