Полночная воительница

— Раздевайся! — Гейджина была немногословна. Бринн сняла платье через голову и легла спиной к ней. Прошло четыре ночи, их она уже предвкушала днём. Сможет ли она теперь вообще спать, не чувствуя её рук на своём обнажённом теле? Её большие и чуткие ладони тотчас же обхватили её груди. Обладание. Иногда воин начинала прикасаться к ним нежно, бережно, никакой дикой чувственности, просто приятное ощущение принадлежать другой. — Я хочу войти в тебя, — прошептала Гейдж ей в ухо. — Ты разрешишь мне? Её слова стали привычными, вопрос перед бешеной атакой и штурмом. Она пыталась завоевать её согласие. — Нет. Её руки невольно сжали её груди. — Господи, какая ты упрямая! Почему ты не… — не договорила она, пытаясь успокоиться. — Так не может дальше продолжаться. Ты хочешь меня, чёрт возьми! Бринн и вправду очень хотела её. Удовольствие от её ласк было странным и необычным, но в них не было того первобытного совокупления, того дикого слияния, только оно может дать ей полное удовлетворение. — Всё останется по-прежнему, — помолчав, сказала она. — Пока ты не решишь остановиться. — ≪Воздержание неестественно для лесбиянки, так что страдаешь ты, а не я≫. Воин убрала руки с её грудей и легла на спину, глядя на усыпанное звёздами небо. — Единственное, что правильно и естественно для нас обеих, — то, от чего ты отказываешься. — Ты берёшь всё остальное силой, почему же не хочешь взять и это? — Ты знаешь, почему. Когда ты придёшь ко мне сама, то уже не сможешь опять уйти. — Тебе известно, что этого никогда не будет. — Из-за смерти человека, которого ты ненавидела? — Гейджина приподнялась на локте и оглядела её. — Я не убивала Делмаса. Бринн напряглась. — Ты держала вилы. — Но ты не видела, как я убивала его, потому что я не делала этого. Перед Бринн вновь всплыла картина на конюшне, ужаснувшая её. — Я видела. — Ты слышала, чтобы я когда-нибудь соврала? — Нет. — Надежда родилась в её душе, но увиденное на конюшне снова заслонило её слова. — До сих пор — нет. Ты всегда сама твердила мне, что доверяешь только тому, что видишь и можешь потрогать. — Но ты мыслишь совсем по-другому. Ты веришь в честность и в чудеса. — В её тоне слышалась горькая усмешка. — Так где же теперь твоя честность, Бринн? Та молчала со слезами на глазах. Воительница выругалась. — Может, ты и права, не доверяя мне. Ради тебя я пошла бы и на ложь, и на обман, и на убийство. Только злой рок уберёг меня от того, чтобы прирезать твоего мужа, как свинью, которой он был. Я даже пришла в ярость, что не смогла испытать этого удовольствия. Слабая надежда снова зажглась в Бринн. Её с горечью сказанные слова убедительнее всяких заверений в правоте: — «Ради тебя я пошла бы и на ложь, и на обман, и на убийство». О чём она? Гейдж уже говорила эти слова с ледяной убедительностью, и вообще, она очень умна. Она сладкоголосая искусительница, торговка, способная купить и продать что угодно, не моргнув глазом. Нельзя себе позволить ослепнуть под лучами её слов, которые она выдавала за правду. — Ты права, я не могу доверять твоим словам. Гейджина криво усмехнулась. — А я и не надеялась. Поэтому в самом начале не настаивала на своей невиновности. Я бы тоже не поверила твоим словам при тех же обстоятельствах. — Она сжала губы. — Но между нами одна существенная разница. Я не брошу тебя. Каким бы ни был твой грех, я повторяла бы себе, что грешна я. — Мы совсем разные. — Между нами гораздо больше общего, чем ты думаешь. Мы обе честны, целеустремлённы и безжалостны, когда нам так надо. Бринн испуганно посмотрела на неё. — Я не безжалостна. — В этом отношении ты более жестока, чем любой солдат в моей армии. Ради спасения чьей-нибудь жизни ты перешагнёшь, не задумываясь, полмира. — Неправда. — О, ты постаралась бы ступать очень осторожно, чтобы ненароком не наступить на кого-нибудь, но не остановилась бы ни перед чем, сметая всё и всех на своём пути ради того, чьим здоровьем ты решила заняться. — Ты ошибаешься. Существует много других способов. — Я права. И ты прекрасно это знаешь. Ты считаешь нужным порвать со мной, потому что веришь, что я виновница гибели измывавшегося над тобой и тобою ненавидимого мужа, но ты слишком дальновидна, чтобы винить себя в смерти Делмаса. — Её голос безжалостно доносил до её слуха каждое слово. — Ты отказываешь мне в доверии, которое проявляешь к Эдвине и Малику. Почему? — Я видела… вилы. — Будь честной сама с собой, Бринн. Слёзы хлынули у неё из глаз. — Я не могу… — Тогда тебя останавливает не чувство вины, а что-то другое. Делмас для тебя — просто предлог, чтобы отгородиться от меня. Почему? Ты знаешь, я женюсь на тебе и стану обращаться с тобой с почтением. — Батшебе… — Мы одно целое. Почему ты отвергаешь меня? — Это не так. — Неужели ты думаешь, я стала бы бороться с тобой и ради тебя, если бы не была в этом уверена? Чёрт возьми, мне не по душе, когда женщина руководит моей жизнью. Я могу согласиться на такой расклад при условии, если только сама направляю свою жизнь. Мы станем одним целым. Мы уже стали им. — Я не руковожу твоей жизнью. Делай, что тебе нравится со мной и всеми вокруг тебя. — А почему я отправилась на этот неприступный остров? Неужели ты считаешь, только ради клада, о котором никто никогда не слышал? — Ты поверила мне. — Вернее, хочу поверить, хотя я всё равно бы отправилась в Гвинтал. Ничто не помешает