Show down

      Дверь тихо приоткрылась и скрипнула, впуская тощую фигурку, закутанную в не по погоде тёплое пончо. Кенма тихо выругался, пользуясь возможностью, пока никто не видит и не слышит, взявшись сдирать с себя душную тряпку.       В доме стояла поразительная тишина: шериф ушёл ни свет ни заря, сославшись на заботы об имуществе Укая, Куроо с того памятного утра, когда их с Акааши застукали в одной постели, больше не показывался, а Бокуто, вчера весь вечер трещавший, что не прочь наведаться к ближайшему водоёму и снабдить «семейство» обедом, куда-то запропастился. Козуме коротко пожал плечами, понадеявшись лишь на то, что с его личной головной болью всё в порядке. Он медленно двинулся в сторону кухни, с теплотой и смущением глянув на разворошённую после ночи софу, которую они с Котаро вот уже сколько дней терзают, пытаясь устроиться удобнее на слишком узкой и слишком шаткой мебели, а заодно бесстыдно пользуются гостеприимством широкого душой шерифа. На кухне тоже: тишина, покой, только на остывшей печи пара кастрюль да миска, от которой тянет чем-то сладким. Кенма осторожно присел на краешек стула, устало откидываясь на спинку. Жар после треклятого пончо понемногу отпускал, вместо себя разрешая взять верх над пианистом его мыслям, все как одна — тревожным.       Из того, что он слышал, сделать получалось лишь один вывод — всё хуже некуда. Из того, чего они с Бокуто не слышали, но догадались по коротким обрывкам фраз, взволнованным и нервным взглядам друзей, неутешительная догадка сама собой приходила на ум — они крепко влипли и не похоже, что такой жалкой компанией удастся сделать хоть что-то. Кенма тяжело вздохнул, нахмурился. Что бы ни говорил им Куро, дескать, это не их забота, а перестать думать, как и перестать готовиться, не смог ни он, ни Котаро.       С улицы послышались шаги, и задняя дверь рывком распахнулась, являя Кенме Бокуто, удивлённо вздрогнувшего и тут же широко и нежно заулыбавшегося. Пианист повторил за ним, тихо рассмеявшись, когда заметил, чёрные разводы на щеке Котаро, будто кошачьи усы.       — Ты уже вернулся, — отфыркиваясь от душащей и вездесущей жары, Бокуто шагнул в комнату, прикрывая за собой дверь, не слишком-то помогавшую в борьбе с духотой. — Ну и, удалось?       Кенма быстро покивал, замечая, что не только на лице есть следы сажи, но и руки, с которых только недавно сняли перевязь, были чёрные, будто у шахтёра.       — Да, отправил. Всё, как и просил Куро, — коротенько отчитался пианист, с интересом вытягивая голову. — Что это у тебя?       Котаро присел напротив, бахнув на столешницу холщовый мешок, точно так же испачканный в саже. Выглядел он хмуро, не решался ответить и показать, что принёс. Спустя добрую пригоршню сомнений и требовательный взгляд Кенмы, сдаться ему пришлось, и на мешок, сыпля чёрную пыль на стол и колени Бокуто, легла закопчённая железяка, отдалённо что-то напомнившая. Кенма прищурился, поморщившись от душного запаха гари, больно схватившего за живое.       Бокуто неловко потёр щёку тыльной стороной обезображенной ожогами ладони, нахмурился.       — Да вот… Решил, что неплохо бы подготовиться, пока время есть. — Каретный дробовик, маленькая гордость и верный помощник бармена, был уничтожен: сгоревшие приклад и цевьё обнажили закоптившийся металл, выглядящий голо и куце. В оружии Кенма силён не был, тяжесть иного рода была милее его руке, но даже со своими скудными знаниями он успел заметить, что не хватает каких-то частей. Бокуто тяжело вздохнул. — Непонятно, что делать: пытаться отремонтировать или проще выбросить. Один этот нагар придётся счищать неделю…       Котаро недовольно загудел, пальцем неловко потерев чёрный от сажи ствол оружия, оставивший густой след на подушечке, но ничуть не ставший чище. Кенма сочувственно поджал губы. Хотел он предложить отправиться к Ойкаве и просто купить новое оружие, но отчётливо понимал, что сбережения Бокуто настолько малы, что денег хватит максимум на приклад да пару жестянок с патронами. Хотел он предложить купить для Бокуто, что нужно, но знал прекрасно — Котаро, даже если это для дела, такого принять не сможет.       — Может, попробовать попросить у шерифа? — предложил Козуме. — Помнится, в офисе всегда было несколько ружей про запас. Иваизуми мог бы помочь с переделкой оружия под тебя.       Бокуто на секунду задумался, а потом качнул головой, одним быстрым движением смахивая железяку обратно в подставленный мешок. На столешнице остались грязные пятна сажи.       — Нельзя, — решительно отрезал он. — Шерифу ни слова — Тетсу просил.       Кенма на секунду задумался, а потом качнул головой, и правда, вспоминая, что вся их нынешняя деятельность производилась под лозунгом: «И Акааши ни слова». Он вздохнул, забираясь с ногами на скрипнувший под ним стул. Бокуто всё ещё пялился на свой мешок, на изгвазданные руки и столешницу и о чём-то напряжённо думал.       — Думаешь, нам действительно придётся… — Кенма закусил губы, не сумев заставить себя произнести фразу целиком. Да и не нужно было — Котаро понял его без слов, сам, видимо, думал об этом.       — Да, скорее всего, — тихо отозвался он. — Стоит быть настороже. Мне так точно, так что нужно как-то оживить этого малыша, ну или поискать другой дробовик или револьвер на худой конец — не для меня они сейчас, конечно.       Бокуто поморщился, показывая свои пальцы. Выглядели его многострадальные лапищи уже лучше, но всё одно — без слёз не взглянешь. Вот Кенма и не мог. Рывком он поднялся с места, шагнул к Бокуто, наклонился, бережно обхватывая его ладони, пальцы с очерствевшими корочками высохших пузырей прижимая к своей щеке, с трепетом и осторожностью потеревшись о них. Котаро не сумел сдержать улыбки, потянулся вперёд с удовольствием прижимаясь к его макушке губами.       — Если бы я мог, — шепнул Козуме, прикрывая глаза, чувствуя, как опаляет щёки. Бокуто напрягся. — Если бы только я мог, то запер тебя… Закрыл на сотню замков, день и ночь сторожил, глаз не сводил.       Котаро тихо рассмеялся в его волосы, шумно втягивая носом солнечный запах. Голос Кенмы звучал обречённо, печально. Его обуял страх, и не сказать, что безосновательный.       — Не выйдет, — повторяя за ним, шепнул Бокуто, выпрямляясь. Пальцем он подцепил подбородок пианиста, прося взглянуть на него. — Не бойся за меня, Кенма. Мы со всем справимся. Ты веришь мне? Веришь, что мы справимся? Что отстоим город, Тетсу и Акааши?       Козуме закусил губы, заглядывая в горящие решимостью золотисто-жёлтые глаза. Заткнуть рот здравому смыслу оказалось сложнее, чем он думал.       — Верю, — кусая дрожащие губы, фальшиво улыбнулся Кенма. — Верю, Котаро. Мы со всем справимся.       Тсукишима задумчиво смотрел вниз, наблюдая за тем, как потасканный дилижанс со станции медленно ползёт по главной улице, словно бы кучер давал возможность пассажирам как следует осмотреть провинциальные декорации городка. Пока это возможно. В дверь тихо поскреблись, и банкир, не оглядываясь, велел войти.       В приоткрывшуюся дверь просунулась лохматая голова Тадаши, робко заскочившего в кабинет начальника. Он нерешительно потоптался на месте, прикрыл за собой дверь и тихо позвал:       — Тсукки? Звал?       Тсукишима неспешно крутанулся на пятках, кивком приглашая помощника подойти поближе.       — Присаживайся, — рукой он указал на роскошный, но жутко неудобный стул перед своим столом. Ямагучи вжал голову в плечи и послушно уселся на предложенное место, заозиравшись по сторонам.       Последнее время Кей вёл себя странно. Началось это в тот день, когда Тадаши проснулся ночью и нашёл Тсукишиму в пугающе бодром расположении духа — и это за пару часов до рассвета! Тогда он не смог допроситься у него правды: Кей лишь улыбнулся, поцеловал его в висок и повёл обратно в спальню, заботливо уложил и сам лёг рядом, до самого утра не выпуская из своих объятий. Ямагучи показалось, будто с его плеч свалился какой-то груз, он словно снова стал выглядеть на свой возраст, делать какие-то безрассудные вещи, подобно незрелым юнцам: украдкой воровал поцелуи, и когда они были наедине, и когда в опасной близости крутились охранники Танака и Ямамото; подолгу смотрел так, что в груди всё сжималось. А буквально вчера Тадаши застал его за кое-чем вообще не поддающемся какому-либо объяснению — Тсукишима что-то тихо мурлыкал себе под нос, попутно рассматривая бумаги, доставленные помощником шерифа намедни. Тогда он просто убрался из кабинета, даже забыл зачем приходил. Всё это было странно, слегка пугало, но нравилось Ямагучи, пусть и доставляло немало боли — такое резкое изменения означало лишь то, что уже скоро это кончится.       — Тсукки? — нерешительно позвал Тадаши, вырывая Кея из задумчивости. Тот удивлённо моргнул, будто забыл о присутствии помощника, улыбнулся ему, вопросительно приподняв тонкие брови. — Ты просил, чтобы я зашёл… Что-то стряслось? Я опять напортачил с бумагами, да? Прости! Я… Я поправлю всё до вечера, честное слово, ты только не…       Тсукишима коротко усмехнулся, подошёл ближе, присаживаясь перед ним на корточки. Он ловко поймал пальцы Ямагучи, осторожно сжал, поворачивая его руку ладонью к себе. Недавний порез почти зажил, обещая остаться невзрачной нитью-воспоминанием, больно врезающейся в те немногие крохи совестливости, что имел при себе Кей. Тёплое дыхание скользнуло по ладони Ямагучи, заставив его вздрогнуть и напрячься, как только сухие губы Тсукишимы дотронулись до его кожи.       — Тсукки?.. — заблеял тот, страшно округляя глаза. — Т-Ты чего?.. Что-то стряслось?.. Почему ты так странно себя…       — Тадаши.       Ямагучи прикусил язык. Тсукишима звал его по имени редко. Настолько, что он даже забыл какого это и насколько волнующе. Насколько его Кей… Ямагучи с силой закусил изнутри щёку.       — Что такое?       Тсукишима поднял глаза, коротко усмехнулся.       — Да ничего. Просто думал, что было бы неплохо сегодня после заката выбраться за город. Возьмём с собой бутылочку вина, что-нибудь перекусить, проведём немного времени вместе, — предложил банкир, ни без удовольствия наблюдая за тем, как начинают блестеть глаза Ямагучи, а на щеках появляться густой румянец. — Так что скажешь?       Ямагучи открыл было рот, но тут же захлопнул — пожалуй, спрашивать, всё ли у него в порядке было очень грубо. Что-то случилось, совершенно точно. Он знал Кея уже достаточно долго и подобные резкие перемены хорошего ничего не значили. Что-то надвигалось. И раз Тсукишима хотел побыть с ним, значит он… Тадаши покрутил головой, выкидывая из неё глупые мысли. Да нет же, всё будет хорошо! Чего это он сразу о грустном? Может, просто Тсукки, наконец, смог отпустить его?..       — Скажу, что это было бы здорово, — чувствуя, как дрожит и дёргается уголок губ, быстро ответил Ямагучи, заставляя себя улыбнуться пошире. В носу неприятно зазудело. Ямагучи рывком поднялся на ноги, подтянулся на цыпочках, быстро целуя слегка обалдевшего банкира в щёку. — Тогда я займусь приготовлениями к вечеру! Сбегаю в булочную, куплю немного свежего хлеба — наделаем сэндвичей, ладно? Я так рад, Тсукки!.. Спасибо тебе!       И он смылся, громко хлопнув дверью. Тсукишима недоумённо моргнул, кончиком пальца поправив сползшие с переносицы очки. Улыбка исчезла с его лица.       — Да уж, — вздохнул он. — «Здорово».       Внизу, грохоча обитыми железом колёсами, полз очередной дилижанс, унося за собой следом мысли Тсукишимы, далёкие от приятного вечера наедине с дорогим сердцу человеком.       Ойкава вышел наружу, зажмурившись от яркого солнца, пряча глаза под козырьком ладони. Бакалейщик раздражённо выругался, подходя ближе. Фукунага, следовавший за ним по пятам, ругаться не стал, зато неодобрительно качнул коротко стриженной головой, вперив свои круглые глаза в проскальзывающих мимо городских — а ну как вынюхает, кто тут напакостил, сумеет вычислить негодяя с одного лишь взгляда?       — Тц, и вот как им не надоело ещё? — бормотал себе под нос Тоору, кончиком захваченного ножа сковыривая жёлтую краску с досок, которая уже успела крепко схватиться, и отодрать такую будет делом не самым простым. — Ладно мне гадят, так они же материалы портят… Хор-р-рошие, судя по всему, раз не отдирается!..       Бакалейщик снова ругнулся, последними словами попомнив всех, кого следовало, и взялся заниматься уборкой, трезво рассудив, что работать с огроменной жёлтой надписью «шлюха» на террасе будет как-то немного неправильно.       — Мне остаться помочь вам, мистер Ойкава? — озабоченно спросил Фукунага, ногтем ковырнув присохшую краску с дверного полотна, на котором осталось немало торопливых брызг.       Тоору вскинулся, быстро замотал головой.       — Да ну что ты, не стоит, Фуку-чан. Беги к шерифу, нельзя же оставлять его без верного помощника, да? А я тут как-нибудь сам управлюсь, не впервой.       Мальчишка ещё немного потоптался под крышей, оглядывая чудовищный фронт работ — в одного мистер Ойкава провозится в лучшем случае до ланча, а то и до самого вечера.       — Вы уверены? — Бакалейщик, уже успевший взяться за работу, в очередной раз состроил беззаботную физиономию, замахал руками, так и говоря, что дело плёвое, но в глазах слишком уж отчётливо читалась усталость от всего этого и желание наконец остаться в покое. Фукунага пареньком был неглупым, так что понятливо покивал, перетянул из-за спины на голову шляпу, вежливо поклонился и доброжелательно улыбнулся, надеясь хоть как-то поддержать своего гостеприимного хозяина. — Хорошо, но если что… Приятного вам дня, мистер Ойкава!       — Ну беги-беги, Акааши-чану привет от меня передавай! — крикнул он вслед уже отошедшему на несколько шагов Фукунаге.       Как только мальчишка удалился на достаточное расстояние, с лица Ойкавы слетела напускная маска веселья. Он резко выдохнул, макушкой упираясь в стену, по низу изгвазданную каплями краски, оставшимися с прошлого и позапрошлого раза. По правде сказать, он отдал бы немало, лишь бы Шохей остался с ним, лишь бы ему не пришлось у всех на виду в одиночку разбираться с очередным последствием его глупой выходки, но совесть не позволила попросить его о помощи. Негоже юноше разбираться с подобной мерзостью, да и вообще крутиться вокруг такого неудачника и позора всея города, как он. Бакалейщик тяжело вздохнул, забормотав себе под нос не особо-то беспокоясь о собственной громкости:       — Да чтоб каждому чёртовому мудаку, причастному к этому делу, провалиться пропадом…       — Ого, серьёзное проклятье, — раздалось из-за спины. — Тебе рот с мылом после такого прополоскать неплохо бы, Ойкава.       — Ива-чан! — вскинулся Тоору, услышав знакомый голос. Лицо сразу потеплело, а из влажных ладоней скользнула рукоять, и нож, хищно взвизгнув, впился в испорченные доски. — Т… Ты что здесь забыл? По делу или…       Он замолчал, замялся и быстро отвёл взгляд в сторону, толком не зная, как теперь должен вести себя с Хаджиме. Той ночью они испытывали друг друга, кажется, бесконечно, но найти ответа так и не смогли, а быть может только делали вид не то боясь принять действительность, не то малодушно оттягивая момент. Иваизуми от него ушёл почти под утро, напоследок заявив, что теперь всё будет иначе и они обязательно поговорят снова, а ещё взял с него слово говорить всё как есть — никаких больше недомолвок и тайн, хватит. Ойкава против не был, даже думал сказать кое-что, что следовало сделать уже давно, но в самый последний момент передумал, решив, что это он припасёт до лучшего времени.       Иваизуми неуверенно шагнул ближе, поднимаясь на террасу, злую жёлтую надпись осматривая с плохо скрытым отвращением. Он перевёл взгляд к Ойкаве, неловко потёр макушку, словно такой простой вопрос застал его врасплох, и наконец ответил:       — Не было бы лишним разжиться порохом, патронами и ещё кое-чем по мелочи, у меня тут список… — он тронул карман рубашки на груди, будто в доказательство, что некий список у него и правда имеется.       Ойкава понятливо покивал, слегка расстроившись.       — По делу, стало быть, — вздохнул он. — Что ж, заходите внутрь, мистер Иваизуми, сейчас я подойду.       Жестом бакалейщик дал понять, что покупателю следует как можно быстрее покинуть террасу и дать ему хотя бы пару мгновений наедине с собой и своими глупыми ожиданиями, так и не превращёнными в реальность. Идти в дом кузнец не торопился. Он задумчиво смотрел на Тоору, потирал подбородок, словно что-то прикидывал и наконец, будто додумался до чего-то, с улыбкой протянул:       — Знаешь, сдаётся мне, что для начала было бы здорово привести тут всё в надлежащий вид. И совершенно случайно у меня есть немного свободного времени… — с намёком произнёс Иваизуми, застенчиво заглядывая в лицо Ойкавы, обалдело хлопающего глазами.       — Ты… Хочешь помочь мне? — неверяще спросил он, завертев головой по сторонам — городские пялились без стеснения, проходя мимо лавки, убавляли шаг, чтобы подслушать и вызнать побольше подробностей чужого разговора. — Ива-чан, но все остальные увидят…       Кузнец безразлично пожал плечами и взялся сковыривать пуговицы на манжетах и закатывать рукава душной фланелевой рубашки.       — Да и плевать. Я хочу помочь тебе с этим, — решительно сказал он, нагибаясь за ножом Тоору. — Ну так что, можно?.. Да и с тобой хочется побыть, нужно же нам навёрстывать упущенное время.       Ойкава сомневался ещё какое-то время, но стоило ему заметить решительный взгляд Иваизуми, готового приложить все силы на то, чтобы разделаться с дурацкой надписью в самое короткое время, как все тревожные мысли нехотя отступили.       — Я буду несказанно счастлив, Хаджиме.       — Всего доброго, да хранит вас Господь, — солнечно улыбнулся Савамура, украдкой поправляя на плече сухонькой старушки кружевную нарядную шаль, с порога своей церкви продолжая следить за тем, как почтенная миссис дойдёт до ворот и своим уходом ознаменует окончание сегодняшней проповеди.       Улыбка на лице пастора стала блеклой, растеряв всё тепло и свет. Даичи тяжело вздохнул, рассеянно потёр макушку, глазами поискав на улице хорошо знакомую ему фигуру — нет, конечно же, Суга к нему не явится, не после всего, что он пережил… Знать бы ещё, что именно пережил! Даичи нахмурился, зло скрипнул зубами, но взял себя в руки быстро — нечего в церкви позволять дурному взять над собой верх. Он скажет, когда посчитает это нужным. Нужно лишь подождать… А в этом Даичи был лучше, чем кто-либо.       Ещё раз оглядевшись, пастор повернулся на месте, взявшись возиться с дверьми: убирать упоры, закрывать створки, оставляя открытой лишь одну из двух — вряд ли бы кто пришёл в такое пекло, но дом Господень открыт должен быть всегда для каждого желающего.       Внутри было тихо и душно. Не все толстые засаленные томики Библии лежали на своих местах, и Савамура от нечего делать взялся приводить зал в порядок, на считанным миллиметры сдвигать скамьи, выравнивая их в какой-то только ему ведомый общий строй. Не думать о Суге не выходило. В последний раз они расстались не лучшим образом, снова поспорив. Да и ещё и эти его странные раны — Коуши ни словечка не проронил ни о том откуда они взялись, ни почему он даже и не думает их как-то обрабатывать и лечить. Нет. Не злиться он тоже не мог. Даичи возвёл глаза к огромному распятию, которое обычно находилось прямо у него за спиной во время проповедей, мысленно вознёс молитву и решительно кивнул, бросившись по проходу к задней комнате: за шляпой и саквояжем с вещами для причастия.       Идея возникла у него в голове внезапно, и убираться даже и не думала. И что, что Сугавара не верит, что скорее всего даже не пожелает причаститься? Он разве не имеет права навестить прихожанина? Друга, в конце-то концов, того кто не был ему безразличен. А церковь пусть останется отпёртой — красть здесь нечего, а уж если кто позарится на кадила или на мутный графин с церковным вином, то об этом, Савамура уверен, он узнает сразу же — паства своей верностью порой его пугала до мурашек.       