Отпуск

      Уже так привычно, что на ночном небе звёзд не увидишь; что вместо весенней зелени трав — вечная выжженная пустыня; что вместо ярких веснушек от тёплого света появляются только синяки под глазами.       Если бы Аулэ видел его сейчас, то пожалел бы. Всё-таки не со зла он бросил первого учителя, не со зла и выступил против него в войне. И эту ночь проводил тоже за созданием плана атаки — не со зла.       За стеной, на холодном мрачном троне, дремал тот, который со зла. Вроде бы надо было бежать от него сразу, пока не связал по рукам-ногам, пока не завёл за собой слишком далеко, надо бы сейчас жалеть об ошибках… Но получалось только вздыхать. И от каждого выдоха изо рта шёл пар, отвлекая от работы, напоминая собой летний тёплый туман.       Саурон откинулся на спинку кресла. Потёр глаза. Зевнул. Сонный разум отказывался отличать квадратики от ромбиков, нолдор от людей.       За окном порывы чудом дошедших до этих мест ветров метали с затаённой злобой пыль. Было слышно, как в жарких подземельях продолжается кузнечная работа. Но идти ни на улицу, ни в жар не хотелось.       В голове отчего-то возникли слова Мелькора годичной давности: «Незаменимых нет. И если ты, Саурон, оступишься, то пощады не жди». Будто бы сам он не оступался. Будто бы сам он мог обойтись без него. Но что поделать с великим и капризным, — ночи без сна проходили за работой, о наличии которой Мелькор никогда и не подозревал даже.       Признаться, Саурон держал в своих руках всю прямую власть над крепостью. Захотел бы — и давно бы оставил беспомощного Властелина на разборки мерзких тварей. Ведь документация выматывала, крики в пыточной доводили до тошноты, а поведение самого Моргота заставляло его люто ненавидеть.       Саурон, глядя из окна высокой башни на безжизненный мрак, признался себе, что устал. И за несколько тысяч лет вполне мог потребовать законный отпуск.

***

      Прислушиваясь к гудению такого редкого в этих краях ветра, Враг сам сожалел, что в крепости царит вечный холод. Вроде бы хочется хоть на миг отвлечься от тяжёлых мыслей, свободнее вдохнуть, расправить плечи, — но поток желаний обрывается, стоит только вспомнить, что Майрон назвал эти мысли напрасными. Сам он тёплый, совсем точно живой. И такой мерзкий. Мелькора иногда выворачивает от его нудного гудения: отчёты, планы, тактики… Будто бы сам Владыка ни на что не способен, не понимает наук и просиживает доспехи в пыли на троне. Нет. Этот майа влез настойчиво, как только пригласили. Сам запутался в паутинках — рычагах управления, и теперь забылся и делал вид, будто не сам взялся, будто эту работу на него скинул его новый вала. Совсем забыл, что у прежнего пахать приходилось едва ли меньше.       Вопреки таким мыслям Майрон был необходим. Он умел заставить идти вперёд, когда хотелось постоять на месте, вернувшись мыслями в прошлое. Придавал уверенность, когда налетал вихрем, злился и заваливал новой работой. Выводил из себя и заставлял чувствовать жизнь каждой жилой, каждой веной и даже клеточкой. Сейчас он тоже был нужен. Но упрямец непреклонно заявил, что желает провести время наедине со своими мыслями. Мелькор за долгие столетия уразумел, к каким последствиям приводят размышления этого дерзкого майа. Либо снова горы работы, либо что-то, что Владыке точно не понравится.       Мелькор не удивился, когда услышал стук; да, обычно Майрон в двери не стучал, ибо приближение его можно было и услышать, и почувствовать. Он делал это, когда хотел подчеркнуть, что пришёл не в роли любовника, а в роли подчинённого и ученика. Владыка повнушительнее сел на троне, разрешил ему войти, хотя в мыслях и пронеслось, что лучше бы послал его подальше с этой показной учтивостью. — Владыка Мелькор, позволишь ли поговорить с тобой? — да, он совсем его не боялся. Но завоевать расположение стоило с самого начала, чтобы потом было больше шансов — либо получить одобрение, либо убежать.       А Владыка молчал. Гадал, чего хочет эта лживая, извратившаяся дрянь, которая когда-то встала бы перед ним на колени в идейном благоговении перед Врагом. Дрянь смотрела на него, прожигая огненным взглядом, будто желая испепелить не только физическую оболочку, но и само её содержимое. — Говори. Но если мне не понравятся твои речи, ты исполнишь моё пожелание. Любое.       Майрон знал этот тон. Заигрывающий, заинтересованный. И конечно же речи Мелькору не понравятся. Потому что ему нравится только одно — он сам. Как хотел майа вцепиться в его глотку и заставить бояться себя, но просто не мог. Ни силой, ни просьбами он никогда не мог заставить Мелькора спуститься с трона до своего уровня: Мелькор презрительно шутил, унижал, а потом насильно смирял его волю где попадёт. Так повелось уже давно, Майрон и не помнит даже, когда в последний раз было иначе. Эта обида зародилась и после питала усталость, от которой теперь хочется бежать.       На условие Владыки Саурон кивает. Делает два шага вперёд, вдыхает холодный воздух. Он готов говорить. — Владыка, я устал. И я уверен, что заслужил отдых. Ты мне дашь его. Сроком не менее ста лет. Иначе я совсем уйду, или же ты меня можешь просто убить. — Уверен, что заслужил. Ты? — Мелькор улыбается, будто ему смешно. — Ты уже двести лет чахнешь над своей крепостью и рисуешь планы сражений, которые никогда в жизнь не были воплощены. От этого ты устал? Так зачем ты мне вообще нужен, ничтожество?       Майрон злится, и Мелькор видит это. Как в глазах вместе с ненавистью начинает гореть огонь, как рыжие волосы будто накаляются, а самого его почти трясёт от злости и — бессилия. Хочется схватить его за подбородок, прокусить дрожащие губы в поцелуе и за волосы оттянуть, прижав к ближайшей стенке. Но тронь такого Майрона — и больше он в руки не пойдёт, словно только этим возможно его оскорбить. — А если так, я предлагаю спор. Вот и проверим заодно, кто из нас ничтожество.       Мелькору это совсем не нравится. Он ненавидит, когда майа находит выход из его ловушек. В этот раз дрянь была почти поймана и всё равно что-то придумала. Да ещё так изысканно — в виде спора, от которого отказаться теперь грех. Так что Майрону улыбаются, обнажают клыки и ждут, что за игру он придумал в этот раз. Плевать на выпрашиваемый им отдых, Мелькор бы и так его дал. Но то, что майа недостаточно хорошо просит, никуда не годится. — Так вот, в чём суть. Если во время моего отсутствия с Ангбандом всё будет в полном порядке, и когда я вернусь, — не обнаружу недочётов, я весь твой. Сможешь ставить меня на колени, пытать, а я буду искренне просить пощады. Но если же ты один не справишься, никогда больше не скажешь, что я ничтожен и что мне можно найти замену.       Майрон уже не дрожит всем телом, но смотрит выжидающе — прямо в глаза Владыке. Кажется, если тот откажется сейчас, он по-детски не удержит слёз обиды. Только вот он точно знает, что Тёмный вала никому не позволит усомниться в его храбрости.       Да, Мелькор кивает. Но не спешит майа отпускать. Жестом велит подойти, и ведь знает Майрон, что это значит. И всё равно идёт, потому что может быть хуже. Послушно садится на подлокотник и ждёт, когда Владыка начнёт свою игру, к которой оба пристрастились ещё тысячи лет назад.