Предчувствие

Шарлотта сидела в кресле у окна в своей спальне на втором этаже. Прошло две недели с ее визита во дворец. Все это время она страдала от бессонницы. Большую часть времени занимало самоедство и изведение себя за свое поведение, свои слова, свою несдержанность. В самые тяжелые моменты ей казалось, что она натворила что-то ужасное и глупое, ее накрывало волной стыда и отчаяния. Иногда ей овладевала апатия, когда пропадали любые мысли и чувства, а голова казалась набитой ватой. Обычно же она злилась на себя за то, что открылась и тем поставила себя под удар. В такие дни ее подмывало бежать как можно дальше, не оглядываясь. Она даже успела продумать, куда и как бежать, и что ей необходимо будет с собой взять, но потом понимала, что это бессмысленно. Во-первых, нигде она не будет в такой безопасности как в Анк-Морпорке. Во-вторых, от себя все равно не убежишь. Весь этот ураган чувств и мыслей будет путешествовать с ней, как бы быстро и как бы далеко она ни убегала. В итоге к концу второй недели Шарлотта пришла к тому, что единственно правильным будет просто принять как данность, что она влюбилась. Это не самое страшное, что с ней случалось. Жить с этим точно можно. Согласно книгам, которые так любила читать и перечитывать Айрис, страдающей от неразделенной любви женщине полагалось сидеть на подоконнике, пить вино из большого бокала (или прямо из бутылки, в зависимости от степени страданий и решительности характера), курить сигареты, томно вздыхать и беззвучно ронять слезы на шелковую сорочку. Иногда допускалось порыдать в подушку. Проблема заключалась в том, что шелковых сорочек у Шарлотты никогда не было. Да и плакать ей совершенно не хотелось. То ли свое она отплакала уже давно, исчерпав весь запас слез, выданный ей при рождении, то ли просто не видела в этом пользы. В конце концов она не чувствовала себя несчастной. Смущенной, запутавшейся и даже немного воодушевленной, но точно не несчастной. Томно вздыхать женщина не умела и в ее возрасте уже не собиралась учиться. Курение ее не привлекало, а алкоголя она предпочитала избегать после бала. Малодушное рассуждение, что шампанское виновато в том, что у кое-кого немного отказали тормоза, успокаивало в этом водовороте сожалений о различных поступках. Обложившись справочниками и стопками бумаги, она пыталась составлением кроссвордов отогнать мысли, преследующие ее в последние дни. Она надеялась, что головоломки отвлекут ее от навязчивых воспоминаний о патриции Ветинари, но помогало плохо. Осознав, что уже битых полчаса она пытается вникнуть в смысл довольно простого по своему содержанию предложения, Шарлотта захлопнула книгу и, собрав все справочники и словари стопкой, понесла их в библиотеку, под которую была отведена большая часть спальни. Спускаясь со стремянки, которой она пользовалась, чтобы убрать или достать книги с верхней полки, Шарлотта оступилась и непременно упала бы, но ее подхватили чьи-то уверенные руки. Сердце пропустило удар. Она замерла от ужаса, ругая себя за непозволительное легкомыслие. Нельзя было расслабляться и забывать, что поймать ее могут в любой момент. Однако, повинуясь навязчивому ощущению, она вдруг осознала, что держат ее очень бережно, что это не захват и попытка ее удержать, это своего рода объятие. Сердце снова пропустило удар, когда боковым зрением она увидела черную трость с серебряным набалдашником в виде головы Смерти, прислоненную к креслу. Напряжение, вызванное страхом первых секунд, отпустило. Чувствуя, как дрожат и подкашиваются ноги, Шарлотта немного отклонилась назад в попытке найти опору. Ее мягко прижали к себе. Она уловила сердцебиение, учащенное, но не настолько, как ее собственное, почувствовала тепло другого человека. Ей захотелось удержать ощущение надежности и неожиданной нежности, которое дарили эти объятия. Ветинари развернул ее лицом к себе, по-прежнему мягко удерживая за плечи. Его серьезный внимательный взгляд, а так же внезапная близость заставляли Шарлотту чувствовать себя беззащитной и смущенной, а это