Прежде, чем добраться до дома Сугавары, Даичи останавливался по меньшей мере раз десять, чтобы быстро обмолвиться с горожанами, дать дежурный совет или пригласить на воскресную службу. И лишь когда его ноги ступили на первую ступеньку перед заветной дверью, пастор вздохнул с облегчением, вновь позволяя маске дружелюбия и любезности слегка приспуститься, обнажая встревоженную и воспалённую сотней тревожных мыслей наружность Савамуры. В приёмной крутилась Ячи, сразу же заулыбавшаяся при виде пастора. Даичи ответил радушием, без вопросов пройдя по коридору прямо, возле нужной двери застывая в нерешительности. Недолго думая, он коротко постучал, ответа не получая ни после первой попытки сообщить о своём визите, ни после второй.       — Суга, я вхожу, — предупредил Даичи, поворачивая ручку и толкая дверь внутрь.       В комнате стояла духота, окна были распахнуты настежь, занавешены, чтобы скрыть происходящее внутри от любопытных глаз, и не зря — скрывать было что. Доктор сидел спиной к двери, удобно расположившись на кушетке. В зажатых пальцах тлела самокрученая сигарета, на кушетке рядом, выдавая Сугавару, валялся пустой пузырёк из-под виски. Даичи подавил желание взяться его распекать, нерешительно шагнул в комнату, прикрывая за собой дверь. Сугавара поднёс сигарету, крепко затянувшись.       — Пришёл уделить минутку для заблудшей души? — Суга обернулся, взглянул на Даичи, пьяно и криво ему улыбнувшись. — Привет, пастор.       — Суга… — Савамура поморщился, оставил свой саквояж на пол, быстро зашагав к нему, не отрывая взгляда от тонких струек дыма, выскальзывающих сквозь приоткрытые губы доктора. — Ты… Как ты?       Сугавара снова криво улыбнулся, хмыкнул и просто пожал плечами, будто бы ему было всё равно сразу на всё: на явное отвращение Даичи к нему за столько греховное падение из-за какой-то «ерунды», на пациентов, которые могли бы томиться в приёмной или же ждать его участия уже лёжа в собственных постелях не в силах навещать доктора самостоятельно. Савамура прищурился, протянул руку и осторожно вытянул из его пальцев остатки сигареты, тщательно затушив тлеющий огонёк о дно бутылки. Её и окурок он ловким броском отправил в корзину для мусора, снискав за это недовольное ворчание доктора, снова отвернувшегося к окну.       Отвечать он не спешил, и Даичи, устав топтаться на месте, забрался на кушетку, садясь к нему спиной, позволяя только плечам соприкасаться, будто так он говорил, что рядом и готов выслушать, за чем и пришёл. Доктор тяжело вздохнул, роняя голову на плечо Савамуры, догадавшегося сразу же подсесть ближе.       — Я устал, Даичи. Ты просто не представляешь как, — прошептал он, закашливаясь; пастор неодобрительно заворчал что-то себе под нос о вреде курения. — Я бы всё отдал за возможность уехать из этого города…       Савамура удивлённо охнул — подобное от Суги он слышал впервые.       Он любил город. Его пыльные улочки, иссушающую жару и холодные ночи с колыбельными койотов. Он любил здешних людей, знал каждого от мала до велика, и не раз отказывался от выгодных предложений перебраться в место «пожирнее», где и людей больше и работа интереснее. Он любил его. Даичи всегда знал это, как и то, что его присутствие в этом пустынном, пыльном и колючем Аду имеет куда больше веса, чем думали они оба.       И теперь слова Коуши вызвали внутри дрожь. Безотчётный страх потерять всё это. Потерять его. Пастор попытался улыбнуться.       — Ты вольный человек, Суга. Тебя не держит здесь ни семья, ни какие-то денежные обязательства. Ты можешь оставить всё на Шимизу и Ячи, они многому научились у тебя, справятся…       — Хочешь сказать, что я здесь уже не к месту? — сухо спросил Сугавара, поднимая голову. Савамура быстро замахал руками, мысленно обругивая себя болваном.       — Нет-нет, что ты! Я вовсе не имел в виду ничего такого, просто…       Доктор лбом боднул его плечо, качнув головой.       — Нет. Тут ты прав — я не нужен этому городу. Я допустил немало ошибок. Я думал, что способен защитить хоть кого-то, но это не так. Позволил себе слишком много, и теперь пришла пора расплаты.       — Суга… — пробормотал Даичи растерянно, впервые в своей жизни не зная, что следует сказать.       Он мог бы прочесть проповедь или продекламировать строки Библии, как всегда свести всё к религии и набившему оскомину «На всё воля…», от которого временами его самого тошнило. Похоже, что оставалось лишь одно, что он мог. Пастор повернулся, сел боком, сжимая плечи Коуши, легонько его встряхивая. Доктор поднял безжизненные глаза на Даичи, и взгляд его слегка дрогнул. Савамура нежно улыбался ему.       — Давай уедем вместе.       — Что? — наморщился Суга, решив, что ему послышалось. Пастор растерянно потёр кончик носа, ребром ладони чувствуя, как потеплели его щёки. — Даичи, ты не понимаешь, я не…       — Всё ты можешь, Суга. Давай уедем. Только ты и я. Возьмём фургон и пустимся куда глаза глядят. Заберёмся в какую-нибудь глушь, построим домик в лесу — я умею работать руками, так что сооружу нам отличную хижину! — заведём животных, разобьём огород. Вечерами будем сидеть у очага, согревая друг друга, ночами делить постель… — Савамура раскраснелся сильнее, но мужественно взгляда не отводил, хотя хотелось бы — по лицу Сугавары текли слёзы, и видеть их было невыносимо. Даичи потянулся, смахивая влагу с его щёк. — Мы бы могли жить вместе, делить друг с другом радость и горе, заботиться друг о друге до самой старости. Я… бы хотел заботиться о тебе. Всегда, Суга. А ты? Что ты на это скажешь? Согласишься ли бросить всё ради… нас?       — А твоя паства? Церковь?       Лицо Савамуры переменилось: флёр мечтательности спал, уступив место боли, сомнениям. Сугавара закусил дрожащие губы. Как он и думал ― для Даичи это слишком большая жертва.       — Ты важнее. — Доктор рвано выдохнул, тихо шмыгнув носом. — И если ты скажешь, что хочешь этого, то я…       — Я хочу этого, — не скрывая слёз в голосе, шепнул Сугавара. — Больше всего на свете хочу этого, Даичи.       Он потянулся к Савамуре, закидывая руки на его шею, лицо пряча на груди пастора. Сугавару трясло, хотя от него шёл жар, подобный лихорадочному.       — Рад это слышать… — в ответ послышались слова пастора, вздохнувшего с явным облегчением. — Тогда мы…       Договорить доктор ему не дал. Он отпустил его, руки плетьми скользнули на кушетку, сел ровнее и с сожалением улыбнулся, коротко качнув головой.       — Ничего не выйдет.       — Но ты же только что!.. — нахмурился Савамура, уже ничего не понимая. Сугавара тяжело вздохнул, смаргивая остатки слёз, размазывая их по опухшему лицу.       — Да. Я хотел бы, ― шепнул он, позволяя себе короткую улыбку, болезненно отдающуюся колючей дрожью и внутри него, и внутри Савамуры. ― И не думая отправился следом за тобой хоть на край земли...       Пастор зло скрипнул зубами. Он ничего не понимал. Понятия не имел, что творится в душе у Коуши, что за демон терзает его сердце, что есть такого, что не сумеет излечить он? Их чувства? Их решимость?..       — Тогда в чём причина, я не понимаю! ― Даичи вскочил на ноги, невидящим взглядом прожигая пол под ногами. Смотреть на Сугу, на его разбитое непонятно кем и когда лицо, на вновь потёкшие слёзы было слишком больно. Сердце зашлось чаще, к горлу подкатил ком вопроса, давно требовавшего решение. Савамура понизил голос, заговорил тише. ― Дело в том, что тебя тревожит? То, что ты сделал? Суга, умоляю, скажи мне!.. Я не могу так. Мне больно видеть, как ты страдаешь. Не как священнослужителю, а как человеку. Как мужчине, любимый которого мучается. Мне больно от того, что я не могу помочь, что ты скрываешь что-то от меня… Что ты не доверяешь мне. Что ты… Чёрт возьми! Я разве не заслуживаю твоего доверия?..       Отчаянный вопрос застыл в загустевшем душном воздухе, на долгие минуты оставаясь без ответа. Савамура считал удары сердца ― своего? Его? Неясно, ― и только ждал, боясь услышать, что сорвётся с губ Коуши.       — Ты заслуживаешь самого лучшего, — тихо мурлыкнул доктор, привставая с кушетки и потягиваясь вперёд, лёгкое касание оставляя на губах замершего пастора. — И я явно не достоин тебя.       — А это уже мне решать!.. ― запально прорычал Савамура. Он чувствовал, что вот-вот спустит себя с поводка: святость-святостью, а он всё же живой человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Грех за его душой уже имелся, и против ещё одного Даичи был не так уж и против. ― Если есть сомнения, то я с радостью из развенчаю! Если не словом, так делом, если ты понимаешь, о чём я. Ты самый прекрасный…       — Даичи… — Сугавара качнул головой, пресекая его пылкую речь. Савамура послушно захлопнул рот, будто понял, что сейчас действительно стоит помолчать и дать ему сказать. Доктор горько улыбнулся, опуская взгляд. — Я убил шерифа Укая. Его смерть на моей совести.       Савамура недовольно нахмурился, тряхнул головой, шагнул ближе, протягивая к нему руки.       — Что?.. Не говори так, ты просто винишь себя за…       Сугавара задушено всхлипнул, задрожал, с силой впиваясь пальцами в собственные плечи. Он заговорил тихо, прерывисто и, не было и сомнения, правдиво:       — Я отравил его. В тот день приехал к нему, настоял, что следует совершить осмотр, велел принять лекарство, в котором была последняя доза яда. Он умирал на моих руках. Я видел, как Укай Иккей испустил последний вздох. Я держал его за руку и ждал, пока он умрёт. А после взял ланцет и разрезал его язык. Я выставил всё так, будто в его смерти виновен Куро. И все в городе теперь знают это. Я… омерзителен сам себе, Даичи. Я заслуживаю смерти за свой поступок, и прежде, чем ты что-то скажешь или возразишь, что на то была чья-то воля и каждый заслуживает прощения, я скажу — на то была воля совсем не божья и за такое не прощают. Что теперь ты скажешь, Даичи? Всё ещё готов защищать меня? Всё ещё хочешь быть с таким чудовищем? Всё ещё согласен отречься от себя ради такого ничтожества, как я?..       