Время последних

В Лондоне не бывает солнечно. Вообще. Поэтому Роджер Тейлор и чувствовал себя не в своей тарелке. Хотя, казалось бы: великий город с великой историей, архитектура производит неизгладимое впечатление, а погода радует отсутствием слякоти и дождя уже второй день. Большие города имеют не только свое население, систему движения и географическое расположение, но и собственную ауру, подкрепленную соответствующим внешним видом и ценностью для мирового искусства. И Лондон, казалось, собрал весь колорит того времени. Он был полон людей, каждый из которых, в свою очередь, целиком и полностью принадлежал Лондону. Роджер был ярким пятном в цветастой одежде в городе, который заполонили оттенки серого. Маленьким пятнышком, ослепляющим всем в себе, особенно огромными прозрачно-голубыми глазами. В первый день пребывания здесь он успел потеряться и напиться со случайными уличными музыкантами, греющимися вокруг люка у кирпичной стены бара, в который их, судя по всему, не пустили. Кажется, их было пятеро, не считая гитары, которая, судя по налипшим на её лопнувшие струны волосам и наклейкам на корпусе, была если не живым организмом, то самостоятельной личностью — точно. Один из них, увидев Роджера, пригласил присоединиться к ним. Роджера долго упрашивать не пришлось, и он охотно принял предложение, удобно устроившись между парнем с длинными волосами, выбеленными и сожженными перекисью, и девушкой с коротким ежиком чёрных волос под темно-бордовой шапкой, упавшей набок. Они интересовали его примерно одинаково. То ли панки, то ли хиппи протянули ему стеклянную тару с неким напитком, который неслабо обжег горло и мгновенно поселил в груди Роджера жар. У шестнадцатилетнего юноши чуть не потемнело в глазах от такого быстрого эффекта, но это, как убедила весёлая компания, нормально, даже отлично. Роджер не знал слов их песен, но подпевал и чувствовал ритм этой музыки. Перед глазами к концу вечера все плыло, и, хоть на улице и было прохладно (судя по тому, как прохожие спешили и кутались в свои лёгкие пальто), Роджеру было приятно и тепло. Кто-то тогда обмолвился о завтрашнем фестивале весны, который пройдет на ближайшей отсюда площади. Кто это был — Роджер уже не помнил. Казалось бы, какой к черту фестиваль весны в городе, где вечная осень? Однако его убедили, что мероприятие стоящее: во-первых, потому что музыкальное; во-вторых, потому что бесплатное, еще и на открытом воздухе. Этого вполне хватало, чтобы отлично провести время, и Роджер стал постепенно собираться, кое-как пережив после вчерашнего пойла сильнейшее похмелье и планируя наутро лежать с новым. Светлые длинные волосы аки змеи Медузы Горгоны было решено собрать в некую конструкцию, лишь отдалённо напоминающую шишку, потому что мыть и укладывать их сегодня не только не хотелось, но и было некогда: с кровати молодой любитель здорового образа жизни смог окончательно подняться только к четырём вечера, когда обеспокоенная мать предупредила, что окатит его холодной водой из вазы, если Роджер не встанет. Уилфред была женщиной строгой и консервативной, а потому наводила буквальный ужас на многочисленных друзей сына и дочери. Свою мать Роджер знал хорошо, поэтому вскочил с постели и в следующие пять минут уже заталкивал в рот сырой тост, густо смазанный арахисовой пастой, и допивал за отцом остывший кофе. Затем, убедившись в том, что единственная более-менее «взрослящая» футболка с оборванными рукавами по запаху все ещё не является оружием массового поражения, быстро напялил её и отправился на поиски подходящих джинсов. — Клэр! — открыв ногой дверь в спальню младшей сестры, он прыгнул к ней на кровать и отобрал какую-то книжонку, что занимала её внимание. — Господи, Роджер… Девушка закатила глаза, по инерции от прыжка перевернувшись со спины на бок, и взглянула на брата так выразительно, будто собиралась сказать что-то умное и напутственное. — Мне нужны твои штаны, — Роджер поднялся и заглянул в сумку Клэр, а затем извлёк оттуда узкие светлые джинсы с вставленным в них ремешком. Такой обмен одеждой был не впервые, потому что, будучи младше на два года, Клэр практически не отставала от брата в росте и даже немного обгоняла в весе, а это значило, что ничто взаимопомощи не препятствовало. — Что, опять? — Клэр села на кровати, по-взрослому глядя на старшего брата. — Сама понимаешь, я не могу себе такое покупать. Отец прибьет, — вытаскивая аксессуар, вещал Тейлор-младший. — Зато мое таскать — хоть каждый день пожалуйста, — деланно ворчала Клэр. Сказать по правде, ей было приятно, что брат доверяет ей. И ей очень даже льстило, что Роджеру нравятся её вещи. Роджер снял домашние шорты, и Клэр закрыла лицо ладонями, пока брат не закончит с переодеванием, на что тот отпустил сальное «А чего ты закрываешься? Может, это твой последний шанс посмотреть!» и засмеялся. После чего Клэр назвала его отвратительным (и была права) и выгнала из спальни. — Прикрой перед родителями, — Роджер постучал ладонями по двери, прильнув к ней. — Прикрою, — обречённо выдохнула Клэр. — Удачно пропустить молодость, малолетка! — выкрикнул Роджер из коридора, шнуруя мокрые после вчерашней прогулки кеды. — Удачного похмелья наутро, малолетка! — крикнула Клэр в ответ.