было непозволительной роскошью в ее положении. Она изо всех сил старалась не отводить глаза, всматриваясь в столь знакомые черты и незнакомое, мягкое, выражение лица. Она поняла, что дрожит, а во рту пересохло, когда он внезапно спросил: — Ты боишься? Не найдя в себе сил произнести это вслух, она напряженно кивнула. — Меня? — Ветинари не стал скрывать своего изумления. Шарлотта улыбнулась немного нервно и, осмелившись коснуться рукой его лица, покачала головой — Нет. Тебя я не боюсь, — прошептала она в безуспешной попытке справиться с голосом. — Тогда кто или что так тебя пугает? — Возможные последствия. И мое прошлое. Он удивленно вскинул брови. — Я не лучшая компания для правителя крупнейшего города Диска, в любом начинании. Она немного отстранилась, деликатно высвобождаясь из объятий, и повернулась спиной. Приспущенная сорочка обнажила плечо, на котором, чуть выше лопатки, виднелись шрамы от ожогов, складывавшиеся в узор, напоминающий голову льва. Ветинари осторожно коснулся клейма. Деликатность этого прикосновения резко контрастировала со сталью в его голосе, когда он произнес: «В Анк-Морпорке нет рабов». — Поэтому я чувствую себя здесь спокойнее, чем где-либо, — ответила Шарлотта, стараясь подчеркнуть благодарность, которую испытывала за эти слова, — Но тем людям плевать на законы Анк-Морпорка. — Тогда они познакомятся с командором Ваймсом, — она не видела его лица, но поняла, что сказано это было с улыбкой и, надо полагать, весьма зловещей. Она ощущала, как в ней просыпается желание, чувствовала готовность раствориться в нем, однако голос разума не желал сдаваться так просто. — Я не хочу, чтобы из-за меня возникли проблемы. — Этот город ежедневно подкидывает мне массу задач различной степени сложности и разрешимости. Меня оскорбляет твое сомнение в моих силах и способностях. Кроме того, если вспомнить события последнего месяца, еще не известно, кто кому больше может доставить неприятностей. Патриций отступил на шаг. Он не хотел быть неверно истолкованным. — Но если ты переживаешь, что твои проблемы мне не по плечу или я не представляю, с чем имею дело, ты можешь рассказать. Шарлотта в задумчивости присела на край кровати. Прозвучавшая просьба оставляла возможность выбора, пространство для отказа и это, черт возьми, подкупало. — Разговор будет долгий, так что располагайся, — она кивнула в сторону огромного кресла, стоявшего неподалеку. Некоторое время она молча с отсутствующим видом теребила завязки своей сорочки. Ветинари, удобно устроившись в предложенном кресле, терпеливо ждал. — С чего бы начать…? Кстати, а что говорится в досье на меня? — она ехидно прищурилась. — Откровенность за откровенность. Ничего особенного. Родилась и выросла в Ничегофьорде, в Анк-Морпорк приехала семь лет назад, три года как вдова, владеешь магазином, оставшимся после смерти мужа. — Хм. Я родилась и выросла в Псевдополисе, — Шарлотта довольно ухмыльнулась наслаждаясь выражением удивления на лице Хэвлока Ветинари. — Наша семья была довольно состоятельной, но когда мне было одиннадцать, отец разорился. Пришлось продать наш особняк и загородное родовое поместье и переехать в дом поменьше. Через два года родители подыскали мне жениха лет на тридцать старше. Ему был нужен титул, родителям — деньги. Удачная сделка. Меня, естественно, никто не спрашивал. Свадьба должна была состояться вскоре после моего шестнадцатилетия, а за неделю до дня рождения я познакомилась на улице с молодым человеком. Он был веселым, обаятельным и обходительным. А еще он был мошенником, чего я тогда, конечно, не знала. Хотя, даже если бы и знала, это вряд ли что-либо изменило. — Ты сбежала? — в вопросе патриция отсутствовала вопросительная интонация. — Сбежала. Так начался кочевой период моей жизни: мы часто переезжали с места на место, нигде надолго не задерживаясь. Поначалу это было интересно и весело — новые города, страны, новые знакомства, казалось можно обойти весь мир. Но после парочки неприятных эпизодов, когда вскрылась вся правда о причинах наших путешествий, я