Не нуждаясь в ответном чувстве

      — Бать, ну правда, я в состоянии сама дойти! — возмущенный голос дочери на другом конце провода вызывает одновременно и улыбку, и тревогу, а я даже не знаю, чего больше. — Меня Сережа проведет!       Я едва ли не роняю телефон, который прижимал плечом, в суп. Ложка с громким «хлюп» тонет в кастрюле, брызги попадают мне на кожу, и, глухо зашипев, я в последний момент ловлю телефон в полете по пути прямо в кипящую воду.       — Что?! Настя, там еще и какой-то Сережа был? Ты же говорила, вы с девочками в кино пойдете! — едва ли поднеся телефон к уху, шиплю я. Возможно, это неправильно, но…       — Па-а! Мне пятнадцать, а не десять! — возмущенно вопит Настя, и я почти вижу, как она хмурится, а еще слышу, как тихо материт меня на чем свет стоит.       — В том-то и проблема, что тебе пятнадцать! Сколько этому Сереже?       — Ну па-ап!       — Сколько, я спрашиваю?       Вылавливаю другой ложкой ту, что упала в суп. Кидаю ее в мойку, достаю с верхней полки соль…       — Ну семнадцать…       По голосу слышу — врет.       — Настя!       Не хочу переходить на крик, но нервы на пределе.       — Бать, он хороший! Все, до связи, Танька уже ругается…       — Доча!..       — Ой, помехи… пш-пш… до аллё, па!       Ну вот как на эту дурочку злиться?       Кладу трубку на стол и только сейчас замечаю, что на кухне не один.       — Что, Дим? — пробуя на соль суп, спрашиваю у сына. Мелкий сидит на табуретке, поджав под себя ноги, и смотрит на меня с таким видом, что я понимаю — хочет что-то сказать, но не знает как. — Что ты успел натворить?       Сын опускает глаза в пол и мнет в руках край футболки с рисунком злобной рожи Халка. Замечаю пятно от фломастера на рукаве, но никаких сил ругаться не осталось. Новая, блин, футболка!       — Я не хочу завтра в школу! — бормочет сын. Он плохо выговаривает звук «р», но все равно произносит его четче, чем месяц назад. Занятия с логопедом не проходят даром.       — Почему? — прикручиваю огонь под кастрюлей и принимаюсь за котлеты. Хлеб уже хорошо размок, а фарш чуть подмариновался — то, что надо.       — Сеня и Толя опять будут дразнить меня, — произносит Димка, вскидывая наполненные слезами глаза.       Я только фыркаю. Видел я этих Сеню и Толю! Два здоровенных восьмилетки. И родители их с завышенным ЧСВ, забившие на воспитание детей. Мамаша Толика вся такая фифа из родительского комитета вечно деньги на новые парты собирает, все никак не соберет за два года.       Мой Димка рядом с этими мальчишками вообще кажется детсадовцем. Но не буду же я бить этих Сеню и Толика!       Понятия не имею, как выкручиваться из этой ситуации. Когда Настю обижали, я там всех метелил только так. На словах, конечно, и относилось это к родителям, а не к детям. Но ведь Настя — девочка и то, что ее защищает отец, только добавляло ей авторитета, а Димка пацан. Я бы на его месте не хотел, чтоб мой батя лез в мои дела. Да он и не лез. Он вообще не был готов к роли отца, зато к роли алкаша был готов всегда. Играл ее прекрасно.       — Что они на этот раз тебе наговорили? — забиваю на котлеты и сажусь рядом с Димкой. Нужно как-то разрулить эту ситуацию, а котлеты никуда не денутся.       — Они опять дразнили меня сиротой!       В глазах сына блестят слезы, и я снова и снова гоню от себя ассоциации с его матерью. Амина… как же он на нее похож.       — И что ты им ответил?       Я убираю челку с лица сына и чувствую, как гнев внутри меня булькает, как ведьмовское варево. Вот-вот крышка слетит с котелка и тогда…       — Я ответил, что ты лучше всех их родителей вместе взятых, и что у меня есть сестра, а они сказали, что я такой маленький и никогда не вырасту, потому что меня не кормила мама!       Голос его дрожит, но я стараюсь не поддаваться эмоциям. Нужно его успокоить, объяснить все в сотый раз…       — Это говорит только о том, что они очень глупые. Ты сейчас меньше их, потому что ты на год младше, но ты обязательно вырастешь, ведь рост твой зависит не от того, как тебя кормили, когда ты был младенцем, а от того, какой рост у твоих родителей. Помнишь, я рассказывал тебе про гены?       