мне теперь дойти до цели. — Почему ты так думаешь? — Потому что ответ кроется там. — Ответ? — На вопрос, почему ты не соглашаешься быть со мной всегда. Хотя мы обе признаём, что нам суждено быть вместе. Бринн покачала головой. — Я уже говорила, что ждёт тебя в Гвинтале. Клад — и ничего больше. — В самом деле? Посмотрим. В ответ на её вздох Гейджина опять легла на спину. Странные мысли и сомнения от её слов будоражили душу. Прежде ей всегда удавалось оставаться честной с собой, не лгать себе и не лукавить. Зачем же тогда ей отталкивать Гейдж, когда она призналась себе, что любит её? Чего же она всё-таки хочет и чего она ждёт? И что с ней случится в Гвинтале? Гейдж, конечно, права, она всегда доверяла Эдвине и Малику, несмотря ни на что. С Гейджиной всё сложнее, она — сама яростная жестокость. — Я никогда больше не заговорю об этом, — сказала Гейджина. — Но клянусь чем угодно, как и всегда, сегодня ты слышала от меня правду. — Бринн молчала. Гейджина невесело рассмеялась. — А ты ещё утверждаешь, что у тебя мягкий нрав. Ты считаешь, что от таких отношений страдаю только я. Верно. А ты представляешь себе физическую боль лесбиянки, когда она хочет, но не должна удовлетворить своё желание, освободить себя? Бринн, разумеется, не знала, но догадывалась. Однажды она заметила, как в безумной страсти перекосилось её лицо. Временами Гейджина отстранялась от неё, мускулы её сжимались в комок, а спина становилась несгибаемо твёрдой. — Ты и вообразить не можешь, какие это адовы муки. — Тогда не доводи себя до такого состояния. — Отвергая меня, ты наносишь мне боль. Разве это не оскорбляет твои чувства лекаря? — Нет. — Ложь. Мысль о физических страданиях Гейдж для неё стала невыносимой. — Нет? А ведь это твоя вина. Всё, что от тебя требуется, — подчиниться мне, и боль уйдёт. Я выздоровею. — И слышать не желаю! — в отчаянии вырвалось у Бринн. — Но не забудешь. — Воительница притянула её к себе. — Ты будешь помнить, Бринн? Она не забудет. Даже сейчас тугое напряжение её мускулов отдавалось нежностью в её теле. Она закрыла глаза и приказала себе спать. Наступило продолжительное молчание, пока Гейдж вновь не позвала её: — Бринн! — Давай лучше спать. — Кайт. — О чём это ты? — Она не сразу поняла, что воин уже заговорила о другом. — Когда мы будем в Кайте? — Завтра или послезавтра. Уже не помню, сколько дней мне пришлось добираться от уэльской границы до Кайта. — Бринн внезапно разозлилась на себя. — Правда, не помню, как долго мы шли после Кайта. Я тоже не Господь Бог, и не жди этого от меня. Воительница задумчиво сказала: — Нам не следует идти в Кайт. Мы могли бы сразу отправиться к морю. — Но надо пополнить запасы, а Кайт — единственная деревня поблизости. С какой стати нам не идти туда? — Из-за твоей матери. Бринн почувствовала тяжесть в груди, знакомый холодок сковал её руки. — Это случилось много лет тому назад. — Тебя они тоже хотели сжечь, — мрачно напомнила Гейджина ей. Она и об этом подумала и она, наверное, права. Может, найдётся причина обойти Кайт? — Думаешь, там нас может подстерегать опасность? — Не знаю, но мы, без сомнения, отразим любое нападение фермеров и торговцев. Бринн охватило какое-то безумие и… робость. — Тогда отправляемся в Кайт. — Ты подумай ещё. Не будет ли тебе страшно? — Я уже сказала, это было давно, и мы спокойно можем ехать в Кайт. — Бринн прикрыла глаза. — А сейчас я устала от этих ненужных разговоров и хочу спать. *** До деревни Кайт они добрались к концу следующего дня. В тени Кайтского замка притаились дома с соломенной крышей, всё, как в любой другой деревне. Обычная мирная деревня. Тишина. Вопли. Треск пламени. Запах, о Господи, запах! — Что с тобой? — прошептала Эдвина, взглянув в лицо Бринн. — Ты выглядишь, как… — Я не могу быть здесь. — Бринн задыхалась. — Гейджина говорит, что нам надо купить у жителей деревни провиант и пополнить запасы. — Вот пусть она этим и занимается, а я не могу здесь ни минуты оставаться. Бринн развернула коня и пустила его галопом. Она слышала, что Гейджина окликнула её, но не остановилась, пока не отъехала на несколько миль от деревни. Она едва успела спешиться, как её вырвало. Дым. Стоны. — Господи! — Гейджина обняла её, поддерживая за талию, пока её выворачивало буквально наизнанку. Наконец Бринн, подняв голову, еле произнесла: — Я не вернусь обратно. Не могу… — Она еле говорила. — Никто не просит тебя об этом, — с горечью произнесла Гейдж. — Не стоило мне слушать тебя, я ведь спрашивала, но ты решила поступить так, будто ничего не случилось, чёрт возьми! — Я не была уверена… Я не думала об этом. — Пошатываясь, она добрела до дерева и привалилась к стволу. — С той ночи я не позволяла себе вспоминать об этом кошмаре. — Ты же знаешь, что я не позволила бы ни одному из деревни подойти к тебе. — Знаю… — Бринн закрыла глаза, она по-прежнему держалась за дерево. — Они почти забыли обо всём. — О чём ты? — Я чувствую. Такое свершилось зло, а они едва помнят о нём. Подскажи им, и они почувствуют злость… удовлетворение и удовольствие. — Она со стоном стала раскачиваться. — Удовольствие! Руки воина обхватили её, Гейджина прижала её голову к своей груди. — Ш-ш-ш! — Она была доброй. Она хотела помочь, вылечить… — Хочешь, я их сожгу? Бринн в испуге посмотрела на неё снизу вверх. — Что? — Они сожгли твою мать. Мне тоже спалить деревню дотла? — Ты не смогла