Под другим углом

Ваня с самого утра копался в ноутбуке, редактируя очередную фотографию из своих запасов. Осенний пейзаж. Яркие, сочные кадры осенних листьев под ногами и на деревьях. Экспериментировал с резкостью и контурами. — Бля, Дюш, лежи спокойно, — Ваня поморщился, отцепляя когти кота от своей футболки в районе живота. Дюшес появился у них год назад: какая-то тварь выбросила котёнка на помойку. Они возвращались с репетиции, когда им под ноги в погоне за леденцом в шуршащем фантике, выбежал лохматый, грязный комок. Фёдоров тогда промолчал, кивнул только, соглашаясь забрать кота домой. — Дюшес. — Чего? — Ваня отвлёкся от подобрыша, устроив его запазухой. — Леденец, говорю, Дюшес, — Мирон тронул носком кроссовка конфету. Кот так и остался Дюшесом, радостно гоняя по коридорам квартиры, не растеряв своего интереса к фантикам, смятым чекам, бумажкам. Попытки Евстигнеева привить ему любовь к нормальным кошачьим игрушкам обернулись провалом, и он плюнул на это. — Херня какая-то… — Ваня недовольно цокнул и выбрал другое фото: заброшенное здание на окраине города, на которое он наткнулся вместе с Мироном. Тот ещё пошутил тогда, что можно снять неплохую фотосессию в стиле Хэллоуин. Для Ванькиного портфолио. Место тогда они приметили, только не пригодилось оно. И вряд ли уже когда-нибудь понадобится. Вдохновение пропало вместе с возможностью ходить год назад. Страшная авария с участием одного маршрутного автобуса и двух легковых автомобилей. Несколько трупов, два десятка раненых и искалеченные судьбы. Ему ещё повезло, что все конечности остались на месте. Мирон упорно твердил, что он обязательно встанет на ноги. Обязательно. Потому и гонял его, заставлял заниматься каждый день, без пропусков, и мышцы ему сам разминал. Ноги разрабатывал, сгибал и разгибал, растирал, гонял кровь по венам, не давал мышцам атрофироваться. Ты встанешь, Вань. Чёрно-белое фото стало ещё более мрачным и чёрным. Ваня увеличил изображение на весь экран, всматриваясь в черноту. Иногда ему казалось что где-то там, внутри него самого, за сросшимися по-новой рёбрами, есть что-то подобное этой черноте. Мирон вскидывал бровь и отпускал шуточки про симбиотов. Ваня вяло улыбался и гладил Дюшеса по пушистой бело-рыжей шерсти. Никаких Веномов в его тщедушной туше не заводилось. Только горечь и разочарование в самом себе. Мерзкий коктейль клокотал, словно густой кисель цвета нефти, за покрытой шрамами грудной клеткой, подкатывал к горлу. Иногда ему казалось, что если хорошо прокашляться, то получится, непременно получится отхаркнуть, как мокроту при бронхите. А иногда возникало желание сунуть два пальца в рот как можно глубже, чтобы затошнило. Чтобы скручивало при каждом спазме и не отпускало, пока вместо липкой, чёрной дряни желчь не пойдёт. Только кашель не помогал, а блевать одному в его положении проблематично. Ваня не сразу услышал, как хлопнула входная дверь — Мирон никогда не закрывал его на замок, уходя из дома. Мало ли что могло случиться? Сам Ваня, хотя бы в подъезд выберется, да и впустить сможет в квартиру. Среагировал только на убежавшего в коридор Дюшеса и развернул коляску, чтобы сидеть лицом ко входу. Он не выезжал в коридор, чтобы не занимать пространство и не мешать Фёдорову. — Привет, как вы тут? — Мирон, войдя в комнату, поцеловал Ваню в макушку. — Есть на что посмотреть? — Мы нормально, — Евстигнеев улыбнулся, протягивая Фёдорову свеженапечатанную отредактированную фотографию. — Вот, вроде неплохо получилось. — Вань… Ванечка, — Мирон вздохнул тяжело, рассматривая старый, годичной давности снимок в новой обработке. Один из десятка подобных. Провёл ладонью по лысине и опустился на корточки перед креслом, заглядывая Ване в глаза. — А вчерашние, Вань? Вчера же гулять ходили. — Нет их, — Евстигнеев отвернулся и положил руки на колёса, — удалил все. Неудачные. От Мирона не укрылся короткий взгляд, брошенный в сторону