Отпуск

      Майрон так и стоял у порога, не зная, рвануть ли вперёд, опередить своего владыку и ударить первым, — или рвануть назад, пока ещё оставался призрачный шанс.       Мелькор смотрел прямо на него и выглядел мрачным, суровым. Словно только что из Ангбанда выполз. А ещё он был недовольным, и Майрон за пару секунд уразумел, что является причиной его недовольства. Ничего хорошего. — Подойди же ко мне, Майрон.       И он подходит. Медленно, почти крадучись, смиряя рвущееся наружу возмущение. Как, ну как мог этот невыносимый оказаться здесь, когда обещал, когда не должен был интересоваться своим майа! Майрон тоже был недоволен и зол, но выстоять против Мелькора не надеялся. Он остановился, когда между ними оставалось несколько шагов, и поднял уже не робкий и удивлённый взгляд, а пылающий злостью. Встретил точно такой же. — Скажи мне, когда ты стал эльфийской подстилкой?       Майрон молчит. Знает, что ответа от него на самом деле не ждут, просто расставляют акценты, тыкают носом, словно провинившегося пса. Он терпел, сжимая кулаки, и суставы хрустели, и кожа белела. Мелькор улыбался, предвкушая что-то. Что-то противное и мерзкое, но необходимое, как катарсис. — Как давно мой верный слуга сбегает к поганым эльфам? — Мелькор сам приближается к нему в пару шагов, размашистых и медленных. Но не так, как это делал майа, а словно опытный охотник, который зажал добычу в углу.       Это было слишком. Майрон весь выпрямился, отчаянно ухмыляясь и делая шаг навстречу тоже. Сейчас он доиграется, и его просто ударят снова. Бросят к своим ногам и напомнят, где его место. — Как давно ты, Моргот, бегаешь за своими шальными псинами?       Угадал. Из глаз летят искры, щёку опаляет огнём боли, а пол кажется невероятно холодным. И это была всего лишь пощёчина, всего лишь начало того, что присудил владыка на его долю. Достойное наказание и суровый урок. Майрон знает, что это справедливо, но давно бы взвился, ударил бы в ответ. Если бы не то, как хорошо от всего этого. Мелькор не забыл, наблюдал за ним, возможно, даже испытывал подобие ревности. Это стоило всех наказаний.       Сейчас Мелькор смотрел на него с презрением, которое сам внушил себе. Прекрасно понимал, что прав во всём и может делать всё, что Майрон примет хоть насилие, хоть ласку, — ему любое проявление чувств дороже золота.       Поэтому он поднимает его с пола, предельно нежно сжав в ладони волосы, заставляет согнуться под своей рукой и толкает к столу. Майрон, словно живой огонь, почти рычит и извивается, не даётся так просто. Тогда его встряхивают, ударяя о столешницу, и он усмиряется. Ногтями царапает деревянную поверхность, когда владыка целует его оголённую шею и зубами впивается в загривок. А Мелькор знает, что обоим приятно, и всё это только упрямство, забавное желание быть лучшим во всём, — даже в любви или насилии.       Кровь по искусанной шее тонкими паутинками сплетается с рыжими волосами. Мелькора это заводит, и он сжимает спокойное тело под собой сильнее, вызывает слабый всхлип от боли. И рвёт несчастные эльфийские тряпки, словно бумагу, желая прикоснуться к нежной горячей коже. Скользит по ней ладонями, снова утыкаясь в шею, дышит уже тяжело и позволяет себе слабость: гладит майа по волосам ласково, шепчет, что тот заслужил это. Обещает не убивать и тихо смеётся.       Майрон чувствует, что злость его владыки почти исчерпана, позволяет себе ответить на его скупую ласку, прижать истерзанную ладонь к губам. А потом ощущает, как лишается последней одежды, как Мелькор прижимается и дышит в самое ухо. От этого становится легче, пусть боль остаётся — но отчуждённости больше нет. И Майрона тоже накрывает истомой возбуждения.       Но всё-таки это наказание. Сильные пальцы до острой боли впиваются в рёбра, на лопатках соцветия укусов перекрывают бледность, и ягодицы алеют от безжалостных шлепков. Хочется зашипеть, заёрзать и пнуть, но нельзя. Потому что скоро боль затмится, если владыка позволит, и придёт удовольствие.       Майрон лишь вздрагивает, когда оказывается лицом к лицу с Мелькором.       От боли он жмурится, но целовать себя позволяет. И знает, что в бессмертии ему ужасно везёт: не вынесли бы такого ни эльдар, ни эдайн. Так что он даже гордится тем, что выносит, обнимая владыку за плечи и привлекая к себе ближе, привыкая к огненной разрывающей боли, и отвечает на один из десятка поцелуев.       После этого поцелуя — почти лавовый поток: тепло и обжигающе, кажется, что увязаешь и задыхаешься; и от этого Мелькору — новые царапины, страстные поцелуи со сбитыми стонами прямо в губы, утонувший в неге взгляд любящих — любимых? — глаз. И сил держаться на плаву больше нет. Стол под Майроном трещит, кажется, ломается, но им уже не до мебели. Мелькор удерживает его на весу, даёт обнять себя за шею и поцеловать, заглушить слабый вскрик и безвольно повиснуть на том, кому доверяет.       Обессиленного, побитого майа лёгкой ношей закидывают на белые простыни. Садятся рядом и ждут, пока он придёт в себя. В этот раз из наказания Мелькор снова сделал скорее поощрение. Впрочем, его планы это не испортило совсем. Ведь Майрона хоть наказывать, хоть поощрять бесполезно, — его надо либо увлечь, либо заслужить внимание.       Когда Мелькор обернулся на неразборчивый шёпот у себя за спиной, то смог только усмехнуться. Его паршивый слуга спал, уткнувшись в подушку носом, и даже не интересовало его, что Мелькор хотел поговорить.       Тогда и сам владыка ложится. Его сил, таявших во времени, хватало с лихвою, чтоб запереть дверь и завесить окна непроглядной пеленой. Пусть сегодня и у него будет выходной, а ещё — снова общее с Майроном одеяло.