охладела к такой жизни. Джим — так его звали — пошел мне навстречу. Думаю, он действительно меня любил, точнее считал, что любил, и хотел заботиться. Так мы оказались в Ничегофьорде — краю снегов, льдов и отвесных скал. Красиво, монументально и невыносимо скучно. Там мы поженились и прожили несколько лет, которые, пожалуй, можно назвать счастливыми. Шарлотта замолкла, о чем-то задумавшись. Ветинари сидел с закрытыми глазами и внимательно слушал. — Вероятно, поэтому я не заметила как Джим, очевидно, заскучав, взялся за старое, плюс начал играть в карты. В одной такой игре он сильно проигрался. Победитель потребовал в качестве награды меня. Как я сейчас понимаю, они именно с этой целью и ездили по небольшим городам, присматривая идеальных жертв, которых можно было развести на подобное. Своего рода бизнес. Джим согласился. С одной стороны, у него не было выбора, с другой — этот дурак надеялся выиграть время, чтобы придумать план побега. Но у тех ребят все было схвачено. Так я стала вдовой в первый раз и попала на подпольный невольничий рынок в качестве товара, а оттуда на Мунтаб, где и обзавелась клеймом. Это далекая страна, где-то на окраине мира, мало кому есть дело до того, что там происходит. Нас было около двадцати человек, в основном мужчины, которые работали на плантациях, строительстве и занимались прочей тяжелой работой. Женщины занимались домом, хозяйством и… развлекали… хозяина и его гостей. Провинившихся ждали розги, голод и клетка. Провинностью могло стать что угодно, на усмотрение управляющего — мистера Скриптера. Тяжелее всего карались попытки побега — одной неудачной хватало для того, чтобы отбить охоту к дальнейшим попыткам. А удачных не было. По крайней мере до меня. Шарлотта грустно улыбнулась. Она вытащила карандаш, удерживавший волосы в пучке на затылке и нервными быстрыми движениями стала перебирать упавшие на плечи пряди, заплетая их в косу. — Первый год был тяжелым. У меня не самый покладистый характер, а это не лучшее качество для рабыни. Но если держать себя в руках и помалкивать я догадалась, то скрыть факт своей грамотности мне не удалось. С одной стороны я оказалась полезной для хозяина и это немного облегчило мою участь, с другой — меня возненавидели все остальные, ведь они были в основном неграмотные и их эксплуатировали в убийственных условиях, в прямом смысле. Примерно год ушел у меня на то, чтобы придумать план побега. И еще три, чтобы его реализовать: усыпить бдительность, продумать и подготовить мельчайшие детали, учесть любые нюансы, скрыть следы, подготовить запасные варианты. Заодно училась на чужих ошибках. Шарлотта замолкла, с отсутствующим выражением лица, расплетая только что законченную косу и начиная заново. — Как ты сбежала? — нарушил молчание Ветинари несколько минут спустя. — На удивление легко — прямо у них из-под носа: спряталась в повозке, которая привозила строительные материалы и увозила мусор. Днем все были заняты на работе, так что меня бы хватились не раньше ночи, а то и вообще к утру. К тому времени я была уже довольно далеко, присоединившись к торговому каравану. Но то ли успех, то ли долгожданная свобода вскружили мне голову и я сделала глупость — вернулась в Псевдополис в надежде отыскать родных. Видимо, Джим что-то разболтал обо мне, потому что меня выследили довольно быстро и улизнуть мне удалось буквально чудом. Тогда я решила понадежнее спрятаться и для этого забралась в самую глушь. Так я оказалась в Ланкре. Хорошее было время. Правда, оказалось, что незнакомка в глубинке слишком бросается в глаза и вызывает вопросы и подозрения. Так меня выследили во второй раз. И поймали. Оказалось, за мной отправили лично мистера Скриптера. Лицо Шарлотты приобрело отстраненное выражение, голос звучал глухо, словно она находилась где-то далеко. — Жестокость, по большому счету, имеет два лица. Первое происходит из тупости, банальной тупости, присущей людям, не способным четко понимать и осознавать последствия своих действий. Они могут обладать довольно своеобразной