Show down

      Утро в городке начинается с восходом солнца, когда рыжий свет, становясь всё насыщеннее и ярче, разгоняет у горизонта плывущее марево. В этот момент мир наполняется первыми звуками нового дня.       Скрипит несмазанным колесом крытый дилижанс, проезжающий мимо городка и уносящий усталых, заспанных и запыленных путников дальше, в сердце штата, подальше от бескрайних прерий, сухостоя чапарраля, тощих потрёпанных койотов и нор грязных шахт. Стучит молоток кузнеца — он начинает всегда с рассветом, будто на поверку делая первых два удара, а потом всё смолкает и тянет горячим дымом с окраины улицы, где расположилась его лавка и корраль на три лошади. Распахиваются окна, стучат о стены ставни, дребезжат стёкла, в домах побогаче шуршат занавески — люди впускают в дом последнюю рассветную свежесть, стараясь урвать хоть немного блаженной прохлады перед очередными сутками невыносимой жары. Где-то высоко в небе плачет одинокий орлан, и с каждой секундой его голос становится всё дальше, всё тише. Живность, промышлявшая в ночное время, убирается в прерию, оставляя после себя следы маленьких лап и обглоданные кости стащенной с ранчо курицы или горбушки украденных булок.       Шумов города становится больше. Сбитые копыта взвивают красную пыль, фырчит старая упрямая ослица, тащащая за собой маленькую повозку с водой, которую отвезут в городок шахтёров через каких-то пару часов, когда оставшаяся порция пайка для рабочих будет готова. То там, то тут становятся слышны голоса: приветствия, просьбы, пьяные выкрики, а за ними первые звуки рассеянной и нечаянной пальбы — как всегда мимо.       Бокуто прислушивается напоследок, затягиваясь сильнее, во всю мощь лёгких, краем уха слушая как шепчет табак, горча на языке первой и последней за день утренней сигариллой. Солнце начинает жечь голые плечи, когда за спиной слышатся лёгкие шаги его постояльца, который тоже проснулся и проделывает свой собственный ритуал, заряжающий его бодростью и силами на весь день.       Кто-то внизу призывно машет ему рукой, и Бокуто Котаро, счастливый наследный владелец небольшого салуна, усмехается, туша огрызок сигариллы о деревянную периллу на верхней открытой террасе. Серо-коричневое обветренное дерево обзаводится новой чёрной язвой — таких тут очень много — и Бокуто слепо смотрит на них, думая о несчастном, убитом горем Мизогучи, который топчется внизу, уже готовый вывалить ему свои денежки и надраться до икоты с самого утра. Иногда чужие проблемы очень даже на руку бизнесу Бокуто. Думать об этом ему неприятно, и малодушно он радуется, что на такие размышления практически никогда нет времени. Бокуто окликают снова, и он участливо кивает, жестом даёт понять, что уже открыт, только вот сейчас, последний взгляд на солнце и…       — Доброе утро.       Сердце Бокуто пропускает удар и заходится чаще, когда он оборачивается и в проёме двери видит белобрысую макушку, сощуренные жёлтые глаза, обветренные губы, складывающиеся в скромную едва заметную приветственную улыбку. Спину Котаро яростно лижет солнце, поднимающееся всё выше, набирающее силу и ужасающую мощь, которая ближе к полудню станет и вовсе невыносимой.       — Доброе утро, — выдыхает он, моля Бога, чтобы каждый день это происходило снова и снова. Он набирает в грудь воздуха и выдыхает, почти что шепча чужое имя, катая его на языке как лучший виски: — Кенма. Как тебе спалось?       Козуме Кенма, второй жилец дома и по совместительству единственной хибары в этом городе, где можно надраться всласть и проиграть всё до нитки, растерянно пожимает плечами.       — Как всегда, ― скучно отвечает он и быстро кивает, указывая вниз. ― Садаюки пришёл, снова будет пить.       Бокуто растерянно повторяет за ним: кивает и трясёт головой, во все глаза смотрит на Кенму, который мнётся, не решаясь спросить у своего благодетеля и работодателя что-то очень для него важное.       — Да-да, я его видел, — сумбурно бормочет Бокуто и неряшливо тормошит волосы на затылке, пропуская сухие пряди сквозь огрубевшие пальцы. — Сейчас спущусь. А ты… — он умолкает, бросая короткий понимающий взгляд на замершего в ожидании приказаний Кенму. — …ты пока останься.       — Хорошо, — благодарно склоняет голову Кенма и пропускает мимо себя Бокуто, не смея поднимать глаз и взглянуть на его голый торс и всё время сползающие сероватые от многократной стирки хлопковые подштанники, оголяющие ямочки над ягодицами. — Спасибо.       Бокуто останавливается на секунду и вполоборота смотрит на своего соседа: он щуплый, ниже его почти на голову, с вечными синяками под огромными жёлтыми, словно полуденное жаркое солнце, глазами, с копной светлых волос, будто бы выгоревших от этого адского пекла, в котором они все варятся при жизни. Кенма не смотрит в ответ, выглядит совсем хмурым, и Бокуто со всего маха хлопает его по плечу, едва ли не сбивая с ног.       — Выше нос, Кенма, — улыбается он, пытаясь приободрить. Глаза Кенмы горят праведной яростью — этот сумасшедший отбил ему плечо. — Вряд ли Мизогучи сейчас нужна музыка, так что ты ещё побудь наверху, до полудня можешь не спускаться, я справлюсь и сам.       И больше не говоря ни слова, он уходит в свою комнату, стараясь не думать о торчащих из ворота ночной рубахи тонких изломах ключиц Козуме.       Спускаясь по лестнице на первый этаж, переодевшийся к работе Бокуто на ходу навязывает на шею платок, а на лицо надевает приветливую улыбку владельца салуна. Его уже ждал Мизогучи Садаюки, засевший у барной стойки и нервно барабанящий по ней пальцами.       — Мне джин, и… — Мизогучи трёт виски, бросая на стойку пару мелких монет, — разбавь.       Бокуто понятливо пожимает плечами и достаёт из-под стойки чистый стакан, дует в него, сгоняя пыль, легко протирает старой тряпкой и ставит перед посетителем, поворачиваясь к нему спиной на секунду, чтобы ухватить бутылку с мутным самым дешёвым пойлом, что у него есть. На полстакана приходится душный спиртовой напиток, остальное — тёплая вода из бака под всё той же стойкой.       — Держи, старина, — кивает Бокуто, и губы его трогает улыбка сострадания. — Пора бы тебе прийти в себя.       Мизогучи волком смотрит исподлобья, скрежещет зубами и молча опрокидывает в себя стакан залпом, сильно жмурясь и грохая его о стойку, жестом прося повторить. Бокуто безропотно качает головой, повторяя.       В их мире смерть не в новинку. Она везде и всюду, прячется на первой ступеньке чересчур хлипкой и плохо сбитой лестницы, угрожающе трещит из-за камня на краю дороги, стоит у изголовья кровати, выжидая нужный момент. В их мире привыкли к смерти, уже не удивляются, не скорбят дольше, чем можно скорбеть, в противном случае укладывают дуло револьвера на язык и дело с концом — безвольных слабаков и нытиков никто не любит. Как и не любят трусов, способных лишь топить собственное горе в дешёвом пойле, но… чужие проблемы всегда были на руку бизнесу Бокуто Котаро, который временами ни черта и не был ему рад. И особенно в таких случаях, как этот.       Выслушав ещё одну просьбу о повторе, Бокуто ловким жестом ставит на стойку всю бутылку, кивает посетителю и отходит в сторону, оглядывая свои пока что пустующие владения.       Двухэтажная развалюха досталась ему от отца, старика Бо, который преставился несколько лет назад — сердечная болезнь схватила его прямо за барной стойкой, и покинул мир он быстро, прихватив с собой в Преисподнюю пару бутылок дорогого виски. Бокуто был свидетелем этого, видел как всполошились рейнджеры, решив что старика свалила шальная пуля, выскочившая из только что развязавшейся потасовки, слышал как кричат танцовщицы и паникуют салунные девушки, видел суету и страх в глазах посетителей, а вместе с ним и нарастающий интерес к чужой смерти, вошедшей в салун непрошенным, но самым интересным из присутствующих гостем.       