Не нуждаясь в ответном чувстве

      — Как ты узнал? — спустя почти полчаса гнетущего молчания наконец-то спрашивает Сашка.       Я замираю, прекращая барабанить пальцами по клавишам ноутбука.       — Что?       — Как ты узнал, что у меня проблемы?       Убираю ноут на столик и встаю на ноги, разминаю затекшие плечи. Все тело гудит от усталости и второй подряд бессонной ночи, под глаза будто кто-то насыпал битого стекла, а мозг уже не варит, но я просто не могу позволить себе уехать или вырубиться и оставить его один на один с пожирающими мыслями.       Присаживаюсь рядом на диван, обнимаю, как маленького притягивая к себе, искренне желая подарить хоть крупицу так необходимого тепла.       — Я же говорил, что Сергей позвонил.       — Да, точно, вспомнил… — Сашка утыкается носом мне в шею и неровно выдыхает, обнимает поперек груди. Молчит так долго, что я чувствую, как невольно начинаю засыпать. Уютный приглушенный свет торшера меркнет, мышцы расслабляются… — А я ведь так с ним и не поговорил. С Настей поговорил, а вот с ним — нет.       Открываю непонятно почему оказавшиеся закрытыми глаза и сильнее прижимаю Сашку к груди, запускаю пальцы в мягкие отросшие волосы, поглаживая, лаская.       — Но ты ведь сказал, что разрешил ей встречаться с ним, если она пообещает, что будет аккуратна.       — Да, — он жмурится, заглядывает в глаза и слабо улыбается, заметив, видимо, мои отчаянные попытки не уснуть. — Но ей шестнадцать и вряд ли она понимает, о чем я ее прошу. Надо поговорить с ним по-мужски.       Киваю, на все сто процентов соглашаясь.       — Я звонил Егору, — признаюсь, потому что не вижу смысла скрывать. — Извини. Мне нужен был его совет и поддержка.       Сашка мгновенно напрягается, отстраняется, выпутываясь из объятий. Хмурится, кусая губу, а потом поднимается на ноги и уходит на кухню.       Стоило бы, наверное, пойти следом, но я слышу звон-стук баночек и догадываюсь, что он просто обдумывает все, пока готовит кофе.       Что ж, немного взбодриться нам сейчас не помешает.       Телефонный звонок раздается ровно в тот момент, когда я включаю его, чтобы посмотреть время.       «Ковалев»       — Сань, это Андрей! — хватаю трубку и несусь на кухню, на ходу отвечаю на звонок, включив громкую связь. — Да, слушаем!       — Ребята, — голос Андрюхи, как всегда веселый и беззаботный, несмотря на то, что уже почти утро, а он, как и мы, совершенно не спал. — Я позвонил Марку, он берет билет и завтра же вылетает из Ханоя. Будет не одна пересадка, но это ближайший рейс.       — Спасибо, — бормочет Сашка, наклоняясь над столом. — Это точно хороший адвокат? У меня вообще есть шансы?       Подхожу ближе, обнимаю его за талию, и Санька доверчиво прижимается ко мне боком, напряженно слушая ответ.       — Шутишь? Это лучший адвокат! Но пока он не приехал, не рыпайтесь, слышишь? Ты все равно ничем не сможешь помочь детям, поэтому постарайся расслабиться и набраться сил.       — Согласен, нам всем нужна пауза.       Хочу уже поблагодарить Андрея, извиниться, что заставил его позвонить Марку именно сейчас, ночью, ведь во Вьетнаме сейчас как раз утро, но он вдруг добавляет:       — А насчет оплаты…       — Андрей! — предупреждающе рычу я, выключая громкую связь. Отворачиваюсь от Сашки и произношу в трубку: — Потом обсудим. Спасибо тебе за всё, мы спать.       Отключаю телефон и, прежде, чем Санька разразится гневной тирадой, сообщаю, пряча нелепый покровительственный тон за банальным упрямством:       — Я оплачу все услуги адвоката, хочешь ты того или нет.       — Но…       — Никаких «но». Я договорился за этого Марка, значит, я и оплачу.       Наконец-то поворачиваюсь к нему лицом и крепко обнимаю, сжимая до боли, чтобы и думать не смел ни о чем больше. Спать уже не хочется, кофейный аромат и близость такого желанного мужчины просто опьяняет и ввергает в почти карнавальный восторг.       — Люблю тебя, — шепчу, захватывая пальцами мягкие пряди русых волос. Оттягиваю назад, заставляя запрокинуть голову. Он улыбается, сам тянется за поцелуем, но я не позволяю то ли из вредности, то ли из желания получше рассмотреть искорки в ясных глазах. До сих пор не верится, что он мой. Навсегда. Что бы ни произошло. Он мой. Только мой.       — Дамир… — поглаживает по плечам, обнимая в ответ, послушно открывает шею, прогибаясь в пояснице, а у меня просто крышу рвет от его покорности. — Спасибо. Я не знаю, что бы делал без тебя.       «Был бы тенью, прятал бы желания…»       — Я так хочу, чтобы все это закончилось, и мы смогли… — он закусывает губу, отводит взгляд, и я наконец-то склоняюсь ниже, целуя подставленную шею, забирая то, что мое по праву. — …и мы смогли просто жить.       Мысли его путаются, я вижу, что он уже не знает, что говорит, путается в словах, и это чертовски заводит. Хочется нагнуть его над столом, спустить штаны и трахнуть, превращая бессвязное бормотание в крики и стоны, но ему нужен отдых даже больше, чем мне.       Кусаю, захватывая кожу зубами. Он напрягается в моих руках, ожидая боли, но я знаю, что сейчас она ему не нужна.       Провожу языком по месту укуса, целую и отстраняюсь, давая понять, что на сегодня хватит.       — Ты… я думал… — он шумно дышит, смотрит из-под полуопущенных ресниц, но не прижимается сильнее, как обычно делает, показывая свое желание.       — Нет, Саш, тебе надо поспать, — приглаживаю взъерошенные волосы, убираю упавшие на лоб пряди, заглядывая в искрящиеся облегчением и благодарностью глаза. Пока выпадает такой момент, решаю кое-что прояснить еще раз. — Я не стану принуждать тебя к сексу, понятно?       Он кивает, комкая пальцами мою рубашку, улыбается смущенно.       Да, дорогой, я знаю, что тебе сложно сказать «нет», но я слушаю не тебя, а твое тело, которое не врет.       — Идем, нам нужен отдых, — обнимаю за плечи и увожу в спальню, так и не притронувшись к кофе.

***

      — Судебное заседание переносится на десятое число…       Я кидаю беглый взгляд на побледневшего и осунувшегося Саньку, с трудом справляясь с неконтролируемым желанием кинуться к нему, сжать в объятиях, коснуться губами плотно сжатых губ, чтобы успокоить.       Адвокат хлопает его по плечу, шепчет что-то на ухо, вызвав слабую, болезненную улыбку, но я по-прежнему держу себя в руках и не решаюсь подойти, пусть даже все уже повставали и спешат по своим делам.       Выхожу из зала суда молча, направляясь по опостылевшим коридорам к лестнице, прочь из душного здания в машину, где дождусь Сашку с адвокатом, поеду домой, попутно закинув Марка в гостиницу, если обсуждать нечего…       — Ну, что я могу сказать, вас, конечно, как котят ебут!       До боли знакомый голос и крайне омерзительное сравнение заставляют меня едва ли на месте не подпрыгнуть. Резко разворачиваюсь, от чего какая-то зазевавшаяся дамочка, идущая позади, врезается мне в спину.       — Егор! — заключаю брата в объятия, будто не было того вечера, не было длительного унылого молчания. Будто мы всегда были лучшими друзьями, и вот он наконец-то приехал…       — Марк сказал, что бабка дело затягивает, — сообщает он, осматриваясь по сторонам. — Потому что шансов у нее на самом-то деле маловато.       Выходим на улицу, вдыхая свежий воздух.       — Он детей не видел уже месяц. Мы подали встречный иск, вызывали полицию, но все безрезультатно. Только приходим на заседание, то ее адвокат бумажки забыл, то у нее сердце болит, то они тупо не явились. Я просто не…       — Тише, не шуми, — Егор останавливается возле моей машины, опирается задницей о капот и достает пачку сигарет. — Я изучил материалы и не только этого судебного процесса. Ты знаешь, что она уже неоднократно пыталась лишить его родительских прав?       