Не нуждаясь в ответном чувстве

      — Па-ап, ну правда, там будут все! И Маша с Васькой, и Танька с Данилом, и…       — И ты с Сережей, — хмуро заканчиваю я, не отрываясь от заполнения больничного журнала. — Мы уже обсуждали это утром. До десяти максимум.       — Но вписка начнется в семь! — возмущенно шипит Настя, морща нос. О-о, понятно, в дело вступает тяжелая артиллерия - главное оружие женщины. Фашистские гаубицы просто бублики к чаю по сравнению со слезами любимой дочки.       Любимая дочка обиженно складывает руки на груди и опирается спиной о стену, всем своим видом показывая, что она не согласна с моим решением.       — Что за слово такое дурацкое — «вписка»? — бурчу я, отбрасывая карандаш в сторону.       Звякнул колокольчик на двери. Настя быстро обернулась на звук, а я и так уже знал, кто это. Интуитивно. Знал еще до того, как почувствовал тонкий запах дорогого парфюма. Да о чем это я? Еще до того, как услышал шорох шин по асфальту. Ждал весь, сука, день. И ночь.       — Здравствуйте, я за пациентом, — раздался низкий бархатный баритон, и я вынужден тоже обратить внимание на гостя.       — Добрый день, Дамир Алексеевич, — дежурно произношу я максимально нейтральным тоном, пожимая протянутую руку.       Мужчина мягко улыбается с недопустимой теплотой, а потом обращает взор на мою дочь.       — А Вы, как я понимаю, Анастасия?       Настюха пару раз кивает, с интересом разглядывая незнакомца. Да, красивый мужчина. Невольно взгляд за него цепляется.       — Собака чувствует себя уже лучше, ест и пьет самостоятельно, ходит, но на лапу не наступает. Очень повезло, что позвоночник и тазовые кости не пострадали, — сразу приступаю к работе я, направляясь к клеткам для временного содержания.       Собака была обыкновенной дворнягой самого стандартного размера и не самого покладистого характера. Лучше было бы ее выходить и отпустить, слишком она взрослая для приручения.       — Отлично, — Дамир снова обворожительно улыбается, просовывая руку через прутья. Да что ж он жизнерадостный такой-то? — Вижу, кусаться и не думает.       — Животные чувствуют, когда стоит пробовать, а когда не стоит, — достаточно жестко произношу я, замирая рядом. Вдох-выдох. — Не то что люди.       Мужчина поднимает на меня глаза и понимающе ухмыляется, не теряя, кажется, ни капли самоуверенности и обаяния. А у меня… черт, а у меня дыхание перехватывает от такого неприкрытого проявления альфа-самцовости. Этот его насмешливый изгиб губ, вздернутая кверху бровь, блеск в глазах будто так и шепчут вкрадчиво «ну-ну, все равно от меня не убежишь, все равно подо мной окажешься». Возбуждение пьянит, курсирует по венам, бьет по мозгам как сорокаградусная, и я чувствую, как жар поднимается по щекам, окрашивая их в помидорные оттенки. О боже, пусть Настя ничего не заметит! Она не глупая, она точно поймет!       Или у меня паранойя?       Но доча на нас даже не смотрит, только гневно переписывается с кем-то по телефону. Видимо, расписывает, какой у нее хреновый отец — всю малину обосрал.       — Ну, можно хотя бы попытаться, — насмешливо протягивает Дамир, принимая правила игры. И мне не нужно ничего объяснять, и ему тоже всё понятно. — В любом случае, я ее забираю.       Мы коротко прощаемся, и он, взяв собаку на поводок (я предупредил, что пусть она лучше ходит сама, чем он будет ее носить и может снова травмировать ребра), уходит, позволяя мне наконец-то вздохнуть полной грудью.       Не хотелось признавать, но в клинике будто стало темнее и холоднее. Я, кажется, совсем крышей поехал, раз позволил себе мечтать о чем-то столь безрассудном, что даже успел привыкнуть к этому мужчине и…       — Па-а, ну пожалуйста… — снова начинает Настя, отвлекая меня от извращенных голубых фантазий.       Домашние дела отрезвляют, и я, наверное, никогда еще не был так рад нашей перепалке.       — Нет, в десять быть дома и точка! Иначе я лично приду за тобой и за ручку, как маленькую, уведу с твоей «вписки».       Настя только фыркает и уходит, натянув капюшон. Просил же надеть шапку! И какого черта она носит их, когда тепло, и не надевает, когда так холодно?       