***

Весёлый, Роджер бежал по улице на звук громкой живой музыки, одетый все в те же футболку и сестринские джинсы. Прохожие провожали его заледеневшим взглядом, удивляясь тому, что Тейлор не кутался в тёплые вещи, как все остальные, и не мерз при этом. Сказать по правде, мерз, и ещё как. Но, укутанный в шарфы и свитера, он выглядел бы лет на четырнадцать, что означало трезвый вечер воздержания, а в планах у Роджера был секс, алкоголь и, конечно же, рок-н-ролл, и ради этого лёгкий весенний мороз можно было и потерпеть. Музыка играла громко, на всю округу. Людей было не сосчитать. Первую бутылку самодельного вина, крепкого и сладкого, юноша купил в первой же импровизированной лавочке и выпил за считанные минуты. Вокруг было множество людей, и каждого он замечал, к каждому приглядывался, будто кого-то искал здесь — на незнакомой площади, среди сотен незнакомцев, в незнакомом городе. Все были удивительно похожи друг на друга: примерно одного роста, одного телосложения. И даже причёски мало чем отличались. Каждый веселился как того требовало сердце: кто-то танцевал в одиночку, но горячо, кто-то — с партнёром, страстно и самозабвенно, кто-то планомерно напивался. И только один высокий силуэт с ореолом тёмных волос стоял в стороне, обособленно от толпы, глядя в сумеречное небо.

