Не нуждаясь в ответном чувстве

POV Саша

      — Она соврала под присягой.       Я отталкиваю так и не тронутый кофе, признаваясь наконец себе, что не хочу и не буду его пить, и барабаню пальцами по столу, пытаясь куда-то деть скопившееся нервное напряжение.       — Что она сделала? — красивый молодой мужчина наклоняется ближе, складывая руки в замок, но я не могу заставить себя посмотреть ему в глаза. — Она… она вообще понимала, какие последствия могут быть?       Впиваюсь взглядом в виднеющийся за окном бампер припаркованного у кафе джипа Дамира, улавливаю клубящийся сигаретный дымок, и кажется, что я даже могу почувствовать его отсюда, но, конечно же, это невозможно. Наверное, я сам просто пропитался дымом его сигарет, дорогим парфюмом, кожаным салоном автомобиля, шампунем. Я пропитался головокружительным запахом Дамира, и, как бы далеко от меня он не находился, он рядом. Я ощущаю его присутствие, прикосновение пальцев, дыхание, поцелуи…       — Она сказала, что все продумала, но думаю, что сделала она это не ради меня, а ради тебя. Посадить может и не посадили бы, но вот с работы точно выперли бы.       Сергей шумно выдыхает, пряча лицо в ладонях, переживая то, с чем не так давно смирился я сам.       — Тебя могут пригласить в суд в качестве свидетеля, и, если это случится…       — Мне тоже придется соврать, — заканчивает за меня мужчина, качая головой. — Да, я понял.       — Кто еще знает о ваших отношениях?       Говорить об этом все еще странно, пусть даже мы уже почти час обсуждаем их с Настей так называемую связь.       Ну и уродом же я себя чувствовал, когда заставлял Сергея поклясться, что он не тронет мою дочь до ее восемнадцатилетия, тем самым одобряя их «отношения», принимая то, что он позволил себе пойти у нее на поводу и начать с ней встречаться, когда ей было, подумать только, пятнадцать лет!       — Таня знает, и ее парень Данил тоже.       — Это…       — Ее одноклассники, да.       Не могу скрыть презрение во взгляде, поэтому поспешно опускаю глаза вниз, потому что это уже слишком. Они все заигрались во взрослую жизнь, а Сергей бессовестно потакает их подростковым фантазиям.       Но что сделано, то сделано. Сейчас главное вернуть Настю домой.       — И последний вопрос, — я наклоняюсь над столом и понижаю голос до доверительного шепота. — О чем вы говорили, когда она позвонила тебе из зала суда? Меня не интересуют всякие милости, я просто хочу знать, говорила ли она тебе, что ей там плохо или, может, что-то про брата? Я волнуюсь, а она часто умалчивает, не желая расстраивать.       Сергей понимающе улыбается, склоняя голову к плечу.       — Нет, ничего такого. Сказала, что Дима очень скучает. Но я не понимаю, почему бабушка не разрешает ей пользоваться телефоном.       Я только киваю, отрешенно глядя в окно. Тяжелые грозовые тучи тянулись с востока и вот-вот готовы были разразиться нешуточным ливнем.       Предвкушая теплоту салона автомобиля Дамира, а еще ласковый взгляд и то, что будет после, скомкано прощаюсь, выскакиваю на улицу, оставляя немаленькую сдачу за кофе в качестве чаевых, и быстрым шагом направляюсь к подчеркнуто агрессивному джипу.       — Ну, как все прошло?       Дамир не позволяет себе поцеловать меня, он даже не смотрит, без улыбки пялясь вперед, выруливая с парковки.       — Все так, как я и предполагал, — не могу оторваться от созерцания его профиля, будто высеченного из мрамора. Мысли путаются, переплетая воедино размытые воспоминания о едва ли закончившемся разговоре с Сергеем и фантазии о вечере, который проведу с Дамиром.       — Ко мне?       Кидает на меня первый за весь день прицельный взгляд, и я с такой силой кусаю собственную губу, что нечаянно прокусываю ее. Касаюсь ранки языком, пытаясь утихомирить боль.       Подожди, будет еще боль. Будет, обязательно.       Я хочу.       — К тебе.       Голос мой хрипит от электрическими разрядами пронзившего все тело возбуждения. В паху тяжелеет, и уже почти не стыдно вспоминать, какой шлюхой я был раньше. Уже не стыдно за то, что я так люблю грубый секс, что не могу думать ни о чем другом, пока не получу желаемое.       