Нужно было возвращаться к работе, но мозги уже не варят. Мыслями я крутился где-то в районе вчерашнего вечера, но ведь это почти нормально — такова реакция организма. Только вот жаль, что этот организм так не реагирует на организмы противоположного пола.       Нет, с женщинами тоже неплохо, но как-то не так. Просто не хочется, хотя «можется». Взять ту же самую учительницу Насти. Как говорится, «знойная женщина, мечта поэта», но стоит закрыть глаза, будучи с ней в постели, и возникает образ накачанного брутального мужика, который способен прижать к стене и…       — Александр Викторович, звонили из школы… — в кабинет заглядывает встревоженная Наталья. Я сразу чувствую, что что-то случилось. — Ваш сын подрался с мальчишками. Просят забрать.       Приплыли, блин! Ни дня без приключений.       Швырнув журнал на стол, я выскакиваю в коридор и почти кричу, на ходу стягивая халат:       — Что с ним?       Мысли мечутся в голове как тараканы. Боже, но мне же нельзя покидать место работы! А вдруг кто тяжелый? Уволят же!       — Говорят, сотрясения нет, переломов тоже. Ушибы и ссадины.       — Я буду скоро!       Всунув руки в рукава пальто, я, не застегиваясь, выбегаю из клиники. Ох уж эти Сеня с Толиком! Ну я им…       Рядом с магазином с незамысловатым названием «24/7» я вижу знакомую машину. Ну, почти что джекпот!       Думать нет времени. На всех парах взлетаю по ступеням и нос к носу сталкиваюсь с выходящим оттуда Дамиром. В руках пачка сигарет и упаковка печенья, поигрывает ключами, прокручивая на пальце…       — Отвези к школе, будь другом! Мелкого забрать надо срочно!       Мужчина на секунду замирает, а потом подхватывает меня под локоть и почти тащит к машине. Обходит, открывает дверь и усаживает, сука, как бабу.       Кажется, он и сам не понял, что сейчас было.       — Что произошло хоть? — интересуется он, заводя двигатель.       — Подрался, говорят. Его в школе дразнят, что у него матери нет, пацаны здоровенные дылды, и родители их еще те бычары… — скомкано бормочу я, кусая губы.       Сзади поскуливала собака, чувствуя себя максимально некомфортно в салоне автомобиля.       А потом… потом как-то само так вышло, что я начал говорить. Не думал, что смогу раскрыться перед практически чужим человеком, но волнение за сына, за дочь, за работу, которую я самовольно покинул, сделали свое дело.       — Она умерла по моей вине. Она была беременна Димкой. Воды отошли. Я тогда только-только начинал водить машину, была плохая погода и…       Я жмурюсь от воспоминаний, пытаясь прогнать страшные картинки. Все еще больно. Это никогда не покинет меня.       …Россыпь мелких нелепых ромашек на голубой ткани платья, невесомая паутинка кружева. Как глупо! Как уродливо смотрелось кровавое пятно на этой пестрой материи!       Визг тормозов. Слепящие фары встречных машин.       «…завтра в область придет циклон. Температура воздуха плюс девять днем…»       Амина…       — Настя плакала день и ночь, а я даже встать с кровати не мог. Было повреждение позвоночника, я был временно парализован. А когда вернулся домой, на мне был младенец и дочь, которая отказывалась есть и не могла спать.       Дамир слушает молча, не произнося ни звука. Так даже лучше. Что он может мне сказать?       Уже через минут десять-пятнадцать мы у школы. А дальше все быстро — подписываю бумажку, что я забираю сына, беседую с классной руководительницей и наконец-то увожу Димку. Машина Дамира все еще под воротами, хотя я был почти уверен, что он давно уехал.       — Садитесь, я подвезу куда надо, — солнечно улыбается он, опуская стекло.       Димкины глаза округляются от удивления, он дергает меня за руку, видимо, спрашивая, кто это вообще такой, но я и сам не знаю. Да, уверен, сегодня будет достаточно вопросов, откуда у меня знакомые на таких тачках.       Мне стоило бы отказаться и вызвать такси, но вместо этого взвешенного и правильного решения я вместе с сыном забираюсь на заднее сиденье, не желая оставлять ребенка с незнакомой собакой.       Пес обнюхивает нас и машет хвостом. Ну, подружились и отлично, может, я не прав насчет того, что его поздно приручать.       — Кстати, блох мы ему в клинике вывели и проглистовали, так что собака полностью здорова, — сообщаю я, почесывая довольно скалящегося пса между ушами.       — Спасибо, — Дамир подмигивает, поймав мой взгляд в зеркале заднего вида. Так не честно. Он заставляет меня краснеть, тем самым признавая, что мне приятно его внимание. — Куда вас везти?       — В клинику, — смущенно откашлявшись, произношу я, глядя на часы. В общей сложности прошло только полчаса. Надеюсь, за это время никого не привезли.       Двигатель заурчал, машина плавно тронулась…       — Ну что, показывай боевые ранения, — поворачиваюсь я к сыну, забивая голову гораздо более важными вещами, чем собственные тоскливые воспоминания и отрицание глупых чувств.       Димка протягивает мне руку. Стерта ладонь, видимо, упал, немного повреждены костяшки, да и на щеке синяк.       — А у Сени кровь носом пошла! — гордо произносит он.       — Ты первый, что ли, бил?       — Нет, он толкнул меня в спину, а я ему с разворота! — с восторгом рассказывает о своих достижениях сын. Он может постоять за себя, и это чудесно. — А потом нас растащили старшеклассники.       Это хорошо. Если бы не растащили, Димка так легко бы не отделался.       — Ну теперь-то меня точно никто трогать не будет! — с нерушимой уверенностью заявляет он. Глазенки блестят, улыбка до ушей… что еще ребенку надо?       — Почему ты так думаешь?       — Ты че, па?! Ни у кого такой крутой тачки нет! — восклицает сын, едва ли не подпрыгивая на кожаном сиденье. — Даже у Толькиного отца не такая крутая. Они все-е видели, я знаю!       Внутри у меня все обрывается. Что подумают взрослые, когда узнают, что я приехал с каким-то пафосным мужиком на дорогой машине?       Нет, бред. Моя паранойя прогрессирует. Ну не подумают люди в нашей стране, что я нашел себе богатого «папика». В моем возрасте уже самому пора «папиком» становиться.       Хотя, уже семь лет я живу один и…       — Пап, ты чего? — Димка толкает меня в плечо и обеспокоенно заглядывает в глаза.       — Все хорошо, — вяло бормочу я, поймав взгляд Дамира в зеркале заднего вида. Он смотрит на меня серьезно, будто мысли читает, будто знает, о чем я думаю, но ведь… но ведь это невозможно. Неужели у меня все на лице написано?       Дамир паркуется у дверей клиники, и я лениво выбираюсь из салона. Собака пытается выпрыгнуть следом, но я ее удерживаю, почти что ногами запихивая обратно.       Обхожу машину, останавливаясь у водительской двери. Стекло ползет вниз…       — Спасибо за все, — вымученно улыбаюсь я, протягивая ему руку. — Очень выручил.       — Еще увидимся, — удерживая зрительный контакт непозволительно долго, обещает он без былого веселья в глазах.

***

      — Совсем не знаю, что с ней делать… — я устало подпираю голову рукой, уткнув глаза в янтарный коньяк в стакане. — Она становится неуправляемой.       Карина ставит на стол ароматный яблочный пирог и начинает деловито раскладывать кусочки по тарелкам.       — Попробуй объяснить ей, чем чреваты такие отношения, — со всей серьезностью произносит Стефан, принимая тарелку, протянутую женой, — даже если она в курсе, а она, скорее всего, в курсе, пусть знает, что и ты не дурак и все прекрасно понимаешь.       — Напрягает меня этот Сережа.       — Ну хочешь, мы Яна попросим, чтоб он проследил, — предлагает Карина, заправляя за ухо седую прядь. Руки ее сильно дрожат: болезнь прогрессирует, но она, кажется, совсем не унывает по этому поводу.       — О-о, нет, — машет руками Стефан. — Ты сына не знаешь, что ли? Он сначала бьет, а потом думает.       Я улыбаюсь краем губ, но не потому, что поведение Яна мне нравится, вовсе нет. Просто приятно знать, что совершенно чужой парень… да какой там парень, мужчина уже — двадцать пять лет, как-никак, не даст мою Настю в обиду.       — Он ей прямо как старший брат, — мягко произношу я. Все неловкости рядом с этой пожилой парой давно уже растворились. Они мои единственные настоящие друзья, я уверен.       Мы познакомились в тот самый день, когда умерла Амина. Они ехали в одной из безликих машин и, увидев автокатастрофу, остановились, чтобы помочь. Они вытаскивали нас из машины, отогревали в салоне рыдающую Настю. Я помню, как лежал парализованный на асфальте и смотрел на маленького польского мальчика, обнимающего мою дочь. Они плакали вдвоем, а взрослые пытались прикрыть мою умирающую жену, чтобы дети не видели этого ужаса.       