моралью, иметь ценности, быть хорошими сыновьями, мужьями, отцами. Но они не способны понять и прочувствовать, как их действия отзываются в других людях. Они просто не умеют ставить себя на место другого человека. В этом они похожи на детей, которые в силу возраста и развития тоже бывают жестоки из-за того, что еще не научились сочувствию, не умеют думать в перспективе. Но что простительно детям, не может быть простительно взрослым. Но даже такие тупые живодеры младенцы по сравнению со второй группой. Второе лицо жестокости — садизм. Осмысленное целенаправленное причинение боли, унижение, уничтожение другого человека. Эти люди упиваются чужими страданиями, получают от них удовольствие. Они умны, расчетливы и полностью отдают себе отчет в своих действиях. У таких людей нет морали, нет ценностей, нет чувств. Именно таким человеком является мистер Скриптер. Шарлотта передернула плечами, словно сбрасывая с себя морок тяжелых мыслей и воспоминаний. В очередной раз расплетенные волосы мягкой волной заструились по спине. — В общем, если бы не Айрис, которую они везли с невольничьего рынка к хозяину, я бы снова оказалась в рабстве или наложила на себя руки по пути, что более вероятно. Однако вдвоем нам удалось справиться с охраной, которая явно не ожидала подвоха от двух хрупких женщин. Скриптер конечно оказался проворнее, за что получил факелом в лицо, — она зловеще улыбнулась, смакуя воспоминание. — Тогда же я решила, что скрываться надо там, где тебя не заметят, где полно таких как мы и никому нет дела до незнакомцев, то есть в Анк-Морпорке. Вот уже семь лет как мой план работает идеально и я рассчитываю, что будет работать и дальше. Закончив рассказ, Шарлотта подошла к окну и невидящим взглядом уставилась на разводы инея на оконном стекле. — Это действительно впечатляющая история, — раздалось из глубины огромного кресла. — А ты действительно необыкновенная женщина. Но если ты думаешь, что рассказанное тобой как-то повлияет на принятое мною ранее решение, то вынужден тебя разочаровать. В конце концов, это мое «хочу». Она обернулась на шорох за своей спиной, Ветинари стоял невыносимо близко и от легкого намека на невысказанный вопрос в его пронзительных голубых глазах у нее подгибались колени. — Я умею отдавать приказы. Я умею просить так, чтобы добиться своего. Некоторые люди даже не нуждаются в просьбах. И хотя я верю, что ты не одна из них, я хочу чтобы ты понимала: тебе достаточно сказать «нет» и я уйду. В этом вопросе честное «нет» гораздо важнее неискреннего «да». Шарлотта тяжело вздохнула и уткнулась лбом ему в плечо, избегая его спокойного внимательного взгляда, которому она точно не сможет противостоять. Не сейчас, когда ее чувства, все ее ощущения сводились к тому, что ей хорошо рядом с этим человеком. И ее тело, предавая разум, с готовностью откликалось на тепло и близость. — К черту! — выдохнула Шарлотта, прильнув к Ветинари и вовлекая его в поцелуй, глубокий и бесконечно долгий. Второй раз за вечер она почувствовала, как подкашиваются ноги и ее снова мягко поддержали надежные руки, чьи прикосновения обжигали даже через тонкий хлопок сорочки. Ее тонкие, непослушные в этот момент пальцы непроизвольно потянулись к вороту его сюртука и заплетаясь начали расстегивать пуговицы, спускаясь все ниже. Расстегнув последнюю пуговицу, Шарлотта провела ладонью по бедру и положила ее на пах, ощущая напряжение под тканью брюк. Резкий вдох и ощущение улыбки сквозь поцелуй придали ей уверенности. Она помогла Ветинари освободиться от сюртука и вытащила рубашку из-за пояса. Осторожное касание ее пальцев к разгоряченной коже отозвалось легкой дрожью и еще одним резким вздохом. Эти неожиданно явные реакции оказывали на Шарлотту сильнейший возбуждающий эффект и в следующий момент рубашка патриция отправилась скрашивать вечер его сюртуку на полу спальни. Она чувствовала эйфорию от каждого касания его чутких рук, исследующих ее тело, от поцелуев, не страстных, но глубоких и чувственных. Закусив губу в безуспешной попытке сдержать стон