Уже не стыдно признавать, что я гребанный мазохист.       — Саша, не смотри так на меня, я сейчас впечатаюсь в кого-нибудь, — сквозь плотно сжатые зубы просит Дамир, в последний момент чудом успев затормозить и не врезаться в остановившийся на светофоре крузак.       Отворачиваюсь, принимаясь изучать пролетающие мимо безликие многоэтажки.       Пропускаю тот момент, когда мы паркуемся на подземной стоянке, поднимаемся на лифте на нужный этаж, не касаясь друг друга, спокойно проходим в квартиру, разуваемся…       Не помню даже, как сам полез целоваться, включаюсь только оказавшись в кольце сильных рук Дамира, прижимаясь губами к требовательным губам, прогибаясь, покорный его власти.       Грубые пальцы с нездоровой жестокостью тянут за волосы, заставляя откинуть голову назад, а потом зубы подцепляют тонкую кожицу на шее, перекатывая, зализывая языком, сжимая.       Падаем на кровать, и мне чертовски нравится ощущать вес его тела на себе и хочется сильнее, грубее, больнее, но он не позволяет себе дать мне больше, чем я того заслуживаю, хочу и могу выдержать.       Пусть он до конца не осознает, насколько ловко манипулирует мной, не осознает масштабов своей власти, но он чувствует меня на ментальном уровне, улавливая вибрации и малейшие колебания в настроении и эмоциях. Он будто создан для меня, а я будто создан для него, как бы слюняво это не звучало.       — Мой… — рычит он, стягивая мешающиеся шмотки. Мне хорошо и немного страшно, но именно этот страх подогревает, подстегивает возбуждение, свернувшееся плотным комком где-то внизу живота. — Скажи мне, чего ты хочешь?       Вопрос загоняет в тупик, потому что я всегда хочу того же, чего хочет и он. Но тогда почему…       — Дамир, пожалуйста, трахни меня.       Пожалуйста, не спрашивай, а делай.       Рука ложится на шею, перекрывая дыхание.       Я закрываю глаза, прислушиваясь к своему бьющемуся в панике сердцу. Секунда. Две. Пять. Десять.       Это дольше, чем обычно.       Инстинктивно хватаюсь за его руку, пытаясь отцепить пальцы от себя, но он только сильнее сдавливает.       В уголках глаз скапливаются слезы, и я пытаюсь сфокусироваться на его лице, но мир расплывается, концентрируясь лишь на разрывающей легкие боли и желании просто сделать вдох.       — Чего ты хочешь?.. — шипит он, склоняясь ближе.       «Хватит!» — хочется заорать, но я не могу выдавить из себя связные слова.       — В прошлый раз ты навредил себе.       Он зол. Он чертовски зол.       — Хочешь наказывать себя сексом, я в этом участвовать не стану!       Это правда, правда, правда. После суда я…       — Саша, ты придурок!       Царапаю ногтями его руку, и он наконец-то отпускает меня, позволяя вдохнуть самый вкусный, самый сладкий кислород на свете.       Отталкиваю его от себя, кашляю, переворачиваясь на бок. Откатываюсь в сторону, не особо контролируя свои действия, почему-то желая забиться в угол и обижено скалить зубы на все попытки приблизиться.       Ведь все должно было быть не так.       Воздух со свистом проникает в легкие, но Дамир не дает мне времени оклематься. Хватает за плечи, снова подминает под себя и снова сжимает горло.       Тело, управляемое пережитым ужасом и инстинктом самосохранения, реагирует мгновенно, начиная отбиваться, а я будто со стороны наблюдаю за этим и не могу вмешаться, став заложником в собственном кожаном мешке.       — Посмотри на меня!       Дамир до боли сжимает пальцами мою челюсть, приближает лицо к моему лицу, и я, хоть убейте, но не понимаю, почему он так раздражен.       Все ведь было отлично…       Смотрю ему в глаза, прекратив бессмысленную возню. Он не давит на шею, не перекрывает воздух, только властно удерживает на месте, будто все так и должно быть.       — Хочешь секса?       Уже не очень, но буквально минут пять назад хотел. Очень.       Убирает руки от лица и рывком стягивает мое белье. Член все еще твердый, но возбуждение стремительно спадает.       