Тоже закуриваю, стараясь справиться с дрожащими от нервов и усталости руками. Как же чертовски душно в этом зале суда…       — Да, но обвинения были беспочвенны…       Егор драматично закатывает глаза, прижимает руку к сердцу и с уже привычной порцией утреннего яда в голосе произносит:       — Я, конечно, очень тронут, что ты так наивно веришь в невинность твоей прелести, но вынужден тебя разочаровать. Наш белокурый ангел не такая уж и безгрешная овечка, так что смею предположить, что драгоценная Наиля Акифовна просто выжидает момент или собирает доказательства.       — Что ты имеешь в виду? — напряженно переспрашиваю я, глядя в смеющиеся глаза брата, но объяснений не требую, замечая, что к машине подходит Сашка с Марком.       Жму им руки, приветствуя. Чертовски хочется задержать ладонь Сашки в своей руке подольше, но я позволяю себе только ласково погладить пальцами и мягко ободряюще улыбнуться.       Егор смотрит на Саньку с неприятной высокомерной ухмылкой, но руку протягивает, а это уже неплохо. Знаю я брата, запросто может проигнорировать, подчеркивая свое пренебрежительное отношение.       — Поедем к тебе и поговорим, — Егор по-свински бросает окурок прямо на землю и садится на место рядом с водителем.       Едем в молчании, обдумывая каждый свое. Я не могу думать ни о чем другом, кроме слов брата о предыдущих судебных делах. Я вообще-то почти не интересовался этим, зная, что с момента последнего разбирательства прошло пять лет, да и работу тоже никто не отменял, поэтому на многих заседаниях суда я просто не мог присутствовать, а Сашка отделывался от меня общими фразами «Перенесли», «Дорасследование», «Замена судьи», «Повторное слушание».       — Кому что наливать? Есть виски, ром, текила, немного коньяка…       Единогласно выбирают виски, и я расставляю стаканы, стараясь не смотреть, как Санька расстегивает верхние пуговицы рубашки, снимает галстук, закатывает рукава… Мне хочется оказаться только с ним наедине и желательно без одежды вовсе, но сейчас есть дела поважнее.       Егор ерошит волосы, уваливаясь в кресло, и закидывает ноги на журнальный столик. Словом, ведет себя как хозяин (как обычно), а я, раздав напитки, занимаю стратегическую позицию — подальше от всех на высоком барном стуле, откуда открывается вид на поле чертовой брани, которая непременно разгорится.       — Ну, по какой причине на этот раз перенесли?       Егор делает глоток виски и сползает еще ниже на кресле, устраиваясь поудобнее, будто готовится наблюдать занимательное шоу, учиненное им же.       — Суду предоставят новые доказательства… — Марк снимает очки и смотрит на Егора с интересом. — Что-то мне подсказывает, что ты уже в курсе.       Санька прекращает потерянно пялиться в свой стакан и поднимает обреченный взгляд на меня. Волосы взъерошены, под глазами залегли темные тени. Как же хочется пригладить непослушные пряди, поцеловать искусанные губы, а потом уложить в кровать и любить до изнеможения…       — Да, у меня свои информаторы, — самодовольно кивает Егор, поигрывая льдом в стакане. — Но сперва ты, Сашенька, расскажешь нам всем о том судебном разбирательстве, на котором тебя едва ли не лишили родительских прав на вполне законных основаниях, и как ты избежал наказания только потому, что судья решила по доброте душевной дать тебе второй шанс.       Я закуриваю, титаническими усилиями удерживая себя на месте, чтобы не кинуться к Сашке и не закрыть его собой в совершенно дурацком порыве, когда он поднимает измученное лицо. Но с каждым словом Егора в его взгляде проявляется все больше раздражения, и под конец речи затравленный блеск карих глаз совершенно пропадает, растворяясь в новом, дерзком и непокорном сиянии.       — Зачем? Марку я все рассказал, он видел материалы, а ты и сам все знаешь, — холодно произносит он, пальцами зачесывая назад упавшую на лоб челку.       — Да? — Егор улыбается, делая очередной глоток виски. Голос его понижается до демонического шепота, обнажая природную жестокость. — А что на счет моего брата? Своему любовнику ты не собираешься рассказывать, как бухал день и ночь в клубах, трахался в туалетах с сомнительными личностями, подхватил венеричку от какой-то шлюхи, оставлял своего годовалого сына дома одного с девятилетней дочерью?.. Мне продолжать, или ты сам расскажешь?       