бы… — Посмотри на меня. Воительница. Жёсткая. Безжалостная. — Смогла бы. — Они причинили тебе боль. Месть облегчит страдания. — Холодная, дикая улыбка появилась на её лице. — Дать тебе факел? Бринн вздрогнула. — Нет. — Точно? Она уверенно кивнула. — Даже если бы я захотела им отомстить, мать бы постаралась оттуда остановить меня. Она хотела помочь им. Воительница покачала головой. — Тогда ты дурочка, если повторяешь её судьбу. — Может быть. — Бринн судорожно глотнула. Рядом со всем этим ужасом она не могла спорить с ней. Нелегко было вспоминать о матери, когда в глазах вспыхивали картины её смерти. — Мы можем уйти отсюда? — Как только Малик вернётся с новыми припасами. Я велела ему поторопиться. К ночи нам надо быть далеко отсюда. — Можешь возвращаться, если надо. Я обойдусь без тебя. — Оставайся здесь, я принесу воды и тряпку — вытереть тебя. Бринн не смогла бы и шага сделать, даже если бы захотела. Никогда в жизни не чувствовала она себя такой слабой. Гейджина быстро вернулась, умыла её словно малого ребёнка, дала воды прополоскать рот. — Лучше? — спросила она. — Да. — Бринн ещё шатало, но тошнота прошла. — Мне просто хочется скорее уйти отсюда. Я не могу выносить… Она была такой доброй, а они обо всём забыли… — Успокойся. — Гейджина села и притянула её на колени, нежно прижав к груди. — Расскажи мне о ней. — О той ночи? Я не могу… — Нет. О своей матери. Какая она была, твоя мать? — Зачем тебе знать? — Я тоже хочу помнить её. Как её звали? — Мейрл. — Как она выглядела? Светлая, как и ты? — Нет, темнокожая, с красивыми синими глазами. У неё была чудесная улыбка. Она всегда радовалась… пока отец не ушёл от нас. — Она любила тебя? — Очень. Она говорила, что мы не только мать и дочь, а словно сёстры. — Сёстры? — Ну, как тебе объяснить? Мы были на равных, мы обе занимались знахарством. Мы будто находились внутри круга, куда вход для всех остальных был заказан. Она всё время повторяла: «Не беспокойся, Бринн. Они не могут переступить черту и войти в наш круг, но мы можем выйти к ним». — Бринн сжала её руку. — Но когда она вышла из круга, чтобы помочь им, они сожгли её. Ей никогда не надо было делать этого. Я предупреждала её. Я видела, как они обозлились на неё, узнав, что она спала с Роарком. — Кто такой Роарк? — Сын булочника. Ему было всего девять лет. Он упал с дерева и страшно разбился. Думаю, у него был перелом позвоночника. Он умирал. Травы действовали только как снотворное. Она знала, что надо лечь с ним, положив на него руки. — Как ты с Маликом? — Да, как я… — Бринн замолчала. О чём это она? Слова лились в порыве откровения. Многое стало понятным, пока она лечила Малика, но ей пора замолчать. Разве смерть матери её ничему не научила? — Нет, травы тоже помогли. Прикосновение просто облегчает страдания, но не… — Продолжай! — поторопила охрипшим голосом Гейдж. — Тебе надо выговориться. Долгие годы ты всё переживала молча. Доверься мне. Разве ты до сих пор не поняла, что я никогда бы не посмела тебя обидеть? Сущая правда. Воспоминания… Она упорно гнала их от себя, но они пропитали её горьким ядом, и она не могла… — Не бойся. Мне больно, когда ты боишься. Бринн не хотела причинять ей страдания. Она никогда не желала этого. Она смотрела ей в глаза, и в её взгляде светились искренность, нежность и преданность. И всё же, рассказывая, она не осмеливалась поднять на воина глаза. Её голова лежала у неё на груди. — Травы очень помогают. Но ещё важнее — правильно их применять. — Помолчав, она резко добавила: — Но и прикосновения лечат. Воительница ничего не ответила. — Зачем я тебе всё это говорю? Ты ведь веришь только в то, что можешь потрогать. — Тебе нужно выговориться мне. Гейдж, несомненно, была права, и, возможно, что её недоверие только подстёгивало её откровенность. — Никакого чуда нет. Мне кажется, это идёт от Бога. Думаю, он выбирает некоторых людей и передаёт им свой дар, чтобы они им пользовались. — Её голос внезапно зазвучал твёрдо и решительно: — Здесь нет ничего сверхъестественного. Ничего особенного, вроде природного дара красивого голоса, или умения владеть мечом, или грациозных движений. Это просто… необычно. — Но люди этого не понимают. А когда ты узнала, что у тебя есть дар? — За год до отъезда из Гвинтала. Я не испугалась. Мать говорила мне, что он передаётся от матери к старшему ребёнку, и, возможно, пришёл ко мне, когда я была совсем маленькой. Мать почувствовала прикосновение божественного, когда ей было всего семь лет. — А почему тебя могло это испугать? — Потому что я ощутила этот дар, когда пришлось лечить Селбара. Воительница напряглась. — Так могу я, наконец, узнать, кто же этот Селбар? — Волк. Я нашла его раненным в лесу, его плечо и шея были разорваны. Олень рогами поддел его. Гейджина широко раскрыла глаза. — Волк! — Она не смогла удержаться от смеха. — Волк? — Прекрасный зверь. Он умер бы, не приди ко мне дар целительства. Воительница перестала смеяться. — Но ты ведь могла погибнуть, ухаживая за своим прекрасным зверем. — Мне передали дар, и я должна была его применить. — Полагаю, мать простила бы тебя, если бы ты не взялась лечить Селбара. — Но мне бы тогда было стыдно самой, не помоги я волку. Особенно после того, как этот дар пришёл ко мне. — Бринн мысленно вернулась к тому дню. — Я очень странно почувствовала себя. Руки покалывало, ладони стали почти горячими, и когда я