И потом, в больнице, они присматривали за ней, пока я не мог ходить. И в дальнейшем тоже присматривали. Польская семья, эмигрировавшая всего за пару недель до аварии в Россию, заменила мне и родную семью, и друзей.       Я отодвигаю коньяк, чувствуя, как начинает туманиться голова. Незачем напиваться. Еще Димку домой вести.       — Дим, иди пирог есть! — зовет Стефан, чуть пододвигаясь на уголке, освобождая моему сыну его любимое место за столом.       Затопали маленькие ножки по ламинату, и счастливый ребенок на всех парах запрыгивает на диванчик и тут же принимается рассказывать, какую он там построил трассу — играть в старые, металлические машинки, принадлежавшие еще Яну, он любит больше всего.       — Тетя Карина, а правда, что у вас был ГАЗ-3102? Ян говорил, что был!       Женщина только смеется, потрепав его по темным волосам.       — Да, мы взяли его в девяностых. И он был не на ходу первое время. Стефан сам его чинил.       Во взгляде Димки заискрились восторг и уважение, и он с деловым видом начинает рассказывать все, что знает об этой машине. Да, его не остановить, когда он входит в раж.       — Возьми кусочек пирога Настюшке, — когда мы уже собирались уходить, предлагает Карина.       Я только головой качаю.       — Она не будет. За фигурой следит.       — Куда ей следить! И так худая как палка! — возмущенно бормочет Стефан.       Но пирог мне все-таки вручают — для Димки.       Уж этот сладкоежка точно за фигурой следить не будет. Да ему и не надо — носится как угорелый.       Мы шли домой, вдыхая морозный воздух, а я впервые за эту неделю дышал полной грудью. Дамир больше не появлялся, и я почти уверен, что он забил. Ну, правда, зачем ему я, с двумя детьми и кучей проблем?       Он молодой красивый мужик и, даже если гей, — разве сейчас это помеха?       Все-таки хорошо, что все кончилось именно так. Еще чуть-чуть, и я бы не выдержал и сам куда-нибудь его потащил. Просто удовлетворить потребности организма и больше никогда не видеться.       — Пап, это же та машина, — Димка тычет пальцем в припаркованный у подъезда знакомый джип, а у меня сердце начинает отстукивать безудержный ритм какого-то ритуального танца в африканском племени каннибалов.       Захотелось тут же развернуться и уйти, спрятаться за ближайшим деревом, прикинуться кустом сирени, или, например, сыграть с Димкой в ниндзя и бесшумной тенью скользнуть в подъезд.       Вот блин! Накаркал!       Но настоящие мужчины не бегут от проблем. Настоящие мужчины ведь могут держать свой член в штанах. Взрослые мужчины ведь ставят семью на первое место, а свои "хотелки" — на последнее. Я все правильно понимаю?       Поэтому я делаю глубокий вдох и шагаю вперед, останавливаясь в нескольких метрах от слишком дорогого и агрессивного джипа для нашего двора. Ну никак этот монстр не вписывается в серую однообразную картинку до омерзения занудного спального района.       Дверь немедленно распахивается, и Дамир, как всегда великолепный, выбирается из протопленного салона. Ветровка, джинсы, белые кеды — сейчас он выглядит моложе своих лет.       — Добрый вечер, — вежливо здороваюсь я, крепче сжимая ладонь сына.       Димка вскидывает на меня удивленные глазенки, но ничего не говорит.       — Добрый. Мы не могли бы поговорить? — без тени улыбки спрашивает он, не делая попыток приблизиться. Отлично. Теперь без шуток. Все предельно серьезно.       Я поднимаю глаза вверх, на окна своей квартиры. Свет на кухне горит, а значит, Настя дома и не спит. Оке-ей, сбегать от проблем всё еще не по-мужски, так что…       — Только сына домой отведу и спущусь, — обещаю я, мысленно прокручивая, что именно он от меня хочет. Нет, предположение есть и вполне конкретное, но по существу…       Дамир кивает и прислоняется к дверце автомобиля, достав пачку сигарет.       Прицельный взгляд темных глаз провожает меня до самого подъезда, и я всеми силами стараюсь не спешить, не показать, как не терпится уже отвести ребенка домой, дать указания Насте и спуститься вниз, чтобы… чтобы что?       