Он мелко кивает и улыбается, стирая слезы.       — Точно! Я расскажу им завтра про гены!       — Молодец! — треплю его по волосам и поднимаюсь на ноги. — Толя будет толстым, потому что вон у него какой отец толстый, а Сеня — дрыщем, как его мама. Только им этого не говори, пусть для них это будет сюрпризом!       Я подмигиваю сыну и слышу его заливистый смех — а большего мне и не надо.       Возвращаюсь к котлетам и супу телом, а мыслями к дочери, что сейчас идет по темной улице с каким-то парнем. Нужно будет поподробнее ее расспросить о нем, пригласить на чай, если все серьезно…       Вспоминаю, что Амина забеременела Настей когда ей было восемнадцать, а мне (подумать только!) двадцать лет. Да мы же сами были малолетками!       Сжимаю нож в руке, рисуя в голове картины, как дочку лапает какой-то Сережа, и мне хочется ножом отрезать ему все, что… да просто все!       Наверное, отец Амины так же думал и обо мне.       Спустя полчаса слышу, как в замочной скважине поворачивается ключ, и бросаю котлеты, лечу к окну. От подъезда отдаляется одинокая мужская фигура. Он? Не он? Вижу сигаретный дымок… ах он еще и курит?!       — Па, что ты там высматриваешь?       Настюха обнимает меня за талию, кладет подбородок на плечо и смотрит вместе со мной в окно.       — Ты знала, что он курит? — возмущение в голосе скрыть не получается, но я просто не могу сдержаться.       — Па, ему есть восемнадц…       Доча замолкает, понимая, что спалилась.       Поворачиваюсь к ней, заставляя ее разомкнуть руки.       — У вас все серьезно? — спрашиваю чересчур строго и мне самому от этого не по себе. Впервые я так сильно переживаю за нее, не в плане ее физического здоровья. Да, когда она попала в реанимацию с отравлением каким-то йогуртом, я там чуть не поседел в том коридоре, но сейчас все как-то совсем иначе.       Встрепанные русые волосы с крашеной в красный цвет прядью, слегка курносый нос, кожа по подростковому проблемная, которую она так тщательно пытается привести в норму всякими лекарствами, выписанными косметологом…       Она так похожа на меня.       — Пап, он хороший, — заглядывая в глаза, заявляет Настюха и улыбается. Пусть только этот урод попробует ее обидеть, и я его мордой асфальт вытру!       — Будь осторожна, хорошо? — произношу спокойно и обнимаю дочку, чувствуя, какая она хрупкая, маленькая. Какая же она еще девочка!       Ручки-палочки обнимают меня в ответ, и мне почему-то начинает щемить в груди.       — Пап, у тебя сейчас все сгорит на сковородке, — шепотом произносит она, и мне приходится ее отпустить.       Настя уходит к себе в комнату, а мне остается только готовить ужин, думая о том, что я буду готовить завтра, послезавтра, и сколько дел еще не сделано сегодня…

***

      — С ума сойти! Как вы умудрились забыть заказать капельницы?! — я разорвал упаковку последней оставшейся капельницы и принялся устанавливать ее на инфузионную стойку. — Это же один из пунктов обязательного списка!       — Я нечаянно… — пискнула медсестра, не поднимая глаз от блокнота. — Они будут завтра утром.       — А если вечером привезут кого-нибудь? Петров может привезти своего Пончика сегодня, а не завтра. Из чего я буду кота «капать»?       — Простите, Александр Викторович, простите… — лицо Наташи было пунцовое от стыда, и я решил ее больше не мучить.       — Ладно, Наталья, возьмите деньги в столе и пойдите в аптеку. Купите пару штук по розничной цене на всякий случай.       Девушка быстро закивала и бросилась прочь из комнаты. Хозяин ветклиники будет не рад, но мы перекроем разницу нашими чаевыми, тут уже никуда не деться.       Работа вертелась, водоворот лиц, морд, хвостов, лап. Я оперировал механически, за столько лет-то уже довел свои действия до автоматизма, но все равно старался не отключаться. Нельзя допускать ошибки, когда в твоих руках находится чья-то жизнь. Пусть даже четверолапого существа.       