Я подожду

Питеру Паркеру до ужаса хотелось сдохнуть. Здесь и сейчас, на этих пропитанных потом, смазкой и спермой простынях. Прямо вот так — голым, беспомощным, с тупо пульсирующим членом в ладони и мучительным спазмом в животе. Задница горела. Боги, как из него текло. В уголках глаз то и дело скапливались злые слёзы, но он упрямо смаргивал их, запрещая себе рыдать, и лишь крепче зажимал между бёдер одеяло, не касаясь, не касаясь, не касаясь себя. Там, где всё его естество умоляло о прикосновении. — Ненавижу… — пробормотал он, поворачивая голову и вжимаясь влажным лбом в подушку. И, отчаянно вскинув бёдра, снова кончил — насухую, болезненно, с глухим всхлипом, всё же прорвавшимся сквозь зубы. — Ненавижу!.. И, сдавленно, ломко, измученно: — Уэйд… Позже, в душе, стоя под обжигающими струями, он остервенело растирался мочалкой — проезжался ею снова и снова по покрасневшей коже, будто мог стереть то, кем являлся, то, кем не хотел быть. Припухшая дырка пульсировала, и, проходясь мыльной ладонью по внутренней стороне бедра, он содрогнулся от желания втолкнуть внутрь, в горячее и требовательное, хотя бы один палец. Если бы он зажмурился, если бы дал волю фантазии, можно было бы представить, что это Уэйд трахает его, и… Нет. Он был сильнее этого. Всегда был. Он мог справиться с тупой, грязной, отвратительной потребностью в крепком члене. Вот только сражаться с собой с каждым разом было всё сложнее и сложнее. Питер приник виском к ледяному кафелю, но легче не стало — только туже завязался в груди привычный узел омерзения и снисходительной жалости к самому себе. Эта течка была самой тяжёлой из всех. Питер знал — так проклятый организм омеги, выбравшей партнёра, боролся с подавителями. Природа требовала своего и брала своё рано или поздно. Если бы только он мог что-нибудь с этим сделать. Хотя бы что-то! Питер вылез из душа, насухо вытерся огромным махровым полотенцем и выдавил на ладонь две ярко-жёлтые таблетки из блистера. А потом, подумав, добавил третью. Подавители действовали неохотно. Накатила сонливость, Питер плеснул в лицо ледяной водой, растёр щёки ладонями. Отражение не радовало — искусанные губы, залёгшие под глазами синяки. Он отвернулся от зеркала почти что с яростью и ринулся в комнату, в мгновение ока натягивая костюм. Помедлил, держа маску в руках, но наконец надел и её. Становясь Человеком-пауком, он переставал быть двадцатипятилетним омегой Питером Паркером. И это, может быть, было самой приятной стороной его супергеройской жизни.

***

— Паршиво выглядишь, Паучок, — любезно заметил Дэдпул, упавший рядом с ним и тут же улёгшийся с таким видом, будто только и делал, что прохлаждался на крышах Нью-Йоркских высоток. Питер подозревал, что так оно и было. — Отвали, — буркнул он, чуть отворачиваясь от незваного гостя, и передёрнул плечами. Щекам невесть почему стало горячо, а сердце больно и тяжело заколотилось в груди. — Я думал, тебе нравится, как я выгляжу. — Да-а-а, ты та ещё конфетка, Эндрю Гарфилд отдыхает, — Дэдпул ухмыльнулся через маску, подпер голову ладонью, уставился на Питера с интересом — если, конечно, Питер верно разгадал выражение его лица, а уж в этом он за время их странной, безумной дружбы поднаторел. — Но сегодня ты был не так грациозен, как обычно. Питер фыркнул и не ответил. Он едва не сверзился с крыши в пылу битвы: ноги отказывались держать, подводило тело, живот сводило спазмами. Течка, хоть и подавленная таблетками, ещё не закончилась. Но об этом было совсем необязательно знать Уэйду. Он-то считал Питера бетой. Да все считали Питера бетой! У него и тело было совсем не омежье — может быть, излишне худощавое, но зато крепкое и тренированное, с сухими узлами мышц. В нём ничего не было от омеги. Кроме этих грёбанных течек. Кроме этого грёбанного желания раздвинуть ноги перед первым встречным, лишь бы перестало мучительно жечь внутри, лишь бы отпустило наконец-то, лишь бы, лишь бы, лишь бы. — Не