положила их на рану волка, то почувствовала, что тело Селбара тоже стало теплее. Я пробыла с ним всю ночь, а утром поняла, что волк будет жить. — Он мог бы выжить и без тебя. — Конечно, если Господу было бы так угодно. Я не утверждаю, что дар срабатывает каждый раз. Легче лечить детей или таких людей, как Малик, у которых разум ясный. Но иногда больные не возвращаются к нам. Бывает, они погибают, уходят в мир теней… — Но сын булочника не умер? — Нет, он остался жив и выздоровел. Через четыре месяца он опять лазил по деревьям. Сначала они назвали это чудом. — Бринн закрыла глаза. — А потом сказали, что здесь кроется что-то другое. — Колдовство. При этих словах Бринн вздрогнула. — Она не была ведьмой. И я тоже. Это дар. Воин молчала, прижимая её к груди с умиротворяющим спокойствием. — Ты всё ещё не доверяешь мне? — Хотелось бы. Если бы это было в моих силах, я дала бы тебе всё, что ты от меня хочешь. — Гейджина встряхнула головой. — Я знаю, ты не ведьма, ты добрая, милая и хочешь только блага для всех. И я не перестану сражаться до конца своих дней во имя твоей защиты и ради того, что ты называешь даром. Довольно с тебя? Нет, она по-прежнему пребывала одна в своём круге. Её дар оставался для всех подозрительным. Гейдж услышала её рассказ и не испытала ни отвращения, ни страха, который она встречала на лицах тех, других, слышавших о её даре. Для воина неважно, чем она занималась, Гейджина принимает её и всегда защитит. Бринн почувствовала облегчение, словно с её плеч сняли непосильную ношу. — Я не могу просить тебя. Дар предназначен мне, так уж получилось. — Я сама предложила тебе помощь и защиту. — Воин прижала её к груди. — А теперь помолчи. Отдохни и постарайся не думать о прошлом. Скоро мы уйдём отсюда. Мы далеко от деревушки рыбаков? — До Селкирки? Полный день пути. Сегодня нам надо переночевать здесь. — Разве теперь ты руководишь моими людьми? Я повторяю, мы отправимся в путь сразу же, как только добудем провиант. Мы будем ехать всю ночь и к рассвету дойдём до жителей деревни, где я смогла бы договориться о лодках. Гейджина никогда не совершала переходов ночью, все знали, как они опасны и для людей, и для коней. Она решилась на это только ради неё. Бринн закрыла глаза, отдаваясь чувству близости, сердечного родства. Теперь она не одинока. Наверняка они ещё не раз столкнутся в споре, но она примирится с её всепоглощающим уютом. *** Ночь выдалась пронзительно-холодной. Свирепо завывал ветер, когда к рассвету они добрались до Селкирки. Деревня показалась Бринн совсем маленькой. Она помнила её многоголосой, шумной, а сейчас в ней оказалось домов двадцать, беспорядочно разбросанных по побережью. В столь ранний час на улицах почти никого не было, но Бринн заметила две небольшие лодки, качавшиеся в море, наготове стояли ещё четыре. — Что такое? Ты чему-то удивлена? — спросила Гейдж. — Разве мы не туда попали? — Туда. — Бринн не могла ошибиться. — Тогда деревня казалась гораздо больше. — В детстве всё кажется больше. — Гейдж повернулась к Малику. — Не знаю, как долго пробудем здесь, так что поищи, где мы могли бы остановиться. На побережье чертовски холодно. — А ты чем займёшься? — спросил Малик. — Тем, что умею делать лучше всего — торговаться. — Гейджина пришпорила лошадь. — Хочу перехватить рыбаков до их выхода в море, иначе придётся торчать без дела до заката, пока они не вернутся. — «Торчать без дела? Гейдж понятия не имеет, что это значит», — с грустью подумала Бринн. Такой неугомонный характер всегда будет в вечном движении. За долгие недели её борьбы за спасение жизни сарацина Гейдж из-за вынужденного добровольного безделья ещё больше привязалась к другу. — Поехали, — сказал Малик. — Укроем вас, женщин, от этого дикого ветра. Эдвина просто посинела от холода. — Очень любезно с вашей стороны, — едко заметила Эдвина, — но мне не так уж плохо. Вы сами, как я заметила, дрожите, словно лист на ветру. Слова Эдвины задели Малика. — Ты всегда замечаешь только плохое и не хочешь видеть того, что бросается в глаза. Почему бы тебе не обратить внимание, как великолепно я смотрюсь на своей лошади. Или, скажем, оценить моё остроумие. Нет, я, видите ли, чувствителен к холоду. У меня на родине не бывает таких убийственных северных ветров. Эдвина опустила глаза, прикрыв их длинными пушистыми ресницами. — Я рада, что вы так понятно объяснили мне свои достоинства, и не стану больше укорять вас за то, что вы неженка. — Неженка? — повторил Малик, не веря своим ушам. — Разве есть хоть капля слабости в… — Эдвина, может, и примирилась с холодом, а я так вся дрожу, — вступила в разговор Бринн. Её забавляли перепалки между ними, так и подмывало послушать дальше, но на этот раз она слишком устала. Пережитое в Кайте, длинный переход утомили её. — И потом я хочу спать. — Я мигом! — Малик махнул рукой Лефонту, и они поскакали в деревню. *** Жители встретили их с крайним недоверием и неохотно торговались. Битый час Малик пытался уговорить их, прежде чем нашёл то, что искал. Недовольный собой, он вернулся к ожидавшим его Бринн и Эдвине. — Гейджине станет не по душе, если здешние мужчины станут торговаться так же яростно, как и их жёны. Мне удалось договориться всего о пяти домах, да и то втридорога. — Малик кивнул на небольшой домик на берегу. — Для Гейджины и для тебя, Бринн, — сказал он и, повернувшись к Эдвине, добавил: — Вы с Алисой займёте вон то жилище, а Лефонту с его людьми придётся разместиться в трёх остальных. — А как же ты? — спросила Эдвина. — Лягу у вашего порога. — Как это? — Только так я смогу доказать, что не неженка. — Малик принял героическую позу. — Свернусь у дверей, подставив лицо холоду, всегда готовый отразить любую беду от вас, даже под угрозой схватить жуткую простуду, которая унесёт меня из этого бренного мира, — мрачно добавил он. — Разрешаю тебе пролежать часа два! — усмехнулась Эдвина. — Увидишь. — Малик завернулся поплотнее в накидку и направился к Лефонту. — Идите в дом и согрейтесь, пока я займусь размещением всех остальных на этом заброшенном побережье. — Он вздохнул. — Кроме себя самого. — Он что, и вправду решил улечься у дверей? — нахмурилась Эдвина, глядя ему вслед. — Я бы не удивилась, — ответила Бринн. — Надо помешать ему, — встревожилась Эдвина. — Он только после болезни, и упрямство не доведёт его до добра. — Он сейчас здоров, как никогда. — И всё же это безумие. Скажи ему, чтобы он не вздумал сделать так, как пообещал. — А почему ты сама ему не скажешь? — Потому что только этого он и ждёт от меня. Хочет услышать, как он силён. Так вот, я не стану ничего говорить. — Но почему? — Потому что он каждый раз… Не стану, и всё! — Эдвина окликнула Алису, разговаривавшую с Лефонтом. Рядом стоял Малик. — Нам есть где укрыться, Алиса. — Эдвина с вызовом посмотрела на Малика. — И наверняка там найдётся тёплый уютный очаг. — Не сомневаюсь, — мрачно заметил Малик. Эдвина пробормотала что-то себе под нос и направилась к дому. — Она сердится? — спросила Алиса, подойдя к Бринн. — Понятия не имею, — уклонилась от разговора Бринн. Между Маликом и Эдвиной сложились непростые отношения, и порой трудно было понять их взаимные чувства. — Почему бы тебе не спросить у неё самой? — Мне она вряд ли скажет, — ответила Алиса. — Она не разговаривает со мной о Малике. На них обрушился сильный порыв ветра. Алиса поёжилась и торопливо зашагала к дому. Алиса полнеет день ото дня, посмотрела ей вслед Бринн. Поездка пошла подневольной любовнице на пользу. И держаться Алиса стала уверенно, с чувством собственного достоинства. Куда и девалась робкая, забитая служанка Эдвины, что боялась собственной тени! Обе женщины вели себя как настоящие подруги, и им обеим такая дружба пошла на пользу. Бринн бросила взгляд на берег. Там сидела Гейдж на перевёрнутой рыбацкой лодке, разговаривая с небольшой группой деревенских жителей, собравшихся около неё. Гейджина яростно жестикулировала, иногда улыбалась, стараясь убедить и перехитрить их. Её волосы отливали густым иссиня-чёрным цветом. Под серым безрадостным небом ветер безжалостно трепал волосы Гейджины. Уж если её ураганные порывы пронизывали Бринн, укрывшуюся возле дома, то у воды она наверняка просто сбивала с ног и резала, как кинжал. Гейдж продрогнет до костей, а если верить Малику, вернётся она, похоже, не скоро. Своим ожиданием на ветру и волнением Гейджине не поможешь, и Бринн быстро зашагала к дому, на который ей показал Малик. *** Гейджина вернулась с побережья только с наступлением темноты. Бринн стояла у очага. Увидев её, она заволновалась. — Ты ужасно выглядишь! Закрывай дверь и иди к огню. — Она поспешила ей навстречу. Щёки Гейджины обветрились, а в уголках рта от усталости пролегли глубокие морщины. — Огонь? А что это такое? — Воин пыталась улыбнуться, но застывшие губы плохо повиновались. Она потянулась к очагу. Почувствовав тепло, закрыла глаза. — Ага, теперь припоминаю. Бринн расстегнула её накидку и положила на стул. — Снимай доспехи. — Подожди. — Снимай. Ты просто валишься с ног от усталости. Мне не стащить с тебя эти тяжёлые нагрудники. Гейдж попыталась было отстегнуть металлические застёжки, но пальцы не гнулись. — Стой спокойно! — Бринн выпрямилась на носках и отстегнула доспехи на её боках, а потом стянула их через голову. — Теперь разденься совсем, а я велю принести воды. — Воды? — Чтобы ты вымылась. Час назад Лефонт приказал своим солдатам нагреть её. Гейджина смотрела на неё непонимающим взглядом. — Как мило с его стороны! Я не замечала раньше, чтобы Лефонт так заботился обо мне. — Разденешься — полезай туда. — Бринн кивнула на неглубокий деревянный бочонок, который ей удалось выпросить в деревне. — Он, правда, попахивает вином, но больше мне ничего не удалось найти. Женщины приняли меня за сумасшедшую, когда я сказала, что буду мыться в нём. — Уж пусть лучше пахнет вином, чем рыбой, которой от меня несёт весь день. Бринн потянула носом. С ней вместе вошёл и рыбный дух. — Тебе пришлось нелегко, — сказала она и, открыв дверь, вышла. Вернувшись, Бринн застала Гейдж сидящей в бочонке. Она хмурилась от нетерпения. — Давай скорее! — сказала она. — Я чертовски устала и боюсь, что вообще не выберусь из этого корыта, так я окоченела. — Ничего, на этот случай у нас есть топоры. — Бринн показала на двух солдат, внёсших вслед за ней котлы с водой — из котлов валил густой пар. Окунувшись в горячую воду, Гейдж через четверть часа со вздохом облегчения привалилась к стенке бочонка. — Согрелась? — Бринн намылила её широкую спину и окатила водой. — Да, а то я уже и верить перестала, что вообще согреюсь когда-нибудь. Господи, какой жуткий ветер! — Ты же привыкла к холоду. Ведь Норвегия не в тёплых же краях? — Верно, но я давно уехала оттуда. В Византии тепло, а