Не разрывая зрительного контакта, ведет пальцами по бедру от колена к паху, игнорирует член и яйца, касается ягодиц, посылая дрожь по всему телу…       Протискивается пальцем в колечко истерзанных по моей же вине мышц…       Я не могу сдержать крика, потому что ощущается это так, будто в меня нож засунули и провернули.       Боль полыхнула ослепительной вспышкой, и я выгнулся на кровати, хватаясь руками за покатые плечи, пытаясь то ли отползти, то ли оттолкнуть.       Возбуждение испаряется, как капнувшая на раскаленную сковородку вода, оставляя после себя только выжигающий ужас от осознания, что я действительно забыл обо всем, поддаваясь своему неуемному блядству. Опять.       — Ну все, хватит, не плачь…       Дамир стирает соленые дорожки слез с моих щек, точно так же, как делал буквально утром, перед встречей с Сергеем, когда все это и случилось. Когда я, слетев с катушек после длительного воздержания, без подготовки и растяжки насадился на его член, впервые в жизни так тупо и болезненно порвавшись.       — Извини, — шепчет он, прижимаясь губами к моим губам. — Я не должен был злиться на тебя. Но ты будто намеренно пытаешься навредить себе.       Он все говорит и говорит что-то правильное и разумное, а я уплываю на волнах этого мягкого бархатного голоса, расслабляясь в сильных и нежных руках.       — Я понимаю, на тебя многое свалилось, многое пришлось пережить, но ты не должен калечить себя, — переворачивает на спину, целует щеки, от чего я невольно улыбаюсь, подставляя лицо под поцелуи. — И я больше не буду идти у тебя на поводу, понял?       Киваю, вслушиваясь в слова. Почему-то кажется, то, что он говорит — это очень важно.       — Я готов дать тебе столько удовольствия, сколько ты захочешь, слышишь меня? Удовольствия.       Опускается поцелуями ниже, раздвигая сведенные колени в стороны, почти ложится между моих разведенных ног.       Ведет языком по вялому члену вниз, вверх, а меня накрывает пуховое одеяло благодарности за неторопливую ласку, так непохожую на все, что обычно между нами происходит.

***

      — Прошу всех встать. Суд оглашает решение, принятое по делу…       Я гипнотизирую взглядом шариковую ручку, лежащую на столе, с жадностью вслушиваясь в слова, которые наконец-то поставят точку в этом затянутом до предела судебном разбирательстве.       Марк спокоен, он на все сто процентов уверен в нашей победе, а я… а я спокоен только потому, что кожей чувствую нацеленный на меня взгляд Дамира, ощущаю его притягательный запах и ту неоспоримую власть, которую он имеет над моей душой. Если он говорит, что все будет хорошо, значит, все будет хорошо.       — …решает отклонить иск о лишении родительских прав ответчика в отношении несовершеннолетних детей…       Марк подхватывает меня под руку, когда я едва ли не падаю под свалившимся с плеч грузом нависшей угрозы.       — Эй, тише, — шепчет он, ударив ладонью между лопатками. — Мы победили.       Судья говорит что-то еще, спрашивает, все ли мне ясно, а я послушно киваю, надеясь, что Марк мне перескажет и объяснит всё, что я в своей неконтролируемой радости пропустил мимо ушей.       — Водички попей.       Мне в руки суют стакан минералки, и я делаю большой глоток, едва не захлебнувшись. Накатывают воспоминания, как на том злосчастном суде, когда мне дали второй шанс, я вдруг осознал, что это не шутки. Что детей на самом деле могут просто отнять у меня, что я не увижу, как они взрослеют, не буду участвовать в воспитании.       За эти два месяца, как мне казалось, я пропустил огромный кусок их жизни. Подумать только, как я мог без Настиной сонной мордашки, каждое утро выпивая чашку кофе в одиночестве? Как я мог без Димкиных несанкционированных митингов против каши и супа?       Они ведь эти два месяца думали о чём-то, чем не могли поделиться со мной, делали что-то, чего не могли показать. Уверен, сын построил самую шикарную трассу из книжек и старых кассет, а Настя написала очередной фанфик, но я не знал об этом, не видел этого.       