Про
Путь — это такое состояние жизни, при котором ты помнишь, что тебе все время нужно идти. «Я рада всех вас видеть, но мне нужно идти.» «Я рада с вами жить, праздновать с вами дни рождения, ездить с вами на море, но мне нужно идти.» Все это не мое, я не отсюда, я здесь просто прохожу мимо. Путь — это «я должна идти, извините». Я должна сесть в лодку и плыть дальше. Путь — это такая маленькая речка, по которой ты плывешь в своей маленькой лодке. И вокруг столько всего необъяснимого, столько страшного, столько всего агрессивного, но мне нужно плыть дальше и нигде не останавливаться, иначе есть риск, что я снова забуду о том, что мне нужно идти домой. И теперь я больше всего в жизни боюсь снова впасть в это состояние, когда человек не знает своего пути. Вырыпаев, проект "Сахар"
В помещении буквально нечем было дышать. Девушка и не проснулась бы, если бы не оглушительный грохот, как будто над самым ухом. Она даже слышала треск дерева. Глаза не открывались, или вокруг неё была настолько непробиваемая ничем темнота, что было неясно, открыты ли глаза вообще. Лицо липкое от пота, как и всё тело, и резкая боль в затылке вызывали желание провалиться снова в сон или где там она находилась до этого. Но девушка из последних сил стряхнула наваждение и неимоверным усилием воли заставила руку подняться. Всё тело казалось неподъемным, чувствовала она себя, как недоваренный рак, выброшенный из кастрюли. Рука упёрлась в деревянный потолок в полуметре от лица, больно оцарапав ладонь. Сверху ещё грохнули комья земли о деревянный ящик, уже не так громко – гроб закапывали лениво и неспешно. Несколько минут ей понадобилось, чтобы свести все факты воедино. Очень пахло влажной землёй, кровью и немного мочой. Голова болела всё сильнее, и думать о чём-то становилось практически невозможно. Наконец и так недвижимые конечности начал сковывать липкий ужас. Она поняла, где она находится. Этот звук она уже слышала когда-то, этот запах помнила, в голове ассоциативно появился образ похорон, не каких-то конкретных, а просто картинка гроба и кладбища с рядками разномастных памятников. Девушка из-за всех сил напрягла слух, на что голова отозвалась ещё более сильной пульсацией, но невозможно было ничего расслышать, кроме комьев сыплющейся земли. Сердце забилось, стало ещё жарче, она провела руками по своему телу. На ней не было ничего, кроме ночной рубашки, кажется. Никаких предметов рядом с собой она не нащупала тоже. Руки саднило, стёртые чем-то запястья жгло. Наверняка они долго держали её связанной. Внезапно всё стихло. Земля продолжала струйками сыпаться по бокам ящика и оседать, девушке даже показалось, что она слышала гул мотора. В голове вспыхивали картинки с какой-то девушкой в жёлтом костюме, пробивающей деревянную доску рукой, с парнем, который звонил по телефону из гроба. Она не знала, откуда помнила этих людей и кто это вообще такие, но в полной темноте пытаться разбить доску и оказаться заваленной толщей земли сомнительное предприятие. Теперь, когда совсем ничего не было слышно и видно, боль усиливалась вместе со страхом, ей казалось, что она слышит стук сердца, каждый шорох оползней, в голове среди обрывочных незнакомых картин ничего не возможно было разобрать… Последнее, что она запомнила, как развеваются на ветру чьи-то розовые занавески, а за окном беспросветно серое небо, будто кто-то пролил воду на свежие акварельные краски и всё смешалось. Картинки становились всё ярче и реальнее, воздуха практически не было, она в панике захватила ртом жадный последний глоток и не выдыхала до тех пор, пока не потеряла сознание.