в Нормандии вполне сносно. Интересно, и зачем понадобилось Гевальду забираться так далеко на север в поисках своей земли обетованной? — В Гвинтале не так холодно. Я говорила тебе, что остров защищён высокими скалами. — Бринн поднялась с колен. — Чище мне тебя не вымыть в этом маленьком бочонке. Вставай, я вытру тебя. Недовольно ворча, Гейдж вылезла из бочонка. — Еле-еле. — Что ты сказала? — спокойно спросила Бринн, растирая её полотном. — Ещё чуть-чуть, и тебе пришлось бы звать Лефонта с топором. Бринн обернула её в большой сухой кусок полотна. — Хорошо ещё, что вообще удалось найти хоть что-то. Не надо было вырастать такой огромной. — Это наследственное. Хардраада был выше двух метров ростом. Бринн покачала головой. — Поразительно! Посиди у огня. Сейчас солдаты унесут бочонок, а потом я накормлю тебя похлёбкой. Гейдж устроилась поближе к очагу и привалилась к тёплым камням. — Могу я узнать, с чего это ты так добра ко мне? — Я отдохнула и согрелась, а ты нет. — Раньше ты не очень-то думала о нас обеих. — Как нелегко быть с тобой! Вечно ты стремишься всё дотошно выяснить. Даже заботу о себе воспринимаешь подозрительно. Как трудно тебе предлагать свою помощь! — Бринн открыла дверь, чтобы позвать солдат, и в комнату ворвался резкий ветер. — Не снимай полотна. — И она вышла. Бочонок солдаты унесли. Бринн вернулась встревоженная. — Малик сидит на пороге у дома Эдвины. — Знаю. Я подходила к нему, когда шла мимо, но он ответил, что так надо. — Какая глупость! На улице ледяной холод. Наверное, Эдвина права, я заставлю его пройти в дом. — Оставь их в покое. Малику не понравится, что ты вмешиваешься. — «Похоже, она права≫, — подумала Бринн. Малик обычно знал, что делает. — Давай ужинать, — поторопила её Гейджина. Та наклонилась над огнём, к котлу с кипящей похлёбкой. — Удалось достать лодки? — Всего четыре. — Гейдж взяла у неё из рук деревянную ложку и миску. — И то совсем маленькие. На каждую едва поместится человек восемь, так что придётся оставить здесь часть людей Лефонта и всех коней. — В Гвинтале тебе не понадобится армия. — Надеюсь! — Гейджина доела похлёбку, а потом сказала: — Но всё в жизни меняется, и Гвинтал, может, уже не тот спокойный остров, каким ты знала его. — Там всё по-прежнему, — поспешила уверить её Бринн. — Гвинтал никогда не изменится. Ещё похлёбки? — Нет! — Воин поставила миску на пол. — Мне надо кое о чём рассказать тебе. У Бринн тревожно забилось сердце. — Что случилось? Гейджина сняла с себя полотно и встала. — Мне надо показать тебе кое-что. — Гейдж, не одеваясь, подошла к своей одежде, лежавшей на стуле, и достала кожаный кошелёк. — Похоже, мы не первые чужестранцы в этой прибрежной деревне. Неделю назад здесь был некто молодой светловолосый и симпатичный. — Ричард? — Он не назвался. — Гейджина открыла кошелёк. — Но он хотел попасть на остров к северу отсюда. Взял лодку и молодого мужчину в помощь, а заплатил вот этим. Взглянув на её ладонь, Бринн увидела свой небольшой рубин. — Это же твой? — спросила Гейдж. — Да. Делмас, как я и думала, отдал его Ричарду. — Ты права. — Воин вложила рубин ей в руку. — Этот юноша, Уолтер, оставил камень отцу, чтобы тот сохранил рубин до его возвращения. Он будто предчувствовал, что, отправляясь в путь с Ричардом, не стоит брать с собой ничего ценного. От камня веяло холодом и враждебностью. Совершенно чужой камень. Бринн носила рубин с самого детства, но сейчас она не могла избавиться от странного ощущения, будто не имеет к нему никакого отношения: он не принадлежит ей после того, как послужил жаждой наживы Делмасу и хитрому коварству Ричарда. — Этот Уолтер наверняка повёз Ричарда в Гвинтал, но он не сумеет пристать к берегу. — Если Ричарду всё же удастся попасть на остров, то нам, возможно, ему придётся столкнуться с неприятной неожиданностью, когда мы окажемся там. — Он не сумеет найти дорогу! — уверенно повторила Бринн и, подойдя к своей кожаной сумке в углу, положила туда рубин. Вряд ли она сможет надеть его опять на шею. — Гвинтал находится в безопасном месте от него. И всё же, как она ни старалась успокоить Гейджину, возможное появление Ричарда смутило её. Он шёл не вслед за ними, а опередил их и явно готовился к неожиданной встрече. Взяв в охапку шерстяные одеяла, сваленные в углу, Бринн поднесла их к камину. — Это наши собственные. Я вытрясла их сегодня днём. На кровати одеяла грязноватые, боюсь, в них могут оказаться насекомые. — Она расстелила их у огня. — Мы отправляемся завтра? — Да, рано на рассвете. — Тогда спать. — Она сняла платье и легла. — Ну, что стоишь? Ты ведь устала. — Ладно. — Гейджина легла и отвернулась от неё. — Спокойной ночи. Бринн не понимала, что происходит. Гейдж отказалась от неё, не может быть. Бринн устроилась поудобнее, стараясь не дотрагиваться до неё. — Спокойной ночи. В комнате сгустилось молчание, и только хруст потрескивавших поленьев нарушал тишину. — Почему? — тихо спросила Гейдж. Бринн сама едва не задала ей тот же вопрос, когда она повернулась к ней спиной. — Почему ты так ласкова со мной сегодня? — вновь спросила Гейдж. — А почему ты была так добра ко мне в Кайте? — Так, значит, в благодарность? — И да, и нет. Тебе было тяжело, и мне захотелось помочь. — Бринн помолчала, а потом неуверенно спросила: — Почему ты не обнимешь меня? Слишком устала? — Я никогда не видела тебя такой, как в Кайте, тебе было