Кинк-фест 2018 (сборник драбблов)

Во имя Ра, я давно не видел Хранителя Бруклина таким ошарашенным! — Воля твоя, Ак, — говорит он, с трудом подбирая слова, — но это… это… это же просто ну вот совсем ни в какие ворота. Я примерно так и предполагал, в самом деле. — А что такого? — Главное, пожать плечами как можно равнодушнее. — Почему член в рот можно, а это нельзя? — Как ты не понимаешь! — совсем смущается Ларри. — Это же… грязь какая! — Во-первых, не забывай, что мы с тобой оба помешаны на гигиене, — улыбаюсь я. — А во-вторых… Наклоняюсь ближе и шепчу ему на ухо: — А во-вторых, учитывай, что все экспонаты сразу после заката — сте-риль-ны-е. — Ык! — вздрагивает Ларри. — Ты имеешь в виду, что… Я понимающе киваю. А потом говорю весело-назидательным тоном: — Ты ведь знаешь, как потрудились в своё время бальзамировщики над моим телом перед погребением? Так что пока я не начал функционировать как живой, в самом начале ночи — ты вообще можешь ничего не опасаться. — Но я это… не умею, — о великие боги, как мне хочется его обнять и взлохматить ему волосы, такому смущённому, словно юный мальчик, который впервые в жизни видит чужое голое тело! — Я боюсь, что у меня… не получится. — А чего там бояться? — недоумеваю я. — Что там может не получиться? Просто берёшь и… вот смотри, сожми пальцы вот так? Я забираю руку Ларри в свою и сжимаю два его пальца в плотное кольцо, так, чтобы большой плотно обхватывал указательный. А — потом наклоняюсь и трогаю это кольцо языком. Вталкиваю кончик глубже, вылизываю складки кожи, прохожусь кругами: — Вот как-то так, понимаешь? Ларри вздрагивает, и я коварно думаю: ну ладно. Всё-таки я добьюсь своего. Сегодня Тедди обещал нас отпустить проветриться, ненадолго, на пару часов, и по приходу домой — о Хатхор, я уже называю дом Ларри своим? — мы вываливаемся из душа в постель. Я пользуюсь общей первой растерянностью и говорю: — Я хочу наверх. Хочу тебя лицом вниз, подушку под бёдра. Ларри смотрит на меня, молча кивает и укладывается, как велели: делаю вид, что тянусь за смазкой, развожу ему ягодицы… и внезапно ныряю между них языком. — Да тыыы! — сдавленно слышится в ответ. Я ничего не говорю, во имя Осириса, у меня рот занят! Я просто крепко прижимаю Ларри за бёдра к кровати, чтобы он понял: дёргаться бесполезно. Мы давно смеялись над тем, какие у меня сильные руки, видимо, магия скрижали и все такое, и этими руками можно не только крышку саркофага отшвырнуть в другой угол экспозиции! Мы с ним пробовали позу стоя, он принимающий — и получилось; так что вырваться из-под моей хватки пусть даже не мечтает. Я ласкаю его языком, как когда-то показывал ему на его же пальцах, провожу вокруг входа, по складкам, вталкиваю кончик языка внутрь, и удовлетворённо слушаю, какие вздохи и стоны раздаются в ответ на мои действия. Значит, как там? Совсем ни в какие ворота? Ничего, пусть привыкает. Как он сам часто говорит — я совершеннейший бесстыдник, и для меня на теле нет запретных мест. Да, если угодно, я всё ещё правитель, и делаю что хочу, и мне всё равно, что ему стыдно и неудобно. Хотя… я чувствую, как он выдыхает, дрожит и словно подаётся навстречу: ага! Это замечательно, сейчас только ещё раз шире, дольше провести языком, плотно обвести вокруг, чтобы окончательно пробрало, до вздрагивания, до длинного хриплого стона. Кажется, Ларри ещё бормочет что-то вроде «Ак-что-ты-делаешь», и как только у меня освободится язык, я ему предложу тоже угадать, что именно я делаю: а если он — как это сейчас говорят — зависнет от смущения, сам ему скажу скажу напрямую. Как в наши времена говорили: «Я целую тебя изнутри». Или как сейчас говорят: я вылизываю тебе задницу, ты разве не заметил? И ответь мне, почему пальцами туда можно, членом можно, а языком нельзя? И разве ты не чувствуешь, что это — не грязно, не стыдно, а необыкновенно близко и горячо, и совершенно потрясающе, когда твой партнёр раскрывается тебе навстречу вот так! Может быть, я даже предложу тебе тоже попробовать, когда… Я на некоторое время ослабляю хватку, готовясь заменить язык пальцами, и тут Ларри выворачивается из моих рук, перекатывается на спину, притягивает меня к себе и целует. В губы. Крепко и глубоко. — Гмммпф! — выдыхаю я, когда поцелуй обрывается. — Что это ты? Это же грязь какая? И смеюсь. А он смеётся вместе со мной. — Заткнись, Ак, — говорит он мне тоном Хранителя Бруклина. — Договариваемся прямо сейчас: завтра, сразу после заката — моя очередь.