Смена подходила к концу. Скоро придет ночной дежурный, а я смогу уйти домой. Я заварил себе кофе и подошел к панорамным окнам. А за ними — ночь и мерзкая слякоть типичного дворика провинциального постсоветского городка. Мы перед клиникой сделали некое подобие китайского садика, даже поставили маленький фонтанчик и скамеечки, но первое время жильцы окружающих домов думали, что зеленый газон с автополивом — прекрасное место для выгула своих собак. Пришлось поставить табличку и заборчик. Люди неисправимы, поэтому «особо доходчивым» пришлось объяснить лично, что клиника под постоянным наблюдением.       Тихо клацала по клавишам Наташа, разнося данные из журнала в интернет: хозяин жлобился купить планшет, и ей приходилось делать двойную работу. Я чувствовал такой покой и умиротворение, что даже ненадолго забыл про наш разговор с дочкой. Она отпросилась у меня сегодня пойти в кино с этим Сережей. Вечер уже, должна быть дома.       Ну, конечно, дома! Она ведь забрала Димку из продленки — тут уж не сблефуешь.       Надеюсь, уроки делает, а не корейцев своих слушает. Ладно, даже если делает уроки под корейцев, главное, чтоб делала. Экзамены скоро, поступление… а что, если она решит уезжать?       От этой мысли сердце болезненно сжалось. Фантазия рисовала студенческую общагу, тараканов, пьяные вечеринки, травку…       Кофе пить резко перехотелось, а тут еще тачка какая-то крутая подъехала. Я видел, как из машины выскочил мужчина и кинулся к багажнику, забыв заглушить мотор. Вернулся в салон, вынул ключи и снова обошел свой джип.       О, наш клиент. Собаку сбитую тащит.       — Наташ, двери пойди открой, — протянул я, натягивая на лицо маску. Взял стерильные перчатки…       На пороге появился взъерошенный мужчина, чуть старше меня. Дворняга на его руках едва ли дышала, вся в крови, лапа под неестественным углом согнута.       — Кладите осторожнее! — прикрикнул я на него, когда он сгрузил собаку на операционный стол.       — Я ехал с конференции, а она выскочила так внезапно! — заглядывая мне в глаза, виновато пробормотал мужчина, а я вдруг осознал, что удерживаю взгляд до неприличия долго. Просто… глаза у него красивые. Такие большие и темные, будто…       Хорошо, что лицо маской закрыто, и он не увидит, какими помидорными стали мои щеки, не то было бы неловко.       Запихиваю поглубже в себя то, что так упорно лезет наружу. Не смотрю на незнакомца, не слушаю его.       — Выйдите, здесь все стерильно. Было стерильно.       Получается грубее, чем я планировал и, черт, он ведь может развернуться и уехать, не заплатив, но мне плевать даже на деньги. Слышу краем уха, как Наталья берет его данные, как он отвечает…       Мильто Дамир Алексеевич. Тридцать девять лет. Телефон…       Мильто. Интересная фамилия. И имя редкое. И внешность приятная. И машина дорогущая. И, судя по тому, что он не бросил раненого пса на дороге, сердце тоже в наличии имеется.       Сжимаю челюсти так сильно, что зубы начинают скрипеть. Вспоминаю лица своих детей, их смех и улыбки, и меня отпускает. Нет ничего важнее детей. Я не позволю забрать их у меня.       Спустя полчаса-час жизни собаки уже ничего не угрожает. Я бинтую ей вправленную лапу и ребра и оставляю отдыхать в клетке, а сам снимаю халат, шапочку и выхожу в коридор, почти уверенный, что Дамир Алексеевич уже покинул стены ветклиники заплатив, а может быть, и не заплатив.       Но он сидит на кресле и смотрит на меня внимательно усталыми темно-серыми глазами, будто сканируя, а стаканчики кофе в руках ясно дают понять, что меня ждут.       Замечаю такой же стаканчик в руках у Натальи, и мне становится как-то не по себе.       — Александр Викторович…       Мужчина поднимается на ноги и делает шаг навстречу, а мне хочется сбежать отсюда, закрыться в кабинете и не выходить до тех пор, пока он не соизволит убраться в свой джип и укатить домой к жене и детям. Оставить меня в покое.       Но я только вежливо киваю и принимаю протянутый мне стаканчик.       