так плохо, и я подумала, что тебе необходимо время, чтобы оправиться. Опять доброта. — Когда ты обнимаешь меня… мне приятно. Я чувствую себя очень одинокой и немного испуганной. Если тебя не очень затруднит… Руки воина обвились вокруг неё. Тяжёлые, тёплые и оберегающие. — Не затруднит, — хрипло проговорила Гейджина. — Спасибо. — Она крепко прижалась к Гейджине. Тело её попахивало мылом и травами, которые Бринн добавила в воду. — Я не хочу мешать тебе. — Напрасные старания. Ты всегда волнуешь меня. — Её руки крепко обняли её. — Спи. Тебе надо отдохнуть. Завтра нам предстоит неприятное путешествие по этому холодному морю. — Да… — Бринн обняла её. Ей хотелось поговорить с ней, но она понимала, что должна лежать спокойно, не мешая ей заснуть. Гейдж вынесла весь этот ужасный холод и ветер ради неё. — Нам обеим надо выспаться. Сквозь сон Бринн слышала могучие удары волн о скалистый берег и мрачное завывание ветра. Разбушевавшаяся стихия только усиливала удовольствие от тепла, исходившего от жаркого очага, и от защищённости, которую Бринн испытывала, тесно прижавшись к Гейджине. *** Малик изо всех сил удерживал на плечах накидку. Порывы ветра поднимали её, пытаясь вырвать из рук. — Этот сумасшедший бросил себя на порог, словно мешок с ячменём! — с отчаянием проговорила Эдвина, выглянув в окно. — Алиса, позови его в дом. — Сама и скажи. Решайте всё сами, — зевнула в ответ Алиса, направляясь к своему лежаку у задней стены комнаты. — Я ложусь спать. Мне и ребёнку надо отдохнуть. Алиса оставалась последней надеждой Эдвины, не желавшей ввязываться в безумную выходку Малика. И Бринн, и Алиса отступили, оставив решение за ней. — ≪Раз так, я ничего не скажу ему≫, — решила Эдвина. Прогнать Малика с порога ей не удастся. Для него имели большое значение символы, и позволь она ему переступить порог своего дома… Он придаст её предложению далеко идущий глубокий смысл, а она больше не хотела знать ни одного мужчину. Он может просидеть у порога всю ночь. Она не хотела впускать в свою жизнь другого человека, пока не избавится от первого. Теперь она впервые почувствовала свободу, радовалась новому ощущению, какого прежде не знала. Зачем ей шут, ничего всерьёз не воспринимающий? Ветер завыл с новой силой, Малик весь съёжился. Ему уже стало совсем не под силу справляться в одиночку с резкими порывами. Он прятал голову в плечи, вжимал её в шею. Днём Эдвина на несколько минут выходила из дома и с огромной радостью вернулась обратно. С тех пор ветер усилился и наверняка резко похолодало. Малик говорил, что у него на родине нет таких холодных и резких ветров. Вот и пускай отправляется к себе в Византию, ему не место среди чужестранцев. Кроме Гейджины Дюмонт, здесь у него никого нет, Эдвина чувствовала это. Зачем он пришёл в страну, где на него смотрят как на дикого варвара, пока не узнают поближе? Она и сама была уверена, что сарацины — невежественный народ. Однако она никогда не признавалась Малику, что его острый ум и глубокие познания поразили её. Рядом с ним она чувствовала себя полной невеждой. После замужества Эдвина почти всё время болела и не покидала свою комнату. В отчаянии она попросила священника обучить её хоть чему-нибудь из того, что должна знать женщина. К её величайшему удивлению, Малик опроверг многое из того, чему её учили, и терпеливо занимался с ней при любой возможности. Гром. — «Неужели пошёл дождь? Нет, просто волна с силой двинула о берег», — с облегчением подумала она. Какая разница! Пускай из-за своего упрямства коченеет до костей, только тогда она, может, и пригласит его в дом. И в самом деле разразился ливень. Крупные капли дождя стучали о порог, били в дрожащее тело Малика. Мокрая накидка облепила его плечи. — Матерь Божья! — Она быстро приоткрыла дверь. — Заходи! Малик вскочил на ноги. — Я думал, что не дождусь, пока ты меня позовёшь, — радостно улыбнулся он. — Я уж было думал, что мне придётся у твоего порога врасти в землю. Правда, я плохо представляю себе, как что-то здесь может пустить корни при такой неблагодатной погоде. Должно быть… — Успокойся! — Схватив его за руку, Эдвина потянула его в дом — он позволил себя увести — и захлопнула дверь. — Не шуми, Алиса пытается заснуть! — Она подвела его к огню. — Я ни за что бы не уступила, не пойди такой ливень. Он согласно кивнул. — Ко мне с небес сошла благодать. Господь всегда хранит меня в правом деле. — Малик протянул руки к огню и довольно выдохнул: — … И посылает тебе. Она хмуро посмотрела на него. — Ты ел? — Да, я знал, что должен подкрепить свои силы перед сражением. — Он сел у огня и вытянул ноги. Все его движения отличались грацией и изяществом. До чего же был он гибок и хорош! Эдвина отвела взгляд. — Пусть так и будет. — Я не собираюсь бороться с тобой. Когда согреешься — уходи. — Мне придётся здесь долго оставаться. Я промёрз. Из-за тебя я просидел целую вечность на этом ужасном ветру. — Я тут ни при чём. — Я ведь страдал на пороге ради тебя. — Из-за моего случайного слова «неженка»? Я просто пошутила, мне и в голову не могло такое прийти, что ты решишься на подобное безумие. — Это не безумие. — Малик, не отрываясь, смотрел на огонь. — Я не очень-то уважаю воинов Вильгельма из-за их кровожадности, но признаю их рыцарский обычай сражаться на турнирах во славу своих дам и посвящать им свои подвиги. — При чём тут это? — Я сражался с ветром