Радость и тоска вопили наперебой, и я хотел закрыть уши руками, будто это могло заглушить их бесконечную трескотню.       — Идем, дети ждут, — ласково улыбается Дамир, положив руку мне на плечо. Я поднимаю глаза на него и правда не могу поверить, что он все еще здесь.       Как полоумный бреду куда-то, не видя перед собой ничего, не разбирая дороги. Вижу лица Карины и Стефана, которые сегодня тоже свидетельствовали, хочу поблагодарить их, но мне откровенно херово, душно, это… это давление.       — Эй, Сань, — Дамир заставляет сесть на скамейку. Кто-то кричит, но я не могу разобрать слова из-за шума в ушах.       А потом пропадаю из реальности на какое-то время, будто в сон проваливаюсь.       Первое, что замечаю, едва придя в сознание, это раскалывающую мозг головную боль.       — Тише, лежите, — кто-то надавливает на плечи, заставляя оставаться на месте, но этот кто-то — не знаком мне.       Открываю глаза с опаской, потому что свет в помещении кажется слишком ярким.       — Ч-что? Где мои дети, где Дамир… — поворачиваю голову в сторону, натыкаясь взглядом на стеклянный шкафчик.       — Это медпункт, — мягко сообщает полная женщина в белом халате, подтаскивая к кушетке стул. Достает прибор для измерения давления. — Видимо, Вы перенервничали. Ваш адвокат попросил сказать, чтобы Вы не переживали и оставались здесь до тех пор, пока они не вернутся.       — Где дети? — настойчиво повторяю я, слушая противный писк прибора. — Я в порядке, дайте телефон…       Медсестра будто и не слышит мой вопрос, подслеповато щурится, всматриваясь в цифры.       — Где…       — Я передаю Вам то, что меня попросили передать, — строго обрывает она, а потом убирает измеритель. — Да, давление все еще низкое, но уже нормализуется. Вы принимаете какие-то препараты?..       Она занудно выпытывает у меня информацию о моем самочувствии с такой настырностью, что я почти уверен, что ей дали на карман.       На очередном вопросе в дверь коротко стучат и тут же открывают, и я выдыхаю от облегчения, увидев встревоженное лицо Дамира.       Спустя пять минут мы уже вполне бодрым шагом направляемся к машине.       — Детей я отвез домой, закинул Марка в аэропорт…       — Что? В аэропорт?! Я даже не попрощался с ним, не поблагодарил… — разочарованно бурчу, заглядывая в бесстрастные глаза. — Неудобно как-то получилось.       Теплая рука ложится на мое плечо и чуть сжимает в молчаливом знаке поддержки.       — Позвонишь ему по телефону, — улыбается Дамир, распахнув для меня дверь автомобиля. — Я буду вынужден уехать на недельку в командировку. Справишься сам?..

***

      Его недельная командировка затягивается на месяц. Целый месяц, который на самом деле проносится для меня как один день. Может, это и хорошо, ведь я могу посвящать все свободное от работы время детям и даже свозить их на море на пару дней, с лихвой компенсируя потерянное время каникул.       Мне хочется купить Димке все игрушки мира, позволить Насте гулять, сколько ей захочется, но мы все должны быть осторожны, заново привыкая друг к другу. Особенно осторожно нужно отвечать на вопросы сына о Дамире.       — Пап, это правда, что вы «пара»?       — Пап, а ты выйдешь за него замуж?       — Пап, а могу я в школе рассказать о том, что ты гей?       Вопросы сыпятся на меня внезапно и в самых неожиданных ситуациях, и, если сперва меня едва ли не подкидывало, то вскоре я научился справляться с этим и даже не ронять предметы, которые держу в такие моменты в руках.       — Можно я пойду с Сережей погулять? — еще один вопрос, на который я совершенно точно не знаю, как ответить правильно.       Да, ведь я сам дал добро.       Нет, ведь Наиля Акифовна все еще в городе и запросто может шпионить, чтобы вновь заняться своим любимым делом — подавать иски в суды.       Однако, теперь она, кажется, успокоится, ведь, как оказалось, судья запретил мне препятствовать встречам бабушки с внуками, и отныне я был обязан всячески способствовать их общению.       