спи, Питти! — его легонько тряхнули за плечо, и Питер вскинул голову. Дэдпул уже сидел рядом с ним, бедром к бедру, и дружелюбно скалился; маску он закатал до переносицы, и были видны тонкие губы, испещрённые мелкими шрамами, и большая розовая язва на обожжённой щеке. Питер уже даже не отводил глаза, когда видел это несчастное, изувеченное лицо: привык. Иногда ему хотелось попробовать эти шрамы на вкус, провести по ним языком, сжимая крепкие бёдра Уэйда, подмять его, большого и сильного, под себя… — Я говорю, может, сгоняем куда пожрать? — А? — Питер моргнул и потёр затылок, снова смутившись. Есть хотелось немилосердно, но он не знал точно, сколько ещё продлится действие таблеток, и… Его желудок предательски заурчал, и Дэдпул ухмыльнулся: — Значит, да. Погнали! И, не слушая вялых усталых возражений, почти силком потянул Питера прочь от края крыши. Полчаса спустя, сидя в какой-то обшарпанной забегаловке, которую Дэдпул гордо именовал «мексиканским рестораном», Питер осознал свою ошибку. Он осилил едва ли половину своего тако, когда живот вдруг знакомо скрутило, а в паху потяжелело. Он вскочил, как ужаленный, зачем-то резко дёргая маску вниз, и метнулся к туалету. — Эй, Паучок! Ты чего? — непонимающе крикнул Дэдпул ему вслед, но Питер уже не ответил. Влетев в видавший виды сортир, он торопливо дёрнул щеколду влево и приник пылающим лбом к потрескавшейся штукатурке, тяжело дыша. Идиот, идиот, идиот! Питер врезал по двери кулаком, но легче не стало. Он почти застонал от злости и отчаяния. Господи, что ему было теперь делать? Дэдпул наверняка пошёл бы проверять, что стряслось с его ненаглядным Паучком. И обнаружил бы течную омегу. Течную неповязанную омегу, так и напрашивающуюся на узел. Питер зло всхлипнул и снова ударил по двери. У него не было ни шанса улизнуть — он уже ощущал, как усиливается его блядский омежий запах, как начинает хлюпать в заднице. Нужно было выпить четыре таблетки! Нужно было не соглашаться на предложение Уэйда! Нужно было пойти домой и переждать унизительные часы в одиночку! — Паучок? — неуверенно позвал Дэдпул снаружи. Питер снова всхлипнул и с ужасом зажал себе рот ладонью. Может быть, Уэйд уйдёт? Убедится, что с ним всё нормально, и свалит, пока запах не стал настолько очевидным? — Да, всё хорошо, — хрипло пролаял он, кусая пальцы и сглатывая вставший поперёк горла ком. — Кажется, тако оказался не слишком свежим… я скоро приду, возвращайся в зал. Пару секунд длилось молчание. Питер ждал звука удаляющихся шагов — и дождался, Дэдпул и впрямь направился к двери. А потом тело, его грёбанное тело предало его, живот скрутило совершенно невыносимо, и Питер господибожезачтонетпожалуйстаненадо сдавленно застонал. — Паучок? — тут же взволнованно позвал Дэдпул. И — Питер зажал рот ладонью, чтобы не закричать — приблизился к двери в его кабинку. Подёргал ручку. — Всё хорошо, Уэйд, всё хорошо, просто уходи… — забормотал Питер, как умалишённый, пережимая пульсирующий член, пачкающий костюм, и в кровь искусывая губы. — Уходи, уходи, пожалуйста, прошу тебя… Уэйд тяжело выдохнул. Он пах, господи, как сильно он пах — жжёной древесиной, порохом и табаком. И то, что Питер учуял этот запах, означало только одно. Уэйд учуял его тоже. — Питти-бой, — медленно проговорил Уэйд за дверью, — да у тебя же течка. Питер сжал зубы и приник лбом к двери. И зашептал, отчаянно, яростно, почти взмолился: — Уходи, уходи, уходи! Хлипкая дверь дрогнула — Уэйд взялся за ручку. Ему хватило бы сил, чтобы сорвать эту бесполезную деревяшку с петель, и Питер замер, мелко дрожа от ужаса, а потом его понесло, повело из стороны в сторону, задница сжалась, по внутренней стороне бедра, под латексом, плотно приникающим к коже, потянулась струйка смазки, и он прохрипел, кусая губы и часто моргая: — Я прошу тебя, Уэйд, не надо, просто уйди, сделаем вид, что ничего не было, я не… — Тихо, тихо, — по голосу было слышно, что Дэдпул растерялся, но Питер