С каждым словом я чувствую, как все сильнее и сильнее бледнею, а вот Сашкин взгляд наоборот становится все более равнодушным, но мне уже ясно, что так он всего лишь защищается, обрастая панцирем.       — При всем уважении, Егор, но эту информацию ты не имеешь права разглашать во всеуслышание, — одергивает его Марк сухим канцелярским тоном. — Это личная жизнь…       — Из-за этой «личной жизни» его сын едва не умер, уронив на себя вазу с цветами! — без тени улыбки выдыхает брат, наклоняясь вперед. Смотрит Саше в глаза, не отрываясь, с вызовом. — Давай, расскажи, как твоя теща застукала тебя с очередным ебырем, пока в соседней комнате спали дети!..       — Егор, прекрати, — прошу я, на самом деле не желая все это дерьмо выслушивать.       — Господи, Дамир, я тебе поражаюсь! Ты просто непробиваемый идиот, если веришь в невинность этой шлюхи, которую тра…       Срываюсь с места, в одно мгновение оказываясь рядом с братом, и уже заношу кулак, но Марк перехватывает меня за локоть, а Сашка хватает за плечи, оттаскивая.       — Прекрати, он прав! — рычит он, а я просто не могу выносить высокомерного вида Егора. — Я сам все расскажу, только успокойся.       Он гладит меня по спине, касается невесомым поцелуем плеча, и я разжимаю кулаки, отхожу на шаг назад, не сводя взгляда с насмешливых глаз брата.       Когда мы все занимаем свои места, плеснув в стаканы новую порцию виски, Сашка сразу же начинает рассказ, будто боится передумать.       — Амина забеременела Настей, когда ей было восемнадцать. Мы встречались только три месяца, это не была какая-то серьезная любовь, просто влечение, интерес. Она… — он прикрывает веки, отворачивается, будто вспоминая. — Она была очень красивая девушка, а я еще не до конца осознал, что гей. Когда она сказала, что беременна и что не станет делать аборт, потому что боится, что после этого не сможет забеременеть вовсе, я решил поступить как мужчина и предложил расписаться. Мне было двадцать, когда родилась Настя.       Он делает глоток виски и смотрит куда угодно, но только не на меня.       — С рождением дочери наша жизнь не сильно изменилась. Мы часто оставляли ее с бабушкой, а сами учились, тусовались до утра, пили, курили траву. В общем, жили обычной студенческой жизнью, пока Наиля Акифовна сидела с внучкой. Я чудом закончил университет, устроился ветеринаром в клинику, Амина тоже пошла работать, но мы не были примерными родителями, вовсе нет. Настя все время была с бабушкой, одно время даже называла ее мамой, — Сашка горько усмехается, а я закуриваю уже вторую, сосредоточено наблюдая за ним, пытаясь уловить момент, когда стоит прервать.       — Ближе к делу, — бурчит Егор, потирая переносицу, а я только сейчас замечаю, что глаза его покраснели от недосыпа. Должно быть, всю ночь провел в аэропортах. — Давай уже про то, где ты…       — Заткнись! — грубо обрывает его Марк, взмахнув рукой. — Егор, серьезно, ведешь себя как придурок. Следующий раз я не буду останавливать твоего брата, если он снова решит подправить тебе лицо.       — Молчу-молчу! Ну надо же, какие все ранимые пошли…       Сашка, будто и не замечая перепалки, продолжает:       — Когда Амина забеременела Димкой, я сперва был в растерянности, потому что уже привык, что мы оба работаем, а тут ей снова идти в декрет, да и Наиля Акифовна не молодеет, ей все тяжелее было водить Настю в школу и забирать из школы. В общем, новые трудности, новые траты. А потом… потом я не справился с управлением, и моя жена умерла, а меня приковало к постели на какое-то время из-за травмы позвоночника.       Сашка делает большой глоток виски и даже не морщится, весь погруженный в невеселые воспоминания. На красивом лице проносится карусель эмоций, а я не знаю, чем ему помочь, потому что даже моего взгляда он избегает.       