Наилю Акифовну это вроде даже устроило. Если я не ошибаюсь, то Настя говорила что-то про «зарыть топор войны».       Дети и работа в клинике занимают все мое время, но мыслями я все равно возвращаюсь к Дамиру, пусть даже он звонит мне каждый день, спрашивая о детях, рассказывая о рабочих моментах, связанных с открытием нового филиала, фантазируя о том, что он сделает со мной при встрече…       — Настя, кидай в стирку постельное белье и плед, я планирую загрузить машинку! — выглядывая в коридор, кричу я ей, но ответа не слышу. — Эй, дочка?       Отталкиваю ногой пакет стирального порошка и, переступая через отсортированные по цветам вещи, иду на поиски.       Ладно, я бы понял, если бы на всю громкость орали ее корейцы, но ведь…       — Ой! — невольно выдыхаю, натыкаясь взглядом на улыбающегося Дамира. Замечаю за его спиной хитрую мордочку Насти. — Ну, черт, я не знал, что ты…       — Привет, — бесстыдно притягивает меня к себе и целует, погружая в водоворот медленно подползающего осознания, и я просто не могу сопротивляться, контролируя только пламенность поцелуя, чтобы она не дай бог не перевалила за грань недопустимого. — Я скучал. Очень, очень, очень.       Утыкается носом мне в шею, вдыхая, а я жмурюсь, прогибаюсь, прильнув грудью к его груди, стараясь не думать, как глупо сейчас выгляжу в растянутых спортивных штанах, заляпанной Димкиной гуашью некогда белой футболке и с подколотыми Настиным крабиком волосами.       Просто как домохозяйка какая-то.       — Эй-эй, — шепчет дочка, насильно разлепляя нас. — Димка идет.       Отстраняюсь и поспешно снимаю крабик с головы, рассыпая кудряшки по плечам. Даю себе очередное обещание все-таки пойти в парикмахерскую.       — Здрасте, — Димка выглядывает из комнаты, с неподдельным интересом, что не удивительно, после всего, что он узнал, поглядывая на Дамира.       — Привет.       Мне немного неловко за мой внешний вид, кучу грязного белья, которое я планировал постирать, кастрюлю супа, что варится на плите, и смятение, которое все сложнее скрывать, поэтому я просто стою как дурачок, не знаю, куда деть руки и что говорить. Но дочка как всегда приходит на помощь.       — Эм, я тут подумала, — она наматывает прядь волос на палец, смотрит на Димку заговорщицки, и вдруг выдает то, от чего я краснею и хочу провалиться сквозь землю: — В киношке сейчас идет крутой мультик, да и погода отличная. Мы бы могли пригласить Алису и вместе сходить на него, а потом поесть пиццу на фудкорте и, например, прогуляться на набережную, а вы…       — Да, — Дамир поднимает вверх большой палец и подмигивает ей, а потом невозмутимо добавляет, пока я сгораю от стыда: — Если папа, конечно, не против.       — Ну-у… — я обхватываю себя руками за плечи, пытаясь скрыть нервную дрожь, и через силу улыбаюсь. — Конечно, только будь осторожна и не спускай с брата глаз.       Настя коротко чмокает меня в щеку, и под Димкины радостные вопли они убегают собираться.       — Ты знал, что твоя дочь просто прелесть? — шепчет Дамир, осторожно обнимая меня за талию, будто боится, что я оттолкну. От его мурчащего голоса в паху привычно тяжелеет, а в висках бьется непреодолимое желание прижаться к нему всем телом, подставить горло под укусы, губы под поцелуи. Просто отдаться, прогнуться, покорным его воле. — Ты такой домашний, такой уютный, — ведет губами по шее, касается мочки уха, а меня буквально пронзает острый шип возбуждения. — Знаешь, как давно я мечтал трахнуть тебя на твоей собственной кровати, чтобы потом, засыпая, ты вспоминал обо мне и краснел, как девица. Чтобы все соседи слышали твои крики, чтобы тебе потом было стыдно им в глаза смотреть...       Грубо сжимает волосы в кулаке, заставляя запрокинуть голову, и целует выглядывающие из-под ворота футболки ключицы.       Мне кажется, я умру от разрыва сердца, если он прямо сейчас не…       — Ну, мы готовы!       Отталкивает меня буквально за долю секунды до того, как Настя появляется в коридоре.       