Горячий картон обжигает пальцы, запах кофе сводит с ума. Или это не кофе так пьянит, а изучающий взгляд, который мне слишком хорошо знаком.       — Кхм… — я опускаю глаза в пол и поспешно прячу свободную руку в карман толстовки. Как-то непривычно без белого халата.       Незнакомец говорит какие-то слова благодарности, объясняет ситуацию, обещает завтра же забрать собаку и пристроить ее в хорошие руки к своим друзьям, к слову, имеющим пасеку и делающим чудесный мед, баночку которого он непременно мне презентует.       Он говорит что-то еще своим немного хриплым, низким баритоном, а я чувствую на себе прожигающий взгляд, и моя уверенность тает с каждой секундой, и стоило бы резко оборвать его, поблагодарить за кофе, сказать, что я очень спешу и вообще мне нужно к семье, что дети дома одни, что…       Пытаюсь думать о детях, но мозг упрямо отказывает мне в этой маленькой хитрости. Кусаю щеку изнутри и делаю глоток обжигающего кофе. Не помогает. Сука!       — Может быть, я подкину вас домой? — наконец-то произносит Дамир Алексеевич, делая жест рукой в сторону двери, а мне хочется ударить себя чем-нибудь тяжелым.       Понимаю, спрашивают не одного меня, и перевожу вопросительный взгляд на Наталью, но она вежливо отвечает, что ее заберет муж.       Дамир принужденно улыбается, но даже не смотрит в ее сторону.       Мне так некомфортно становится под его взглядом, что я готов уже на все, лишь бы он перестал смотреть так… так…       — Хорошо, только пальто накину, — соглашаюсь, потому что в голове пустота и не могу придумать хоть сколько-нибудь убедительную отмазку, чтобы она не звучала как «нет, но если Вы попытаетесь меня уломать, то да».       Достаю из шкафа пальто, переобуваю кеды на ботинки и чувствую себя чуть увереннее. Этот шарф мне подарила Настя, а во внутреннем кармане лежит рисунок, который нарисовал Димка. Мои дети — мое самое большое сокровище, и я не позволю никаким обстоятельствам отнять их у меня.       Прощаюсь с Наташей, беру стаканчик с кофе и следую за незнакомцем на улицу. Ветер остужает горящие щеки, и я наконец-то полностью восстанавливаю связь с реальностью. В голову вдруг приходит мысль, что я могу отказаться от предложения подвезти просто потому, что хочу пройтись, но почему-то этого не произношу вслух, покорно усаживаясь на пассажирское сиденье и пристегиваясь.       — Вот это Вы правильно, — произносит мужчина и солнечно улыбается. Протягивает мне руку. — Дамир, — представляется он, и я отвечаю тем же:       — Саша. Приятно познакомиться.       — Приятно. Куда Вас везти?       Я называю адрес, и мужчина без лишних слов заводит двигатель.       — Так что, Вы говорили, ехали с конференции? — намеренно направляя разговор в сторону безопасной темы, интересуюсь я, потягивая вкусный кофе.       Взгляд невольно зацепляется за растрепанные каштановые волосы, тронутые у висков сединой. Вижу, что на его пальце нет кольца.       Бесполезное наблюдение.       — Да, мой брат участвовал в международной конференции. Так-то он живет в Бельгии, а тут по работе.       — А Вы чем занимаетесь?       Черт, черт, черт. Зачем я спросил?! Не стоит интересоваться его жизнью, работой, семьей. Лучше было поговорить о брате, науке, Бельгии, или, например, погоде! А он улыбается и кидает в мою сторону беглый лучистый взгляд. Машину ведет медленно, без рывков, тормозит плавно, а на поворотах я почти не ощущаю смещение в центр. Красиво, одним словом.       — О, я являюсь совладельцем консалтинговой компании. Работа с документами, ничего интересного.       — Ну уж точно, копаться в кошачьих животах интереснее! — хмыкаю я, наслаждаясь вкусом кофе. Он тихо смеется, а у меня почему-то внутри все поджимается. Чувствую нутром, что все это попахивает дешевым съемом, но изголодавшемуся организму уже пофиг. Я бы, наверное, даже дал ему…       Что?..       