Выдыхаю в потолок облачко дыма, и жалею, что не открыл окно. Даже не подумал об этом, и теперь в помещении такой кумар, что дурно становится. Но встать и что-то сделать с этим просто нет сил, поэтому я продолжаю курить, переводя напряженный взгляд с одного невеселого лица на другое, слушая неторопливый рассказ.       — Настя отказывалась общаться со мной, отказывалась общаться с бабушкой, а я… как только встал на ноги и вернулся домой, начал выть от тоски и бухать как черт. Пытался подружиться с дочкой, с которой никогда не имел особо теплых отношений, но все мои попытки заканчивались неудачами. Она рыдала день и ночь, Димка плохо спал и плохо ел, а я просто разрывался между ними и работой. Наиля Акифовна первое время помогала, но потом сильно заболела, и мне пришлось самому выкручиваться. При этом я пил и вскоре… вскоре просто слетел с катушек.       — Не рассказывай, не надо, я понял… — поднимаю руку с зажатой между пальцами сигаретой, не желая слушать о том, о чем Егор уже упоминал. О венеричке и…       — Нет, ты должен знать, — Сашка упрямо поджимает губы и смотрит мне в глаза с вызовом, а мне жутко от того, насколько дерзким становится его тон, будто он всем своим видом старается показать, что на самом деле он гораздо хуже, чем я о нем думаю. — Меня уволили с работы за пьянство, у меня не было денег, и я… пару раз продался за деньги. Понимаешь? Я просто мозгами поехал и на самом деле приводил мужиков в свой дом, до этого в клубах и барах оговорив сумму «вознаграждения», то есть буквально получал деньги за секс.       Перевожу взгляд на Егора, мысленно поклявшись, что если увижу на его лице самодовольную ухмылочку «а-я-говорил-что-он-шлюха», то я ему врежу. Но нет, брат выглядит совсем не веселым. Смотрит в окно нечитаемым взглядом, прокручивая в пальцах бокал с разбавленным растаявшим льдом виски.       — Это было давно, — холодно заявляю я, прекрасно понимая, как смехотворно звучит это оправдание. — Значит, тебя за это хотели лишить родительских прав?       — Да, — Сашка смотрит на меня из-под полуопущенных ресниц и медленно кивает. — Я уже готовился к худшему, но суд решил, что я имею право на второй шанс. И тогда я бросил пить, бросил блядки, снова устроился на работу в клинику и начал искать общий язык с дочкой. А дальше ты знаешь.       — И… ты хочешь сказать, что дело шестилетней давности может быть приплетено к тому, что есть сейчас? — спрашиваю я у Марка.       Адвокат качает головой, но потом как-то неопределенно машет рукой.       — Тот суд закончился достаточно мирно, пусть потом и было подано еще несколько исков от Наили Акифовны, но к тому моменту Саша уже исправился так, что не подкопаться. Решение суда о лишении родительских прав вынесено не было, административного наказания тоже не последовало, поэтому юридически — нет, оно не может быть использовано против нас. Но если у них есть новые доказательства, то…       — Саша, ты знаешь, что может быть предоставлено в качестве доказательств? — стараясь скрыть холодок в голосе, интересуюсь я, прикидывая, где вообще он мог напортачить.       — Я говорил тебе, что раз в полгода хожу в гей-клуб, но посещение клубов же не является запрещенным? Тогда…       — Настя!       От окрика Егора я вздрагиваю, смотрю на брата недоумевающе, а он вскакивает со своего места и идет к столу. Берет бутылку, наливает себе немного и залпом выпивает.       — Настя не свидетельствовала еще. Она даже не присутствовала на заседаниях. Я встретился с ее парнем сегодня… — он ухмыляется и насмешливо выдыхает: — прямо между первым и вторым уроком в школьном летнем лагере, где он преподает. Хочешь, чтобы твоя дочка пошла по твоим стопам, Сашенька? Как ты вообще мог профукать такое?!       — Егор, заткнись, — морщусь я, потому что уже реально начинает болеть башка от его громкого голоса.       — Ты хочешь сказать, что она узнала про Сергея? — напряженно переспрашивает Саша, весь подаваясь вперед. — А вот это уже…       Они переглядываются с Марком, думая об одном и том же.