Сейчас он стоял на том самом месте, вспоминая давнишний вечер, и думал о том, как сильно всё изменилось, но в то же время осталось таким же, как и тогда. Лестница всё ещё скрипит, и термиты основательно успели подъесть сухое дерево балки на втором этаже; столиков стало поменьше — нужно заказать парочку у Ушиджимы, — полукружье сцены основательно пошло волной из-за сгнивших гвоздей и вылезших местами досок, пендельтюр всё так же уныло скрипит и еле поддаётся, такой тощий малый как Кенма такие двери точно не раскроет с первого раза. Рядом со сценой всё так же стояло небольшое пианино, расстроенное, с западающими клавишами и потёртой крышкой. Каждый день с ним, как с любимым дитя, возился Кенма, развлекая вечерами достопочтенную публику, приходящую смочить горло, и каждый раз возмущающуюся тем, что в заведении больше не вертятся длинноногие цыпочки, готовые скрасить вечер и ночь своей компанией. После подобных заявлений вечер или заканчивался всякий раз одинаково, или продолжался, когда разгорячённые выпивкой ковбои, картёжники и рабочие шахты внимали зычному голосу Бокуто и не имели желания спорить с его каретным дробовиком, смотрящимся более чем внушительно в загорелых руках владельца салуна. И вечер продолжался: снова звучала музыка, и Кенма изредка фальшивил, нервничая из-за едва не развязавшейся стрельбы или попросту забывая об очередной западающей клавише. Сейчас в его присутствии не было необходимости, и до полудня Бокуто будет один, впрочем, к такого рода скуке и одиночеству он уже успел привыкнуть.       После пятого стакана, который уже не был разбавлен, Мизогучи покинул заведение, напоследок оставив на стойке кучу мелочи и какой-то чёрный камешек, похожий на кусок угля, только более блестящий и не маркий. Его Бокуто долго вертел в руках, а потом сунул в карман полосатых брюк, занявшись разглядыванием улицы, виднеющейся над дверьми. Город проснулся окончательно.       Через час бесцельного протирания стаканов и расставления бутылок на полке в алфавитном порядке, в заведение Котаро заглянул Иваизуми. Бокуто обрадовался, уже приготовился было к обстоятельной болтовне, но Хаджиме лишь молча уложил на стойку пару кованых подсвечников с завитушками, которые так просил Кенма, и сказал, что заглянет через пару дней, ближе к выходным в плату за свою работу. Бокуто на это только уныло покивал и на прощанье махнул рукой, проследив взглядом за тем, как Иваизуми отвязывает лошадь, резво взбирается в седло, поправляя тюки, притороченные к луке сзади и берёт направление в сторону своей кузни.       Ближе к полудню стали подтягиваться картёжники. Они пили немного, для игры все же требовалась ясность ума, но зато занимали столики в углу и охотно покупали у Бокуто чёрствые кукурузные лепёшки, которые грызли, увлекаясь попытками обхитрить друг друга и смухлевать. Для массовки и того, чтобы Котаро не заскучал окончательно, этого было более чем достаточно. Лениво прислушиваясь к болтовне мужчин, Бокуто вытягивал шею и временами мог различить карты Футакучи, который явно мухлевал. Он коротко посмеивался и время от времени отлучался со своего рабочего места, подготавливаясь к грядущему вечеру: ставил на видное место самый дорогой алкоголь, выставлял мелкие закуски, рассыпая их по грязноватым вазочкам из мутного стекла.       И в целом день обещался быть самым обычным жарким летним днём, полным глупых хлопот, ругани подвыпивших мужчин и обвинений от их жён, которые частенько грозились отстрелить Бокуто что-нибудь за то, что спаивает их мужей, и всё было как обычно, пока пендельтюр пронзительно не скрипнул, впустив в салун странного молодого человека.       Бокуто поднял взгляд на вошедшего и глаза его удивлённо распахнулись, а на лицо взобралась ехидная ухмылочка.       На пороге, тщательно укутанный в лошадиную попону, стоял человек, которого Котаро никогда раньше здесь не видел. На его голове была помятая широкополая ковбойская шляпа, по которой будто бы проскакала по меньшей мере целая орда краснокожих. На ногах, словно в противовес всему остальному «обмундированию», красовались восхитительные остроносые сапоги с высоким голенищем, пятки которых украшали запыленные звёздочки шпор.       