наслаждения, когда пальцы Ветинари коснулись ее чувствительной груди, она подумала, что такими темпами для нее все закончится даже не начавшись. Будто угадав ее мысли, он сделал едва уловимое движение и, когда ее ночная сорочка соскользнула на пол, отступил на шаг, словно оценивая результат своих действий. Обжигающий взгляд голубых глаз провоцировал фантазию Шарлотты на самые непристойные мысли, возрастающее напряжение отдалось сладкой болью внизу живота. — Будешь стоять и глазеть? — ехидно поинтересовалась она, притягивая его к себе за пояс брюк. В четыре руки они мгновенно освободили патриция от оставшихся и явно лишних в данной ситуации деталей гардероба. Набравшись смелости, Шарлотта толкнула его на кровать и восхищенно и неверяще посмотрела на худое поджарое тело в своей постели. — Оправдываю ожидания? — спросил он, приподнимаясь на локтях. — Сейчас узнаем, — многозначительно произнесла она, отступая вглубь комнаты. Ветинари неприкрыто любовался непринужденностью и естественностью, с которой Шарлотта относилась к своей наготе, не стесняясь и не бравируя ею. Она вернулась с маленьким пакетиком в руках, надпись на котором гласила: «Фабрика резиновых изделий Сонки». Патриций вопросительно поднял бровь. — Не знаю на счет тебя, а в мои планы маленький Ветинари не входит, — деловито произнесла она. — Весьма предусмотрительно. Вижу, у тебя есть опыт, — заметил он, наблюдая за ее уверенными действиями. — Я все же вдова, а не монахиня. Извини, если разочаровала. — Скорее заинтриговала, — улыбнулся он, притягивая ее к себе. Шарлотта замерла, нависнув над ним, внимательно и серьезно разглядывая его лицо: чуть припухшие от поцелуев губы, едва заметный румянец на бледных щеках, желание растворенное в синеве глаз. Ветинари смотрел на нее так же серьезно и пристально, отчего она чувствовала себя совершенно беззащитной, но впервые это совсем не пугало. Осторожно, боясь нарушить внезапно обретенное ощущение покоя и неоспоримой правильности происходящего, она коснулась его горячих губ своими. Вышло трепетно и нежно. И обезоруживающе искренне. «Сейчас», — промелькнула у Шарлотты мысль, когда одним легким движением Ветинари поменял их местами. Окружающая действительность сократилась до размеров кровати и состоял сейчас исключительно из тактильных ощущений: горячее дыхание на ее шее, умело ласкающие ее руки, шелк волос и кожи под ее пальцами, соприкосновение их тел в ускоряющемся ритме. Наслаждение накатывало волнами, усиливаясь с каждым прикосновением, с каждым поцелуем, с каждым движением навстречу друг другу. Шарлотта почувствовала как напряжение достигает пика и одновременно голова приятно пустеет, как по телу снизу вверх растекается тепло и нега. Мир сжался до точки, а потом взорвался вихрем ярчайших ощущений, будто ручки настроек всех каналов восприятия выкрутили на максимум. Сквозь сладостную истому она услышала несколько резких рваных выдохов, ощутила как напряглись и расслабились мышцы, под ее пальцами. Она мягко удержала Ветинари, не дав ему лечь рядом. Ей нравилось ощущать тяжесть его тела, слышать как гулко стучит его сердце и восстанавливается дыхание, нравилось гладить покрытую испариной спину. Мир постепенно возвращался обратно шумом ночного города за окном, запахом прогоревших свечей, прохладой выстывающей комнаты. «Два часа! Все спокойнаааа!», — возвестил чей-то неоправданно бодрый голос с улицы. Пожалуй, впервые за время своего пребывания в Анк-Морпорке Шарлотта была с ним согласна: сегодня она точно будет спать спокойно. Она проснулась незадолго до рассвета. Лорд Ветинари стоял у окна практически полностью одетый. Она любовалась тем, как длинные тонкие пальцы ловко застегивают мантию. Ей казалось, что она наблюдает за волшебным превращением: Хэвлок Ветинари, который так увлеченно целовал ее несколько часов назад, превращался в патриция Ветинари — циничного непроницаемого тирана Анк-Морпорка. — Мы еще увидимся? — вопрос застал его уже на пороге. — Если ты этого захочешь. — Тогда до встречи, Хэвлок. — До встречи, Шарлотта.