Чтобы побыть с ним наедине. Да, просто побыть рядом. Поговорить, вдыхая аромат дорогого мужского парфюма и табака, возможно пофлиртовать немного, конечно же, в пределах разумного.       Близость сильного мужчины рвет крышу, а осознание, что этот сильный мужчина наверняка заинтересован во мне, что он смотрит и ему нравится то, что он видит, что он... хочет меня, опьяняет не хуже алкоголя.       Это, скорее всего, тот случай, когда уместно сказать «природа берет свое». Да, я хотел с ним секса. Нет, я хотел с ним потрахаться. Так, чтобы до неба в алмазах, чтобы всю ночь из кровати не вылезать, чтобы потом неделю сидеть не мог, чтобы хватило на год, два, на всю, блять, жизнь!       Останавливаюсь возле зеркала и поспешно провожу руками по волосам, пытаясь привести их в нормальный вид. Коньяк почти выветрился из головы, оставляя блаженную легкость и ясность разума. Да, можно было бы переодеться, но…       К черту все! Мы просто поговорим.       Дома остаются дети, которым, между прочим, завтра в школу, а мне, что не менее важно, завтра на работу.       Пусть только попробует задурить мне мозги!       Настя смотрит на меня подозрительно, но ничего не спрашивает — уже хорошо. Она прямолинейная, юлить не стала бы. Я делаю максимально равнодушное выражение лица и выхожу на лестничную площадку. Вдох, выдох…       Дамир как раз докуривает сигарету (или это уже вторая?), клацая в своем смартфоне, но как только я подхожу ближе, поспешно прячет телефон в карман и выкидывает окурок в урну.       — Прокатимся? — напряженно улыбается он, распахивая дверь своего пафосного джипа.       Я замер, не решаясь принять приглашение. С одной стороны — не могу же я теперь сбежать, трусливо поджав хвост, и с другой стороны…       — Брось, на улице холодно, — настойчиво произносит мужчина, и, да, я сдаюсь. Забираюсь в салон, погружаясь в атмосферу покоя, уюта и, самое главное, тепла. На улице действительно сильно похолодало. Замечаю то, что не замечал ранее — обивка уже не новая, а на приборной доске явно видны следы от фломастеров. Раньше это была семейная машина, несомненно.       — Пристегнись, — командует он, усаживаясь рядом.       Этот повелительный тон мне не очень нравится: нервозность дает о себе знать.       — Я тебе не ребенок.       — Да я как бы заметил, — сдержанно отвечает он, заводя двигатель.       Может, я действительно перегибаю палку? Он водитель и он отвечает за мою жизнь, а я, придурок такой, отвечаю за жизни своих детей.       Мне захотелось залепить себе крепкую пощечину в тот же момент. Ах, Саша, значит мы не курим, потому что вредно и плохой пример, а не пристегиваемся, чтобы поскорее закончить эту жизнь и сбагрить детей долбанутой матери Амины, их бабке, которая только и ждет твоей смерти?       Поспешно пристегнулся, надеясь, что в темноте салона не видно моего смущенного лица. Что это я, ну правда?..       Дамир плавно выруливает с парковки, но на полупустых улицах начинает давить на газ. Город, сияющий огнями, с сумасшедшей скоростью проносится мимо, сливаясь в одно сплошное пятно. Куда мы едем?       Я не начинаю разговор первым — он позвал, пусть сам и объясняется. Разве я не прав? Но Дамир молчал, и музыка, погружающая меня в приятную негу, заставляла забыть обо всем, расслабляя и разрушая противную пленку быта и рутины, прилипшую ко мне подобно тлеющей синтетической тряпке, что не отодрать просто так.       Мужчина сворачивает с дороги на выезд к реке и медленно едет вперед, прямо к съезду на берег. Пляжем это назвать нельзя, скорее место для шашлыков на обрыве. Я приходил сюда с детьми летом.       — Не против? — заглушая двигатель, спрашивает Дамир. — Я никогда не был здесь.       Мне оставалось только удивляться.       — Правда? Это очень популярное место.       — Времени не было.       Я делаю глубокий вдох и произношу то, что должен был сказать, хотя и не планировал начинать первым.       — Зачем ты меня сюда привез?       Дамир только улыбается своей фирменной улыбочкой и закусывает костяшки пальцев, откидываясь на сиденье. Смотрит как на дурачка, честное слово!       — Чтоб расставить всё на свои места. Брось, Саш, я же не слепой.       