***

      — Суд переходит к допросу дочери ответчика Воронцовой Анастасии Александровны…       Я вижу, как Сашкина рука сжимается в кулаке, как взгляд устремляется на дверь, и тревога и жалость сжимают мое сердце.       Настя. Что же она скажет суду…       Девчонка входит в зал и быстрым шагом, ни на кого не глядя, направляется к трибуне, пока судья зачитывает информацию о ней. Она не смотрит на отца намеренно, а Санька весь вперед подается, так, что даже адвокат его одергивает, шепчет что-то на ухо, видимо, пытаясь вразумить.       Наиля Акифовна мстительно ухмыляется, сверкая густо накрашенными глазищами, и я задницей чую, что дело пахнет керосином. Может, она уже успела налить девчонке яда в уши, и теперь Настя будет давать показания против отца. Если это так, то я просто не знаю, как быть дальше, потому что уж этого Сашка точно не переживет.       Но самое омерзительное то, что нечто темное и нехорошее во мне тайно желает этого, потому что тогда я получу Сашу в свою безраздельную власть, но увы, только его оболочку, ведь всё, за что я его люблю, просто исчезнет.       Поэтому я задвигаю свои фантазии в дальний угол, отказываясь от столь агрессивной стратегии, и весь обращаюсь в слух.       — Пожалуйста, стороны, задавайте вопросы…       Со стороны обвинения поднимается молодая женщина со строгим пучком на голове, больше похожая на завуча, и, поправив очки в роговой оправе, приторно-сладким голосом спрашивает:       — Скажите, Анастасия, Вы знаете Ключенко Сергея Николаевича?       Настя одергивает воротник строгого платья, теребит яркий браслет на руке и сдержанно улыбается.       — Да, это мой школьный учитель математики.       — Состояли ли Вы с Сергеем Николаевичем в романтических отношениях?..       — Ваша честь, я протестую! — возмущенно произносит Марк, а я вижу торжествующую улыбку Наили Акифовной, и с ужасом ожидаю, что вот сейчас Настя скажет, что да, было дело, но она лишь округляет глаза и почти кричит одновременно с протестом Сашкиного адвоката:       — Нет! Что Вы, он же мой учитель!       — Но… — вскакивает со своего места Наиля Акифовна, с такой силой оттолкнув стул, что тот падает на пол.       — Сядьте, пожалуйста! — холодно просит судья, и тетке ничего не остается, кроме как поднять стул и сесть на место.       Я перевожу взгляд на побледневшего Сашку, замечая, что он уже и так находится в предпаническом состоянии, а тут еще его дочь лжесвидетельствует под присягой, играет непонятно в какие игры, а он не в курсе и даже не может ее остановить.       — Анастасия, скажите, Вы знали, что Ваш отец гомосексуалист?.. — продолжает наседать адвокат со стороны обвинения, задавая совершенно неуместные вопросы.       — Протестую, Ваша Честь! Это к делу не относится! — снова восклицает Марк.       Настя мягко улыбается своей кроткой улыбкой и неопределенно пожимает плечами, глядя только на судью, будто никого вокруг вообще не существует. Думаю, она это делает намеренно, пытаясь сосредоточиться, ведь очень сложно врать, когда так много зависит от твоих слов и выдержки.       — Протест отклонен, — строго заявляет судья, видимо, решив, что к делу Сашкина ориентация имеет прямое отношение, или… или ее все-таки подкупили.       — Да, знала, — с детской непосредственностью беззаботно соглашается девочка, откидывая назад волосы. — Но мы живем в свободной, демократической стране и имеем право выбирать.       — Тогда последний вопрос, — адвокат безалаберно тычет пальцем в Сашу, и все это слушание начинает напоминать какой-то фарс. — Ваша честь, учитывая предыдущие судебные процессы, в которых участвовали моя подзащитная и ответчик, я вынуждена спросить у Анастасии Александровны, знает ли она кого-нибудь из сексуальных партнеров своего отца.       