стеллажа с книгами. Новый Ванин фотоаппарат стоял на месте старого. Того, который был с ним в день аварии. Висел на шее, без чехла, и оставил о себе память на всю жизнь, крошевом стекла и пластика вдавленный в кожу и мышцы. Ваня балдел, когда он касался этого клубка шрамов губами, повторял контуры пальцами. — Вань, хочешь, купим такой же, какой был? Или объектив помощнее, что там тебе ещё нужно? Ты скажи… — Не надо, — Евстигнеев оборвал его, разворачивая коляску обратно к столу. — Не в этом дело. — Вань? — Мирон встал на ноги, откладывая фотографию на стол. — Не могу… не так всё, понимаешь? Совсем не так… К чёрту, хватит, пойдём ужинать. Фёдоров нахмурился, молча подходя к коляске, и касаясь дрожащих плеч пальцами. Он видел, давно уже видел, что что-то не так. Только не понимал, почему Ваня почти перестал фотографировать, почему изо дня в день обрабатывал снова и снова старые снимки, играя с цветами. Топтался на одном месте. — Я видеть перестал, Мирон, — Ваня лежал на кровати на животе, свесив руку с сигаретой вниз. Фёдоров гладил его по голой спине, лёжа рядом. — Совсем… Ослеп словно. Нихера нет в этом мире. Здесь, внизу, ни закатов, ни восходов. — Может есть, только другие, м? Вань… Ты можешь, Вань, всё можешь. Это сомнения, сомнения порождают лень, а от лени веет забвением. В конце концов, что-нибудь да придумаем. Пойдём завтра на набережную вечером? Фёдоров перегнулся через него, чтобы затушить сигарету в стоящей на полу пепельнице. Прижался щекотно волосатой, колючей грудью к спине, поцеловал в плечо. Евстигнеев закивал согласно вслушиваясь в шёпот Мирона, прикрыл глаза от удовольствия и торопливо раздавил окурок о стеклянное дно. Ладони у Фёдорова сухие и тёплые, даже горячие, Мирон погладил его по спине, пересчитал рёбра, спустился к пояснице. На второй раз ярче, острее и Ване иногда даже удавалось кончить. У Евстигнеева богатое воображение, и он научился возбуждаться от фантомных прикосновений к бедрам. Мурашки бежали по телу и иногда даже, почти как раньше, ныло в паху. Мирон нависал над ним, коленями разведя его ноги в стороны, двигался короткими, быстрыми толчками. Ване, с его почти нулевой чувствительностью, только так и возможно что-то почувствовать. Фёдоров выяснял долго, упорно искал позы, чтобы не только ему было в кайф. А Ване бы сейчас на четвереньки встать, чтобы самому насаживаться, в такт подмахивать, ноги раздвигать шире и задницу выше, чтобы Мирон дразнил, останавливаясь, чтобы снова «Голодный, да? Бессовестный…» и глотку рвать до хрипоты. Но пока только на локтях, голову запрокидывать да лопатками прижиматься к волосатой груди. Целоваться отрывисто и стонать, всё-таки стонать, негромко. — Сейчас, погоди, салфетки забыл, — Мирон выскочил, сверкая задницей, в коридор и зашуршал пакетами. Ваня закутался в простынь, бездумно глядя куда-то в стену. После оргазма в голове пусто и легко. На Университетской набережной было людно — последние тёплые, осенние деньки. Ваня прилежно, как и просил Мирон, сделал несколько снимков в парке. Вроде бы, получилось даже сносно. По крайней мере, удалять сразу не захотелось. — Как тебе отсюда вид, Вань? — Мирон остановил коляску в углу, возле фонарного столба. — Пойдёт. Солнце хорошее, — Ваня вздохнул расчехляя фотоаппарат и приготовился снимать, когда Фёдоров потянул его за руку из кресла на себя. — Ты чего? — Я закину тебя на плечо, а ты обхвати одной рукой столб, — Фёдоров наклонился к нему, глядя глаза в глаза. — Руку в локте согнёшь и держись. На пару кадров, думаю, меня хватит. Хватило на десяток. Потом они сидели в открытом кафе и пили кофе. Ваня улыбался, щурился довольно и взглядом благодарил Мирона. А потом фотографировал его тень, вместе с тенью оград, фонарных столбов, колонн — Мирон просто показал ему на красивый узор от ограды и Ваню словно прорвало. Иногда стоит смотреть в другую сторону и под другим углом, чтобы увидеть.