Незнакомец медленно оглядел зал: внимательным взглядом осмотрел картёжников, которые на какое-то время перестали смолить и раскидывать очередную партию, потом он обратил внимание на Бокуто и, слегка сощурив раскосые тёмно-синие глаза, пошёл вперёд к стойке, чеканя статный твёрдый шаг.       Бокуто не удержался и тихо прыснул в кулак, всеми силами стараясь держать лицо и не выдавать себя. Он не знал, что это был за парень, откуда он взялся, но он прекрасно знал почему он так выглядит. Точнее говоря после встречи с кем именно он мог обзавестись обмоткой из попоны, пахнувшей лошадиным потом.       — Добрый день, сэр! — широко улыбаясь и добродушно раскидывая руки в стороны, громко поздоровался Котаро, краем глаза заметив, что со второго этажа потихоньку спускается Кенма. — Рад видеть в нашем городе новое лицо. Какими судьбами? Надолго к нам? Чего изволите? Хотите орешков? — он подвинул мисочку с солёным прогорклым арахисом к незнакомцу, который с колоссальных размеров недоумением смотрел на гостеприимного хозяина. Бокуто коротко фыркнул и усмехнулся, делая вид что упорно не замечает одеяния своего гостя, а тот в свою очередь заметно расслабился, с благодарностью взглянув на хозяина этой хибары. По всей видимости дорогого ему стоило пройтись по улице городка в таком виде, да ещё и не побояться заявиться в салун, где публика к подобного рода вещам всегда относится крайне неодобрительно.       Незнакомец потянулся к шляпе, стаскивая её и укладывая на стойку. Длинными пальцами он растормошил смоляные запыленные волосы, слегка вьющиеся и взмокшие от испарины на лбу. Бокуто закусил улыбку и нехотя подумал, что этот пришлый очень даже ничего, хорош собой, пусть и грязный как трубочист и пахнет как нечищеная лошадь.       — Воды, пожалуйста, — негромко попросил незнакомец, игнорируя миску с орехами, которую Бокуто пододвинул ещё ближе, скривившись от услышанной просьбы.       — А деньги в вашем костюме водятся, мистер? — с усмешкой спросил он, больше забавляясь, чем в самом деле отказывая мучающемуся от явной жажды человеку. Кенма, занявший своё место за пианино, раздражённо цокнул языком и быстро сдул с клавиш налетевшую за ночь пустынную пыль, зашелестев жёлтой бумагой с нотами.       Незнакомец со всей серьёзностью посмотрел на владельца салуна и качнул головой:       — Нет, сейчас у меня нет денег. Но может быть это может помочь? — он полез «за пазуху» своего одеяния, вытаскивая что-то блестящее, бросив предмет на стойку прямо перед Бокуто. Котаро склонился над блестящей штучкой, хмуря брови и приглядываясь; из угла комнаты потекла лёгкая ленивая музыка.       Бокуто медленно поднял голову, внимательно осмотрев незнакомца. Он сощурился и пригляделся снова, проверяя, может быть он был пьян или ещё чего, но нет, в холодных синих глазах плескалась разве что усталая ярость и какое-то нетерпение, впрочем, его чувства вполне можно было понять, как человека, завёрнутого в вонючую тряпку.       — Ну, так что? — Его голос был тихий, глубокий и вкрадчивый, а теперь, вдобавок с увиденным, казался Бокуто ещё и слегка угрожающим. — Дадите мне воды?       Котаро коротко кивнул и ещё раз, в самый последний, пригляделся к измазанному рыжей грязью лицу, на скуле которого остался след неглубокой царапины — он совсем не шутил и, кажется, не врал. Отводя взгляд с некоторой опаской, Бокуто нырнул под стойку, мельком охватывая взглядом дробовик, но к счастью ему хватило благоразумия проигнорировать его существование. Посуетившись с посудой, Котаро потянулся к плотно закрытому графину чистой воды, который хранил в небольшой нише под полом в куче кроличьих шкурок. Он держал его для Кенмы и особенных гостей, пытаясь добиться того, чтобы вода оставалась хоть немного холодной какое-то время.       