Прикрываю глаза, уже представляя, как сейчас Настя назовет мое имя, потом назначат новое слушание, меня вызовут как свидетеля, и все начнется по новой, но девчонка снова улыбается и высоким детским голоском ласково лжет:       — У моего папы есть друзья и знакомые, но я не знаю, состоит или состоял ли он с кем-то из них в романтических или других отношениях. Мы не обсуждали его личную жизнь, да и он посвящает всего себя воспитанию нас с братом и работе…       Она говорит и говорит, расхваливая отца, порой добавляя какие-то красочные детали, пока наконец-то судья не прерывает бесконечный поток рассказов о прекрасном детстве.       Мне почему-то все еще страшно смотреть на Сашку, поэтому я наблюдаю за Наилей Акифовной, которая почти не скрывает бешенство. Судя по ее самодовольной улыбке до начала допроса внучки и ранее уверенному тону адвоката, Настя должна была говорить прямо противоположные вещи. Да что уж тут скрывать, она должна была говорить правду, но солгала, да еще и с таким уверенным видом…       — Суд переносится…       Услышав это, Сашка подрывается на ноги и, почти перепрыгивая через стол, спешит к дочке, а с другой стороны уже бежит Наиля Акифовна.       — Настя! — встревоженно восклицает он, порывисто обнимая девочку, но бабка дергает ее за руку, скандальным тоном проорав:       — Идем, внучка, мы уходим домой!       — На каком основании?! — подходит ближе Марк, поправляя очки.       Они спорят на повышенных тонах, но Сашка будто не слышит их. Он смотрит только на дочь, слышит только ее щебечущий голос, гладит по волосам, а мне так больно видеть все это, что я просто не могу позволить сейчас бабке увести ее, даже не дав поговорить.       — Как там Дима? — шепотом интересуется Саша, заглядывая в Настина глаза.       — Очень скучает, — признается Настя, направляясь в коридор вместе с отцом. Я следую за ними, чтобы в случае чего обеспечить защиту, но этого не требуется — Марк своей грудью не дает Наиле Акифовной пройти, оттесняя назад. — Пап, я знала, что ты будешь ругать, но не могла иначе.       Саша выдыхает сквозь стиснутые зубы и снова обнимает ее, утыкаясь носом в волнистые волосы.       — Ты несешь уголовную ответственность за лжесвидетельство. Если они узнают… — шепчет он, а я кручу головой, убеждаясь, что их никто не слышит.       — Я знаю, — тихо отвечает она. — Предупреди Сережу. Может быть, его тоже пригласят в качестве свидетеля.       — Я поговорю с ним! — обещает Сашка и достает свой мобильный. — Не хочешь сама ему позвонить?       Настя благодарно улыбается и выхватывает телефон из отцовских рук. Да, стоит еще разобраться, на каком основании ее лишили мобильного телефона…       Пока она разговаривает, нарезая круги по холлу, мы с Сашей молча наблюдаем за выходящими из зала суда людьми, с ужасом ожидая, когда же Наиля Акифовна прорвет оборону и разъяренной фурией ворвется в коридор.       — Все, спасибо, — Настя отдает Сашке телефон и уже серьезно произносит: — Па, я знаю, что ты хочешь забрать меня домой, и, поверь мне, это то, о чем я мечтаю, пусть даже я люблю бабушку Наилю, но… — она неопределенно машет рукой куда-то в сторону выхода из здания суда, — …но там Димка, и слышал бы ты, что она ему рассказывает! Я только успеваю объяснять, чтобы он нормально воспринял, а не…       Сашка все бледнее с каждым ее словом, и я, не сдержавшись кладу руку ему на плечо, отчего он дергается и смотрит дикими глазами.       — Ч-что она вам рассказала?       Голос его срывается на хрип, потому что я уверен, что он думает, будто бабка совсем рехнулась и разболтала про, мягко говоря, бурную молодость их отца, но Настя совсем не выглядит смущенной или разозленной. Она только удивленно приподнимает бровь.       — Как что? Что ты гей, конечно же. Димка как давай вопросы задавать, только успевай отбиваться! Поэтому ты прости меня, но я поеду с бабушкой. Не хочу его одного оставлять.       — Хорошо, малыш, — Сашка облегченно выдыхает, переводя дух, и притягивает к себе, в который раз обнимая. — Только возвращайтесь поскорее домой.