и холодом и посвящаю битву тебе. — Он повернулся и посмотрел ей в глаза. — Ты окажешь мне свою милость? Эдвина почувствовала волнение. Он был так прекрасен в отблесках огня! Нет, он был великолепен… — Я всё ещё замужем. — Дамы при дворе Вильгельма не считают это препятствием, — решительно тряхнул он головой. — Но я понимаю, как для тебя это важно. Не беспокойся, я терпелив и думаю, скоро всё решится! Она не могла оторвать от него глаз. Благородство и нежность. Юмор и страсть. Всё это скрывается за внешностью небожителя, которой она так боялась. — Позволь мне прислониться к стене, Эдвина. — Глупости! — сдавленным голосом сказала она. — Я не награда, за которую стоит бороться. Отдай свои льстивые речи и красивое личико женщине, которая… — Так вот в чём дело! — перебил он её. — Тебе противно смотреть на меня? — Да нет же. — Если моё лицо не нравится тебе, то с этим надо что-то делать. — Малик нагнулся к огню, осторожно взял полусгоревшую ветку и зажёг её от пламени. — Тебе ненавистно видеть эту красоту. Что ж, мы это исправим. Обгорелая щека, или ожог над бровью… — Что ты делаешь? Эдвина с ужасом смотрела, как он подносит горящую ветку к щеке. — Сражаюсь с шелухой. — Он улыбнулся, едва пламя коснулось его бородатого лица. — Трудно… — Сумасшедший! — Она вырвала ветку из его рук. — Дурак! Ты и вправду сделал бы это? — С огромным отвращением. Я терпеть не могу боль. — Он поднял брови. — Мне было бы легче, если бы ты сама это сделала. — Я? Ты хочешь, чтобы я прижгла тебе лицо? — Конечно. Раз моё лицо оскорбляет твой взгляд, то нам надо избавиться от этого недостатка. Он и вправду сделал бы это. Именно потому, что он просидел четыре часа на ледяном холоде. — Ты ненормальный! Ты… — Слёзы хлынули у неё из глаз. — Неужели тебе не жаль… Обещай мне, что не будешь… — Успокойся… Значит, оно тебе не так уж противно? — Обещай мне. Его пальцы дотронулись до её щеки, проведя по мокрой от слёз дорожке. — Если пообещаешь видеть за лицом человека, если оно не будет тебе заслонять мою персону… — Он шутливо склонил голову. — Тогда я позволю этой ветке сгореть. Она кивнула. Малик посерьезнел. — Ух, ещё одно препятствие преодолено без потерь! О себе она не могла сказать то же самое. Эдвина себя не понимала. Почему ей вдруг стало горько до слёз, старая боль даёт о себе знать и не пускает в душу уверенность в себе? Она не чувствовала себя по-женски всесильной. Напротив, была растеряна. Ей пришлось отступить и защищаться. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони и постаралась заговорить уверенно, с иронией: — Не совсем без потерь. Ты обжёг бороду. — Завтра я её вообще соскоблю, — нахмурился он, — но к добру это не приведёт. — Почему? Его глаза хитро загорелись. — Без бороды я подобен несравненному Адонису. Мужчины готовы расправиться со мной из зависти, а дамы все хотят стать Афродитами, дабы любить меня. Солнце скрывается в облаках из-за сияния моего… — Слышать не могу! — Эдвина невольно улыбнулась. — Хорошо, что ты повеселела. — Мне очень не понравилось быть женой. Я хочу жить свободно. — Эдвина говорила серьёзно. — Ты ничего не видела хорошего с этим… Уж я постараюсь доказать тебе, что быть женой — счастье. — Он наклонился и взял её руку. — Я дам тебе радость, Эдвина. Она едва не поверила ему. От его прикосновения обжигающие волны странного, незнакомого доселе чувства прокатились по телу, наполнив её смущением. Она отняла руку. — Алиса рассказывала мне, что среди солдат ходят легенды о твоём умении приносить радость женщинам. Я не стану одной из многих. — Ты не будешь одной из… — Он осторожно подбирал слова. — Не стоит отрицать, что я был с этими женщинами. Мне хотелось найти свой идеал. Они приносили мне радость. Я люблю женщин. Я считаю, что у них прекрасное тело, они сильнее нас, несчастных мужчин, и ближе к божественному совершенству. — Эдвина собралась ответить, но он жестом остановил её. — Но когда я увидел тебя, то понял, что ты та женщина, которую я так долго искал. Ты мой идеал. И мы непременно будем вместе. — Он снова протянул к ней руку. — Ты разобьёшь мне сердце, если не окажешь милость, Эдвина. Она не могла прикоснуться к нему. Если она даст ему свою руку, то проиграет всё, чего добилась за эту ночь. Она не должна отказываться от своей свободы. Но она осторожно коснулась его руки. — Это ничего не значит, — прошептала она. — Не хочу лгать тебе. Я ничего не обещаю. Он сжал ей руку. — Мне ничего не надо больше. Просто посидим у огня, держась за руки, и станем радоваться, что мы вместе. Ты сольёшься со мной, а я — с тобой. Ты увидишь, как это приятно. Близость. Сладкая истома. На душе птицы поют. Слияние без соединения тел. — Чувствуешь? — спросил Малик. — Можно спросить? — как во сне сказала она. — Всё что угодно. — Ты и вправду вдвое краше без бороды? — Нет. Я соврал! — Он помолчал. — Вчетверо. Поэтому я и отрастил бороду. Я не вынес бы такой отчаянной ревности между… Эдвина рассмеялась. — Ты, наверное, так же уродлив, как и грешён. Не сомневаюсь, что твоя борода скрывает безвольный подбородок и бахвальство… Она замолчала. Как многому научил он её за эту ночь! Юмор, и слёзы, и эта упоительная близость, когда просто рука в руке — такого она никогда не чувствовала. Эдвина закрыла глаза и с отчаянием произнесла: — Я не даю никаких обещаний! Но она не смогла заставить себя отнять у него свою руку.