Отворачиваюсь, делая вид, что ищу что-то на полочке, а сам тайком пытаюсь восстановить сбившееся дыхание и скрыть внезапно образовавшийся стояк. Чем бы… О, просто прекрасно!       Снимаю с вешалки ветровки, которые давно планировал кинуть в стирку. Самое время.       — Я написала Алисе, она сказала, что уже тоже выезжает… — щебечет Настя как ни в чем не бывало, шнуруя кроссовки. — Димка, надень кепку, а то получишь тепловой удар!       — Но я не хочу кепку! — бухтит мелкий, но послушно выполняет ее просьбу.       Так, мне нужно дать им деньги. Деньги… где же мой кошелек?       Господи, вспомнить бы еще как дышать, а то в башке моей только влажные фантазии обитают.       Плотнее прижав к груди ветровки, достаю из кармана брошенного на пол рюкзака кошелек, выуживаю оттуда несколько купюр. Не считаю, отдавая всё Насте, на секунду взглянув в ее смеющиеся понимающие глаза.       Боже, она ведь все знает. Она ведь знает, чем мы с Дамиром планируем заняться, едва ли дверь за ними захлопнется. Она ведь сама была инициатором этого всего и вот теперь…       — Хорошо вам погулять, — беззаботно улыбается Дамир, глядя им вслед, и выглядит в этот момент как примерный семьянин из рекламы йогурта, и я даже готов поверить, что мы сейчас пойдем на кухню, заварим чай, достанем печенье и мило побеседуем о домашних хлопотах, будто в какой-то американской конфетной мелодраме семидесятых.       Но эта маска добропорядочности слетает с него в ту же секунду, как захлопывается дверь, отрезая нас от всего мира, и из легких вышибает дух, с такой силой он прижимает меня к стене всем своим весом       Перед глазами темнеет от удара, а когда он хватает за волосы и грубо раздвигает мои ноги коленом, давит, одним резким движением отшвыривает в сторону куртки, которыми я прикрывался, то и вовсе не сдержавшись, я жалобно скулю, как собака, которой наступили на хвост.       — Мой, — шипит он, утыкаясь носом мне в волосы. Вдыхает, по-звериному принюхиваясь, давит до боли, до настоящей, выжигающей боли. — Слышишь? Только мой.       Пытаюсь обнять его в ответ, но он не позволяет этого сделать, перехватывая руку, прижимая ее к стене, будто даже такое простое действие ставит под сомнение его авторитет, подрывая тотальный контроль. Он хочет безраздельно властвовать, сковав меня цепями навязанной заботы и жестких неписаных правил, погружая в омут насильственного удовольствия, и я… наверное, признаю господство над своими телом и душой, расслабляюсь в его руках, позволяя вести, и направлять.       — Мне самому страшно от того, как сильно я хочу тебя… — тихо-тихо, на грани слышимости шепчет он, заставляя взглянуть себе в глаза. В глубине черных зрачков я вижу свое отражение, а еще близкое безумие, поглощающее нас. Я готов подписаться под каждым его словом, готов ответить тем же, но горло будто кто-то сжимает пальцами. — Даже если ты захочешь уйти… Саша, я не отпущу тебя. Никогда не отпущу, понял?       Меня совсем немного обижает, что его не интересует в этом вопросе мое мнение, и очень сильно обижает, что он думает, будто я не чувствую того же.       Это что-то на совсем другом уровне, это что-то далекое от потрепанных физических оболочек, физиологии и химии, о которой так много пишут в книжках и говорят в школах, это что-то за гранью понимания. Что-то, с чем я не могу справиться, от чего не могу отказаться даже под страхом смерти.       — Пожалуйста… — шепчу, прикрывая глаза, пытаясь, наверное, приостановить его, позорно сбежать, пряча в лохмотья обнаженную до предела душу, потому что все это слишком. Потому что это обязательно оставит отпечаток на всю жизнь, потому что я до истерики испуган собственной смелостью, прогибаясь под этого человека, способного сломать меня с той же игривой легкостью, с которой медведь ломает человека поперек хребта одним ударом лапы.       Но я обматываю пуповиной собственную трусливую натуру и убиваю этот гнилой плод в зачатке, потому что давно уже все решил. Решил в тот самый момент, когда впервые встретился взглядом с усталыми глазами цвета грозового неба и пропал.