***

Брайан Мэй, в свои восемнадцать напоминающий не то сумасшедшего учёного, не то рок-музыканта его времени, искренне любил город, в который переехал чуть больше полугода назад: тусклый и суетливый, он вдохновлял молодого физика и заряжал какой-то особой энергетикой. На самом деле, Брайан в некоторой степени совмещал в себе тех, на кого был похож. Учёным его пока что назвать было нельзя: он учился на первом курсе университета; рок-музыкантом тоже: кроме гитары и вдохновленного стремления к музыке он ничего за душой не имел. Он был неуклюжим парнем с пышным облаком густых кудрявых волос на голове, которые, казалось, росли только вверх. Высоким настолько, что даже ему самому было непривычно: из раза в раз он бился лбом в метро и автобусах, а когда приходилось сидеть с кем-то в ряд, не знал, куда деть ноги, и от безысходности просто раздвигал их в стороны, мешая тем самым и себе, и остальным. В такие моменты он чувствовал, как все его ненавидят. Ему было всего восемнадцать, но он уже познал все прелести жизни взрослого самостоятельного человека: жил один, учился, работал, едва ли не плакал по вечерам, сидя в одиночестве в единственной комнате своей съемной квартирки. Только вот сегодня он почему-то не находил себе места. Казалось бы, выпал редкий выходной, в который не нужно было вставать ни свет ни заря и идти в университет. Но он все равно встал, и сидел теперь на диване, дожидаясь рассвета, со скучнейшей, как оказалось, книгой в руке, которая, вопреки названию, имела к физике примерно такое же отношение, что и Брайан — к миру эротики, и с чашкой чая в другой руке. Усидеть на месте оказалось невозможным, и в университет он все же пошёл ближе к трём часам дня. Преподаватель по физике, мистер Майлз, увидев Брайана в дверном проёме своего кабинета, тут же попытался откреститься от него: хоть Мэй и был лучшим студентом, его — Майлза — не покидало ощущение, что парень был… мягко говоря, не совсем от мира сего. Чего только стоила эта прическа Миклухо-Маклая! И это без учёта того, что Брайан ни разу не обратил внимания ни на одну из студенток, хотя те вились вокруг него, будто влекомые магнитом. И того, что он проводил на учёбе по десять часов, засиживаясь в библиотеке до нервного тика библиотекаря. Еще немного, и они сами решат взять личную жизнь Брайана в свои руки и найти ему таки подружку, чтобы та хоть ненадолго завлекла молодого человека. Вот только это вряд ли сработало бы: женщины Брайана не интересовали от слова совсем. Его и мужчины не интересовали, но в чуть меньшей степени. Так что попытка свести его с кем-то из студентов имела бы больше успеха. А самым грозным и жёстким, что от него слышали люди в стенах университета, было неловко выскользнувшее «Чертовщина!». Серьёзно, «Чертовщина»? Да даже пятиклассники ругаются грубее! Многие задавались немым вопросом о том, в кого же Брайан был таким человеком. И если бы вопрос задали парню напрямую, то он, наверное, ответил бы, что похож на отца. Тот был ярым любителем науки и немного напоминал профессора из научно-фантастического фильма своего времени. Ростом и даже обширной кудрявой шевелюрой Брайан однозначно пошёл в него, а вот тихий и замкнутый характер были скорее результатом воздействия внешних факторов: школы, в которой, чтобы не быть избитым, Брайан научился заставлять других думать, что его в принципе нет, и в целом социума, в котором больше неуклюжих физиков с дурацкой причёской не любили только неуклюжих физиков-выскочек с дурацкой причёской. Эти уроки, как и все остальные, он усвоил на «отлично». Идея скоротать время в университете с треском провалилась. Работать сегодня тоже было сомнительным вариантом: нельзя просто так прийти в ресторан, в котором работаешь, взять фартук и сказать: «Я, пожалуй, сегодня смену возьму». Даже Брайану это было ясно. Друзьями в Лондоне он еще не успел обзавестись, а значит, податься ему было совершенно некуда. Были ещё варианты в виде музеев, выставок и прочего, но он, по правде говоря, терпеть их не мог из-за обилия людей и круглогодичной духоты. Больше всего он не любил, когда в планетарии, коих в этом городе было великое множество, приходили учащиеся младших классов и шумели, шутили, бегали и — о ужас! — принимали его, Брайана, за работника планетария. Поэтому на смену однотипным рубашкам и жилетам пришли куда менее строгие, но более практичные футболки-парашюты. В них можно было гораздо лучше разглядеть его болезненно худое тело: острые локти, неприлично яркие вены на руках и выделяющиеся косточки на запястьях. Если и есть в жизни человека определённый период, когда он четко понимает, что повзрослел, то в жизни Брайана этот период начинался именно с того дня. Таким — нескладным, одиноким — он входил во взрослую жизнь, опоздав на пару месяцев. Отпраздновав это событие стаканом горячего кофе и пряником, купленными в ближайшей кофейне, он выбрал для себя не самый продуктивный вариант времяпрепровождения: ходить по улицам, пока не придёт вдохновение. Он сам не понял, куда забрел и каким именно путём: улицы были одинаковы. Те же небольшие закусочные, те же грязные машины во дворах унылых домов. В голове играла какая-то странная, немного грустная мелодия собственного сочинения, коих в его гениальном мозгу рождалось по несколько в день. Убедившись в том, что люди идут на достаточном расстоянии от него, он принялся тихо, едва слышно насвистывать себе под нос. И неожиданно услышал, как издалека послышалась вполне реальная музыка. Умелые гитарные партии мешались с громким, явно пьяным мужским голосом вокалиста, и все это приглушалось звуками смеха, разговоров и танцев. Веселье, которое было ему чуждо с самого детства. Но в этот раз ему — то ли от скуки, то ли от интереса — захотелось присоединиться к ним. К этим пьяным, веселящимся людям, не помнящим себя в движениях и поцелуях, в эйфории от собственной молодости. Захотелось понять, почему молодость — это глупость. И сейчас выпал отличный шанс. Подходя к источнику звука, он наблюдал удивительную картину: десятки, даже сотни людей, окруживших хлипкую сцену с пятью музыкантами, будто сливались воедино — извращенная гармония. Они ему чужие. Как и всегда. Он поднял взгляд в небо, как и каждый раз, когда решался на что-то. Звёзд пока видно не было, но небосвод уже было нежно-синим, с претензией на сумерки. Так Брайан и стоял, запрокинув голову назад, будто в ожидании чего-то. И на секунду посмотрел вперёд, чтобы увидеть, что он здесь такой не один.