Первый стакан едва прохладной воды незнакомец опрокинул в себя так быстро, что Бокуто показалось, будто он не пил всю жизнь. Знаком указав на то, что следует повторить, он выпил ещё один стакан, и когда уже попросил третий, Котаро решился на один вопрос, терзающий его с того момента, как на его барную стойку легла круглая кожаная заплатка с золотой звездой шерифа на ней.       — Так стало быть… — наблюдая за тем как медленно цедит воду незнакомец, Бокуто переводил взгляд с него на его значок, блестящий лучами шестиконечной звезды. — У нас в городе новый шериф?       Игра Кенмы в момент оборвалась. От стола картёжников полетели заинтересованные шепотки.       — Стало быть, — в тон, со вздохом удовольствия, ответил незнакомец, отставляя от себя стакан. Он сполз с высокого стула, забрал свою звезду и отошёл на шаг назад, слегка улыбнувшись Бокуто, который теперь понял отчего был этот дробный шаг и отличная выправка. — Благодарю вас за воду, вы спасли меня от жажды. Когда я раздобуду денег, то обязательно оплачу вам долг. А теперь, не могли ли вы быть так любезны, и подсказать мне, где я могу найти офис шерифа Укая? Я должен сообщить ему, что приехал и принять у него дела.       — Лучше найди одежду себе, чудик! — выкрикнул Футакучи, и от дальнего стола разлился волной смех и выкрики одобрения.       — И это тоже… — с индейской невозмутимостью согласился новый шериф, бросив недовольный взгляд на попону, оканчивающуюся примерно в районе коленей красной шотландкой, словно килт. Он снова поднял взгляд на Бокуто. — Так что?       — Вам прямо по улице, мистер, — указал руками на проезжую дорогу Бокуто, разводя их в стороны так широко, как только мог. — Там дом с большо-о-ой такой звёздочкой, прямо как ваша — не проглядите.       Кенма, кажется, фыркнул. Незнакомец коротко улыбнулся, качнув головой и тряхнув кудряшками.       — Благодарю.       Он уже было развернулся, чтобы уйти, как Бокуто его окликнул:       — Как вас зовут, шериф?       — Акааши Кейджи, — створки двери громко скрипнули, распахиваясь наружу. — Если буду нужен, обращайтесь ко мне по любому вопросу.       Лязг его шпор и стук каблуков по деревянному настилу у салуна был слышен ещё какое-то время, а потом исчез, и Бокуто нервно утёр со лба испарину.       — Куро?       — М? — Бокуто обернулся на подошедшего к нему Кенму, который, как и все присутствующие, следил за клетчатой фигурой, удаляющейся прочь прямо по пыльной улице с завидным самообладанием. — А как ты думаешь? Какой это раз?       — Кажется, четвёртый, — со вздохом произнёс Козуме, пропуская сквозь пальцы ломкие светлые волосы. — Его почерк не меняется.       Бокуто весело расхохотался, наконец дав себе волю. Не составило никакого труда прикинуть, каково было этому парню по утру после знакомства с одним местным прохвостом, развлекающимся напропалую в здешних краях.       — Ай да Тетсу, вот же сукин сын — и ведь выбирает-то кого, кого! Шериф, сыночек банкира, кто там ещё был, Кенма? — Козуме скривился и пожал плечами, всем своим видом давая понять, что подобные вещи его ничуть не интересуют. Бокуто снова крепко хлопнул пианиста по плечу, не обращая внимания на его злое шипение. — Да ладно тебе, весело же!       — У вас с Куро странные представления о веселье, — со вздохом качнул головой Кенма, потирая плечо. Шерифа на улице видно не было, так что и топтаться возле стойки больше было не за чем. Козуме развернулся и направился обратно в сторону своего места и возлюбленного пианино. ― Грядёт буря…       Бокуто его уже не слушал. Он что-то вдохновлённо насвистывал, принявшись с остервенением тереть стойку в том месте, где стоял стакан нового шерифа. Что-то ему подсказывало, что этот Акааши Кейджи будет из тех малых, кто подобные вещи просто так не оставит. Иначе зачем бы его прислали на замену старику Укаю, если не ловить грязного на руку и мысль Куро? Наверняка именно за этим.       Котаро радостно ухнул, слушая собственное участившееся сердцебиение. Давненько они с Тетсу не виделись, но похоже, что скоро этот срок подойдёт к концу.       Буря? Куда там! Для их городка наступают весёлые времена, в этом Бокуто был уверен.