почти не слышал его — ему было больно, жарко, плохо, ему хотелось забраться на крепкие мускулистые бёдра Уэйда, и он ненавидел себя за это так отчаянно, что от этой ненависти к себе тошнило, и нечем было дышать, и в горле стоял ком из стонов, которым он никогда не позволил бы сорваться с губ, и он чувствовал себя грязным, жалким, ничтожным — совершенно отвратительным. Питер не понял, как это произошло, в какой момент трухлявое дерево всё же подчинилось, а вместо двери он уткнулся лбом в крепкую горячую грудь, обтянутую спандексом; он понял только, что у него теперь не осталось и этой ничтожной преграды, что теперь Дэдпул был близко, слишком близко, так, что его запах забивал ноздри и лёгкие, и к горлу подкатила тошнота, и он содрал маску, и… — Питер! Ну, всё, всё… — утешающе прошептал Дэдпул, придерживая его волосы, пока Питера выворачивало в унитаз на загаженном полу, а потом помог ему встать, оттащил к зеркалу, зачем-то плеснул ему в лицо воды, вытер губы и подбородок и произнёс так буднично, будто ровным счётом ни-че-го не произошло: — Давай-ка мы уберёмся отсюда поскорее. Питера хватило только на смазанный кивок: ему становилось хуже с каждой секундой, хотелось содрать с себя липнущие к телу шмотки, загнать в задницу сразу три пальца, только бы всё это прекратилось. От отвратительного привкуса во рту затошнило ещё сильнее, он вжался лицом в шею Дэдпула, и у того дёрнулся кадык. Питер знал, что это значило, знал, что Дэдпул сдерживал себя из последних сил, и хотел выдавить хоть что-то — то ли «спасибо», то ли «пожалуйста, не надо», — но очередной спазм заставил его застонать, а потом пришла спасительная, успокоительная темнота. Он пришёл в себя от жжения в заднице. Проморгался, не сразу обретя возможность видеть, и рывком сел в кровати. В чужой кровати. И, к своему ужасу, он сразу же понял, кому она принадлежала. Питера затрясло; он заглянул под одеяло, которым был укрыт, и ожидаемо не обнаружил одежды. — О, Паучок, ты очнулся! — весело сказал вошедший в комнату Дэдпул; в руках он нёс поднос, на котором покоилась пышная стопка блинчиков, а одет был только в спортивные шорты и майку, так что было видно всё это огромное мускулистое тело, обезображенное шрамами и ожогами. Только бессменная маска прятала лицо. — Ты… мы… — Питер начал задыхаться, стиснул одеяло в пальцах, будто спасательный круг, зажмурился и замотал головой. — Мы не могли… я не… — О чём ты? — Дэдпул опустил поднос на прикроватную тумбочку и непонимающе сощурился. Потом замер: видимо, до него дошло. И хмыкнул. — А, вот оно что. Не бойся, Паучок, ничего не было. А потом он вдруг напрягся, как хищник перед броском, и вкрадчиво промурлыкал: — Может, всё же расскажешь старине Пулу о том, как так вышло, что малыш Питти оказался омежкой? Питер дёрнулся: это Уэйдовское «омежка» ему не понравилось, задело, как пощёчина. Он хотел было сказать, что это не его, Дэдпула, дело, что Питер не обязан был ничего ему говорить, да много всего — и он был бы, в общем-то, прав, но… — Я не хотел этого, — глухо проговорил Питер, кутаясь в одеяло. — Это просто… природа. Ничего больше. То, с чем мне приходится мириться. Я был бы просто счастлив, будь я бетой, — горько закончил он. Дэдпул помолчал. Потом, вспомнив про блинчики, всучил Питеру поднос, но аппетита у того не было, и он только стиснул деревянные края пальцами вместо одеяла. — Но я не понимаю, — сказал наконец Дэдпул. — Почему ты не сказал? Это, знаешь ли, могло помочь нам избежать подобного дерьма. Горькой смеси вины и глупой злости оказалось внутри так много, что Питер выпалил, не подумав: — А что я должен был сказать? Прости, Уэйд, я омега, и раз в три месяца у меня льёт из задницы, хотя я не просил об этом и не хочу этого? Никто не спрашивал меня, нравится ли мне роль ходячей секс-игрушки! Инкубатора, готового подставить задницу кому угодно! Такого… такого… — губы у него задрожали, но он всё же закончил: — Ничтожества. Уэйд