Я почувствовал, что буквально прикипел к креслу, не имея возможности пошевелиться. Ну, а чего я еще ожидал? Этого ожидал.       — Что ты имеешь в виду?       — Ты гей. И ты мне понравился. Вижу, я тебе тоже, иначе ты бы никогда не сел в мою машину и не поехал со мной черт знает куда.       Я кинул беглый взгляд на мир вокруг и понял, что в такое время суток здесь никогда не бывает людей. Вот и все, Сашенька, приехали. Говоришь себе каждый день, повторяешь, что дети на первом месте, что нужно быть осторожным, а тебя сейчас прямо здесь, на заднем сиденье, как шлюху…. И в реку! А он отмажется, конечно же отмажется. Что значат слова двух несовершеннолетних детей против денежного кошелька? А даже если не в реку, то…       — Эй, эй! — Дамир вдруг наклоняется ко мне и вскидывает руки, уже без улыбки произнеся: — Мы приехали просто поговорить! Хочешь, прямо сейчас уедем отсюда в город? На площадь, например? Выпьем чего-нибудь горячего?       Я не в силах отвечать связно. Парализующий страх медленно отступает, но все еще не знаю, как себя вести дальше. С ним.       — Я не гей… — вымученно улыбаюсь я. Получается жалко. И испуганно.       — Конечно же ты не гей, просто стоит у тебя на меня, как же, — ухмыляется мужчина, кладя руки на руль. — Мелочи ведь.       — У меня давно не было женщины.       — Саш, я тебе не мальчик какой-то. Не пытайся обмануть. Объясни, почему нет.       Он выглядит спокойным, но как он воспримет отказ? Вдруг он…       — У меня двое детей, и моя теща спит и видит, чтоб забрать их у меня. Она на меня писала в полицию и то, что я педофил, и то, что я наркоман, и то, что я алкоголик. Придумывала все, что только можно было придумать. Первое время меня проверяли, а потом забили. Но если я дам ей реальный повод… она заберет их у меня.       Дамир долго не отвечает, буравя взглядом водную гладь. Думал, но что тут думать? Есть вещи, которые нельзя изменить.       — Саш, ты еще помнишь, что ты молодой мужчина, а не курица-наседка?       Я не знаю, что ему сказать на это. Ну, так сложились обстоятельства, что я должен играть роль матери и отца в одном лице. Так получилось, в конце концов, по моей вине. По моей вине погибла Амина.       — А женщины?.. — спрашивает он, хотя знает ответ.       Я кидаю на него беглый взгляд. Сидит, смотрит в одну точку. Что уж тут скрывать? Руки безвольно опускаются, я откидываюсь на кресло, физически ощущая, как с каждым словом что-то внутри меня рвется. Потому что правда всегда неприглядна и больно бьет.       — Ладно… — слова даются непросто. Я выдавливаю их как остатки зубной пасты из тюбика. — Я пассив, и, да, я гей. Женщины… это чувствуют.       Дамир криво улыбается, бьет руками по рулю и заводит двигатель.       — Я понял. Отвезу тебя домой.       Мне хочется удавиться, но я только прикрываю глаза, пытаясь справиться с эмоциями. Он не настаивает, и это немного сбивает с толку. Я был готов уже спорить и убеждать, в первую очередь себя, но нет, как оказалось, он и сам все прекрасно понимает. А вот я не понимаю. Я нихрена не понимаю.       К моему дому мы едем в полном молчании. Нет, наверное, необходимости говорить что-то, ведь все и так понятно.       Не знаю, какой черт дернул меня за язык, но когда машина притормозила у подъезда, я произнес быстро и тихо, будто боясь, что меня услышат. Слова генерируются сами, будто мозг вовсе не участвует в их создании. Просто как-то получилось так, что я выпалил:       — То, что ты приезжаешь за мной, уже выглядит подозрительно. Но если бы мы могли встретиться в другом месте…       Дамир смотрит на меня долгие пять секунд, а потом расплывается в уже так хорошо знакомой мне самоуверенной улыбочке, склоняя голову к плечу.       Ладно, можно хотя бы попробовать, почему нет? Лишь бы никто не просек!       — Когда и где?       — Гостиница?       — Может, лучше у меня?       Я вижу, с какой силой он сжимает руль, а у меня и самого уже внутри все в узел скручивается от желания.       — Идет, — без раздумья соглашаюсь я. — Я свободен после работы в любой день.       — Завтра?       — Завтра. Диктуй адрес.       Странно, я почти не чувствую себя блядским предателем.