Блять, о чем я думаю? Совсем мозги поехали. Но я уже больше суток не спал, отрабатывая вторую смену, а в таком состоянии спорить с организмом очень сложно. Особенно когда некоторые части тела этого организма наливаются кровью и твердеют только лишь от звука голоса этого несомненно охеренного, с какой стороны ни посмотри, мужика!       — Вы не против, если я заеду на заправку? — интересуется он, сворачивая в сторону сияющей неоновыми огнями заправочной станции. — Жена не будет волноваться, почему задерживаетесь?       Поднимаю чуть подрагивающую руку, демонстрируя отсутствие кольца.       Все это начинает напоминать дешевый фильм о старых как мир подкатах. Мне безумно нравится. Между ног покалывает, щекочет так, что хочется сжать поплотнее колени.       — Не женат.       Он становится в очередь за черным фиатом и с совершенно серьезным лицом спрашивает:       — Почему же?       Чувствует, что дело подходит к главному? Радар работает как надо, блять!       — Я вдовец. Жена погибла в автокатастрофе семь лет назад. По моей вине, — говорю коротко, рапортуя, не позволяя эмоциям прорваться. Воспоминания остужают горячую голову, давая время на подумать. — У меня двое детей от нее.       — Сочувствую, — произносит он, подруливая к заправке.       Выходит из машины, а мне даже дышать становится легче. Теперь я контролирую ситуацию, теперь я точно не совершу ошибки.       Закусываю костяшки пальцев, гипнотизируя взглядом стоимость литра девяносто пятого бензина. Минуты через три возвращается Дамир и вручает мне горячую булочку с корицей. Салон тут же наполняется запахом свежей выпечки.       Он включает музыку и ласковый голос какого-то малознакомого мне певца поет что-то о «time in a bottle».       — Спасибо, — бормочу я, чувствуя, как от голода урчит в животе. — А что у Вас? Жена, дети?       Он заводит двигатель и улыбается мне, выруливая с заправки. Даже грустно как-то, что еще минут десять и все. Эта атмосфера, кожаный салон, горячий кофе с булочкой, огни ночного города, музыка, тихий голос. Как же давно я не чувствовал ничего подобного. Последний раз я позволял себе серьезные отношения год назад. И то с женщиной. Сошлись случайно — на родительском собрании в школе Насти. Ксения была ее учительницей математики. Только вот я интересовал ее только как сексуальный объект и ничего более. Оказалось даже, что она замужем.       — Я разведен. Дочь живет с матерью и новым отцом. Мы в хороших отношениях, но у них своя семья, а у меня бизнес.       — Это хорошо, когда расстаются полюбовно, — киваю я. — А сколько дочери лет?       — Двенадцать. Алиса достаточно умна для своего возраста, мне с ней бывает непросто. Я ей куклы и конструктор, а она хочет телефон и косметику.       — Девочки взрослеют раньше, да… — говорю это с грустью. В голову снова лезут мысли о Сереже, которого я уже ненавижу всеми фибрами своей души. Хотя бы за то, что он курит.       — А Вашим сколько? Может, перейдем на «ты»?       — Да, хорошо, — киваю и допиваю кофе. Дамир паркует машину на парковке возле дома — до подъезда рукой подать. Я остаюсь сидеть на месте, потому что выходить из теплого салона не хочется совершенно. — Насте пятнадцать, а Димке семь. Настя уже с мальчиками гуляет, только успевай следить, а Димка только начинает адаптироваться к новым реалиям жизни. Не знаю, как с ними быть…       — Ты, видимо, хороший отец, — улыбается Дамир, поворачиваясь ко мне корпусом. — Нелегко, наверное, было.       Я коротко пожимаю плечами, но распространяться и не думаю. Незачем малознакомому человеку знать, как я с младенцем на руках каждую ночь успокаивал рыдающую Настю, которая в упор не понимала, что мамы больше нет. И не будет.       — Ну, спасибо за то, что подвез и накормил, — я протягиваю руку, и он пожимает ее, задерживая взгляд на мне дольше, чем того позволяет приличие. Коротко улыбаюсь и выхожу из машины.       — Спокойной ночи, — произносит он, а я машу рукой и направляюсь к подъезду. Выкидываю пустой стаканчик и бумажный пакет в урну, прикладываю магнитный ключ к домофону…       А ведь он сказал, что завтра снова заедет в клинику за собакой. Эта мысль почему-то не дает покоя.