вздрогнул, как от удара, вскинул голову, с неясной тоской проговорил: — Но если бы я знал… — То что? — резко перебил его Питер. — Трахнул бы меня? Так почему тогда не сделал этого, пока у меня была течка? Я бы не смог отказать! Уэйд не ответил. Только развернулся и направился к двери. Питер, растерявший добрую половину запала, смотрел ему в спину растерянно, а тот уже у проёма повернулся вдруг и проговорил глухо: — Я никогда не сделал бы ничего подобного против твоей воли. Как бы мне ни хотелось. И — ушёл. Хлопнула входная дверь, Питер остался в одиночестве: в чужой квартире, в чужой постели, с грёбанными блинчиками, приготовленными специально для него, на коленях. От раскаяния и отвращения к себе захотелось расплакаться, но он только зло вытер сухие глаза запястьем, а потом решительно отставил поднос в сторону и встал. Голышом было неуютно, но костюма в спальне не обнаружилось — он нашёлся в крошечной ванной, выстиранный и высушенный, и от этой ненавязчивой, незаметной заботы Уэйда Питеру захотелось врезать самому себе. Он обидел, быть может, единственного человека, считавшего его другом; и уж точно — единственного альфу, кто не воспользовался подвернувшимся шансом трахнуть понравившегося омежку. Это ни для кого не было секретом. Невообразимая щенячья преданность Уэйда Питеру давным-давно стала среди Мстителей поводом если не для насмешек, то для шуток — точно. И теперь… Теперь Питер так сильно обидел его. Если бы Уэйд только мог понять!.. Но откуда ему было знать, каково это — корчиться от спазмов, ненавидя себя за саму свою сущность, и упрямо смотреть в расплывающийся перед глазами потолок, пока очередной виток течки не сойдёт на нет? Откуда ему было знать, насколько Питер боялся ненужных, страшных, грязных фантазий с его, Уэйда, участием, приходящих без его желания и выворачивающих наизнанку? Он натянул костюм, огляделся, не зная, что теперь делать, и зачем-то заглянул на кухню. И так и замер с открытым ртом. У Уэйда вечно было грязно, как на помойке, по правде, Питер бы не удивился, обнаружив в его квартире жирных тараканов размером с небольшую кошку, но это… Будто бы здесь кто-то учинил настоящую битву — разбитая посуда, перевёрнутый стол, одинокий стул со сломанной ножкой. И — Питера замутило — кровавые разводы на стенах и полу. О господи. Он подавил рвотный рефлекс, зажал себе рот и рванул прочь из квартиры, не потрудившись даже захлопнуть за собой дверь. Это оказалось сложно — отыскать Уэйда. Он умел прятаться, и его трудно было найти, если он этого не хотел. Но Питер почему-то нашёл. На той самой крыше. Уэйд сидел на краю, по-прежнему одетый только в шорты и майку, и при приближении Питера его плечи опасно напряглись, хотя он и не шевельнулся. Питер замер в двух шагах, борясь с собой и невесть чего боясь. А потом хрипло выдохнул: — Сколько раз ты вышиб себе мозги за эту ночь? Уэйд хмыкнул. Маски на нём не было, и Питеру хорошо был виден лысый обгоревший затылок; почему-то ему захотелось, чтобы Уэйд повернулся, чтобы посмотрел на него, но тот медлил. Питер смотрел на его мощную ссутуленную фигуру так долго, что заболели глаза, а потом жалко пробормотал: — Слушай, я совсем не это хотел… — Брось, Паучок, — нарочито легко произнёс Уэйд, а Питеру почему-то до дрожи захотелось, чтобы он назвал его этой дурацкой детской кличкой: Питти. — Разом больше, разом меньше, какая на хер разница? Вот здесь, — он звучно постучал пальцем по голове, и Питера передёрнуло, — кое-кому срочно потребовалось взять себя в руки. Питер вздрогнул, открыл было рот, но сказать было нечего, и он проковылял к Уэйду и упал рядом. Тот не возражал, но не придвинулся ближе, как это бывало раньше, не прижался плечом к плечу, и Питеру от досады и злости на себя захотелось закричать. Он только стиснул зубы и неловко спросил: — Ты… сердишься? — На что? — тут же ответил Дэдпул. — На то, что ты решил, будто я изнасилую тебя только потому, что у тебя