***

      Первым, как и всегда, просыпается Майрон. Сам удивляется, почему уснул, поднимается легко и почти не ощущает боли. Наводит порядок после вчерашней недосхватки, выбрасывает то, что осталось от стола.       Ничего не делается, всё валится из рук. Вчерашнее всё-таки осталось в памяти как феномен. Неужели снова всё станет так, как когда-то давно? Ещё сразу после Валинора, когда они оба вели себя мягко и почти влюблённо. Майрон считал, что так и было. Мелькор про это никогда не говорил. Как-то само всё закрутилось, и вроде бы надежд не было, а нежность, ревность и общий быт, — всё это было. Пару часов пришлось потратить на размышления, чтобы прийти к простому выводу: пусть всё будет так, как будет.       Спящий владыка не замечал нервничающего майа. Зато тот присел около него, наблюдая с восхищением. Моргот грозен и ужасен, жесток и бессердечен. Глядя на него теперь, Майрон бы ни за что не поверил в эти глупые сказки. Так что Врага нежно гладят по щеке, пока можно, и поскорее возвращаются в кресло, где сидят уже с самого утра. — Майрон, почему ты позволяешь себе уходить без разрешения.       Это не звучит как вопрос, и Майрон улыбается: настроение прекрасное, можно вернуться в Ангбанд и не вылезать оттуда ещё тысячу лет. — Владыка, вы проспали завтрак. И обед тоже. А ещё эльдар решили, что Аннатар и Валданар неплохо провели ночь.       В Майрона летит подушка и вполне больно врезается прямо в лицо. — Ты прекрасно знаешь, что я не могу терпеть твоё утреннее нудение. Лучше бы подумал, что сделаем с этими твоими телери, — Мелькор нехотя отрывается от кровати. Разминает затёкшее ото сна тело и садится напротив майа совсем обнажённым. Никого это не смущает. — Конечно, мы их сожжём. Или вы ждали, что я пожалею кучку немощных эльфов? — растрёпанный и такой умиротворённый Майрон не вязался с жестокостью, но улыбался именно так. И Мелькор любовался им снова не без гордости. — На кого вы оставили Ангбанд? — На Готмога.       Майрон вздыхает. Снова его ждут горы работы после заведования балрога. И снова Мелькор будет выхватывать его из работы ради своих идиотских идей. Ладонь непроизвольно ложится на щеку, где красуется отметина, подаренная Мелькором. Майрон хмурится и вздыхает ещё раз. Но поверх его искусанной ложится обожжённая светом ладонь, а в макушку утыкается знакомым жестом владыка.