течка? Или на то, что ты ничего мне не рассказал? Брось, Паучок, я никогда и не рассчитывал на особое место в твоей жизни. — Ты мой друг, — промямлил Питер, зажмуриваясь на этой маленькой лжи. Уэйд зло рассмеялся. — Да, друг, — сказал он с непонятной интонацией, и Питеру почему-то стало больно там, в рёбрах. И нечем стало дышать. Он открыл рот. И закрыл его так резко, что клацнул зубами. Потом тихо проговорил: — Я не могу быть твоей омегой. У Уэйда на скулах заплясали желваки, но Питер не позволил ему ни встать, ни ответить — вцепился в горячую большую ладонь обеими руками и настойчиво продолжил: — Ничьей омегой. Я… я не могу. Не хочу быть… быть… — Ничтожеством? — мрачно подсказал Уэйд, и Питер кивнул, отводя взгляд. — Да, — язык не слушался. — Это… это делает меня грязным и жалким. И я не… — Грязным и жалким, значит, — повторил Уэйд, криво ухмыляясь. И поднялся на ноги, стряхнув его пальцы со своего запястья. Питер дёрнулся было следом, но Уэйд остановил его рваным жестом, скривил губы и вычеканил: — Так трахни меня. Посмотрим, сделает ли это меня грязным и жалким. Питер жалобно открыл рот, не зная, что хочет сказать, но Уэйд не стал слушать — двинулся прочь так стремительно, что Питер не успел бы перехватить его. Да и, если честно, сейчас бы не сумел. Слишком это оказалось неожиданно, слишком больно отозвалось в животе — и, к его ужасу, мысль о сильном горячем Уэйде, принимающем в себя его, оказалась пугающе сладкой. Правильной.

***

Питеру опять не спалось. Он в пятый раз вставал попить — и в пятый раз застревал в кухоньке надолго, невидящим взглядом обшаривая стол и стулья. Уэйд иногда заваливался к нему посреди ночи и пугал до усрачки, но сейчас его не было — и было… пусто. До ужаса. Питер вытер внезапно вспотевшие ладони о бёдра и прикрыл глаза. Некстати опять всплыли в памяти слова Уэйда — и от стыдной, мучительной жажды этого он жалобно застонал. Наверное, Уэйд пошутил. Да, должно быть, так — он был альфой, самым настоящим, с большой буквы, а альфы никогда не позволяли омегам себя трахать. Так было заведено: берущий и дающий, ведущий и ведомый. Это было тем незыблемым порядком вещей, который Питер ненавидел и которому запрещал себе следовать; так как Уэйд мог его нарушить? Как ему, природой созданному вести и подчинять, не противно было предлагать… Внезапное озарение оказалось почти болезненным. Уэйд любил его. Питер всегда знал, что Уэйд относится к нему по-особенному — такие вещи нельзя было скрыть, а Уэйд никогда и не пытался. Он вытаскивал Питера из передряг, надирал задницы его врагам, таскал ему грёбанные тако, он перестал убивать лишь потому, что Питер был против. — Идиот, идиот, идиот! — прошептал Питер, сползая на пол и закрывая лицо руками. Всё было до смешного очевидно. И он так долго и упорно ничего не замечал… Питер провёл остаток ночи в постели, ворочаясь на сбитых простынях, и ещё два дня — в мучительных раздумьях. Ему нравился Уэйд; нравился, быть может, совсем не так, как должны были нравиться друзья: к друзьям не хотелось прикасаться, изучать на ощупь, губами и ладонями, друзей не хотелось… никак не хотелось! Но бороться со своей природой значило бороться и с этими желаниями тоже. И это казалось правильным. А теперь…

***

— Привет, — хрипло сказал Питер, когда дверь распахнулась. И добавил, не давая Уэйду вставить ни слова: — Я хочу. Я хочу… попытаться. Уэйд молчал так долго, что Питер испугался — его сейчас выставят на улицу. Но вместо этого был поцелуй — долгий и сладкий. И рот у Уэйда оказался тесным, а язык — умелым, и он позволил Питеру вести. Всё позволил. — Я подожду, — вот что сказал он потом, большой и сильный, обжигающе горячий, оказавшийся в руках податливым, как пластилин; вот что он сказал, прижимаясь губами к запястью Питера с такой нежностью, что у того начало печь глаза. — Пока ты не научишься принимать себя. Нас. И в тот момент, лёжа с ним рядом, Питер готов был попробовать.