Доктор замолчал, тихо завыл, глотая злые слёзы, горячо закапавшие ему на руки и брюки. В комнате стояла тишина. Послышался звук приглушённых шагов, проследовавших к двери. Сугавара резко вскинулся, быстро оборачиваясь. Даичи стоял к нему спиной, в руках держа свой саквояж. С губ доктора слетел полный боли стон.       ― Скажу, что благодарен тебе за правду, ― тихо, без капли эмоции в голосе, отозвался Савамура, щёлкая застёжками на саквояже.       Сугавара закрыл глаза, отвернулся ― видеть, как смысл всего его существования исчезнет, он не хотел. Снова послышались шаги, глухой грохот и звон; тонко запахло терпким вином для причастия. Дрожащие руки Даичи легли на плечи, опутывая, обнимая, защищая. Сугавара задрожал, не сумев сдержаться, когда уха коснулся шёпот пастора, пропитанный ядом горечи от чужого признания.       ― Скажу, что ты дурак, Сугавара Коуши. Просто дурак, раз решил, что в одиночку можешь вынести подобный груз и не сломаться под его гнётом. Не смей, ― его голос стал злее, холоднее, ― при мне никогда больше не смей говорить, что за свои поступки заслуживаешь смерти. От своих слов я отказываться не собираюсь. Я всё ещё готов защищать тебя, биться насмерть за тебя, Суга, ― он тяжело сглотнул, сипло продолжив: ― Ты не солгал. Это правда. И похоже, что всё не так просто. Так Бога ради — к чёрту! — ради нас, меня и тебя, объясни!..       Жар его тело и руки исчезли, торопливый грохот подбитых сапог прошёлся по полу, застыл и стих. Дрожащие пальцы пастора коснулись горячих мокрых щёк Сугавары, моля поднять лицо, взглянуть на него, дать последнее, что у него осталось ― всего капельку правды.       ― Даичи, прости!.. Умоляю, прости, ― Коуши глухо завыл, впервые за долгое время чувствуя облегчение.       Пастор улыбался ему. Сквозь боль и вину, что не смог быть рядом, когда требовался. Переступая через все законы ― божьи и человеческие, ― он готов был остаться с ним сейчас, потом, навсегда. Его добрый Даичи, его истинный Бог.       ― Если ты действительно раскаиваешься — расскажи мне всё, ― украдкой шмыгая носом и утирая собственные слёзы, попросил Савамура, бережно прижимая к себе крупно дрожащего Сугу, цеплявшегося за него из последних сил. ― Не обещаю, что пойму, но я хотя бы тебя выслушаю.       Часы давно пробили двенадцать, а Тендо всё не появился. Ушиджима уже думал о том, чтобы отправиться за ним — вдруг помощь нужна, но Сатори с делами такого рода предпочитал разбираться самостоятельно, словно это был какой-то понятный лишь ему одному ритуал. И только было он поднялся с кресла, как дверь тихонько скрипнула, на порог дома, бухнув каблуками, обсыпая всё комьями красной глинистой земли, ступил гробовщик, припирая собой громко захлопнувшуюся дверь.       — Устал? — участливо спросил Ушиджима, усаживаясь обратно.       Тендо с порога улыбнулся ему, скинул сапоги, по очереди наступил на пятки, уже босым пошлёпав к Вакатоши.       — Есть немного, — пробормотал Сатори, забираясь на колени Ушиджимы, выдыхая расслабленно и облегчённо, как только смог прижаться к его груди. Сильные руки плотника обхватили его плечи, заботливо согревая после долгой и изматывающей работы на ночном холоде.       — Чая? — предложил Ушиджима, сухими губами касаясь его линии челюсти, нежно скользя губами к шее.       Тендо с готовностью помотал головой. Отпускать Вакатоши он не хотел. Взгляд как нельзя кстати наткнулся на блеск стекла на столике справа от них — подойдёт и это.       — Лучше, чего покрепче.       Ушиджима уставился на него и тут же понятливо кивнул, одной рукой расправившись с тугой крышкой графина, со звонким чпоканьем вылетевшей из горлышка и укатившейся куда-то. Стакан с тонкой полоской тёмного виски на дне перекочевал в руки Сатори, благодарно одарившего своего благодетеля неторопливым поцелуем. Он выдохнул в его губы, отодвинулся, задумчиво уставившись в тёмную жидкость.       — Что будем делать, Вакатоши?       Их привычный мир рушился на глазах. Это проявлялось в мелочах. В беспокойстве маленького шустрого курьера из Пони-экспресс, мечущегося от станции до своей конторы по нескольку раз на дню; в пугающе-приподнятом настроении обычно сварливого и склочного банкира, спешно подбивающего все дела; в безжизненном взгляде доктора, тенью скользящего по улицам будто чужого для него города. Это было в комьях земли, натащенной с кладбища, в свежей куче опилок вокруг сколоченного специально ящика; в напряжённых взглядах и так и не прозвучавших просьб о помощи — не из гордости, из страха. Надвигалась буря, и хотели они или нет, а не вовлечённым не останется никто.       — Уедем? — предложил Ушиджима без особой надежды на то, что Сатори согласится.       — Мне нравится этот сумасшедший городок, места тут красивые, — отозвался Тендо, покрутив в пальцах потеплевший стакан.       Вакатоши предсказуемо выгнул брови, очевидно, своим выразительным взглядом так и спрашивая, что может быть «красивого» в выжженой солнцем прерии, куче колючек и голых выветренных камней. Плотник потянул носом, пожав плечами.       — Остаёмся. До последнего.       Гробовщик удовлетворённо хмыкнул, словно бы только этого и ждал.       — На кону большая ставка, — задумчиво произнёс он, протягивая руку и отставляя так и не тронутый стакан на пол. Тендо уютнее устроился на руках Ушиджимы, прикрывая уставшие глаза. — И пора нам сделать свой ход. Остаётся только надеяться, что шериф сумеет разыграть карты как следует.       — Их мало, — заметил Ушиджима. Гробовщик приоткрыл один глаз, позволяя себе ухмыльнуться.       — «Нас», — поправил он. — Но это не значит, что мы проиграем и легко сдадимся.

***

      Вечер уже давно не был таким спокойным, Акааши успел позабыть, что жизнь, вообще-то, такой и должна быть — без пожаров, без внезапных смертей и попыток кого бы то ни было выставлять горожан убийцами. Шериф тяжело вздохнул, только было нахмурился, готовясь к прыжку в бездонную пропасть размышлений о насущном, как в плечо его пихнули, требовательно затеребив рукав мокрой рубашки.       — Да-да, сейчас я тобой займусь, — смешливо откликнулся Кейджи, поворачиваясь к Натто, весело бьющему копытом по натёкшей с него луже. Шериф заулыбался, снова взялся за щётку, принявшись мылить и смывать пену с крупа довольно фыркавшей лошади. — Ну, как тебе это нравится, мистер? Теперь такой чистый, что кажется, будто сверкаешь.       Конь вопрос, разумеется, проигнорировал, зато с огромным удовольствием, успев проголодаться после купания, принялся за свежий тюк сена, предоставляя мокрого и уставшего после работы Акааши самому себе. Вновь оставшись наедине с мыслями, Кейджи вздохнул, попятился назад, присаживаясь на нижнюю балку загона.       Прошло три дня с тех пор, как он в последний раз виделся с Куроо. И как так вышло Кейджи и сам не сумел бы ответить, спроси его кто сейчас.       Время закрутилось, утянуло за собой, и незаметно, за делами, заботами, беспокойными ночами, полными раздумий, наконец, замерев, привело его сюда — на порог тёплого вечера, лиловые сумерки которого постепенно густели, застывали тёмными плотными тенями в углах небольшого двора. Было тихо; из дома доносились звуки возни Бокуто и Кенмы, бившихся не на жизнь, а насмерть с их сегодняшним ужином — во время недавней вылазки в прерию под предлогом пристрелять оружие, Котаро умудрился завалить вилорога. Откуда взялась возле самого города одинокая антилопа, никто так и не понял, а Бокуто, погоревав над растерзанной дробью тушкой, недолго думая решил, что оставлять её койотам будет слишком уж расточительно. Они и так с Кенмой по уши в долгах, и разбрасываться подобными «подарками Судьбы» совсем не с руки, так что вывод напросился сам собой. Что и как именно они сделали с бедным животным Акааши не видел — домой он явился лишь к тому моменту, когда Бокуто с видом добытчика заявил, что сегодня у них «дичь», показал остатки туши и обильно сдобренный специями тощенький окорок в окружении горки картофелин и моркови. Вся эта красота уже была готова отправиться в печь, а шерифа после оглашения времени их «праздничной» трапезы, благополучно выперли из собственного дома. На это Кейджи ничего не ответил, наоборот, даже обрадовался тому, что выдалось свободное время, как раз годящееся для давно ждущего его внимания и заботы Натто.       Как только с чисткой лошади было покончено, а все щётки и вёдра отправились по своим местам, дел никаких не осталось. Прерывать идиллию на кухне, изредка перемежающуюся тихим лёгким смехом Козуме и звуками их с Бокуто нежности, совсем не хотелось, и Акааши вновь позволил своим мыслям плавно перетечь на Куроо, размышления о котором всё острее отзывались в его груди.       Он хотел его увидеть. Хотел бы заглянуть в смеющиеся глаза, разглядеть привычные сердцу искорки плохо прикрытого нахальства и бесконечного обожания. Он отдал бы многое, чтобы прямо сейчас иметь возможность прижаться к нему, ладонями обхватить лицо, потянуть на себя и коснуться его губ, пообещать, что всё будет хорошо, что они со всем справятся и всё преодолеют. Вместе.       Он мог поехать к нему прямо сейчас. Прыгнуть на Натто, даже не седлая, одолжить Коня у Бокуто, или на крайний случай броситься так, на своих двоих, но… Акааши с силой потёр лицо, чувствуя, как болят глаза. Появись перед ним Тетсуро прямо сейчас, Акааши, пожалуй, умер бы на месте от ужасающего чувства вины, стискивающего его сердце.       Прошло три дня с тех пор, как он заключил сделку с Дьяволом. Три мучительных дня его терзаний, виновником которых был он сам и Мия Атсуму, радовавшийся будто ребёнок прозвучавшему предложению шерифа, отказаться от которого, как и думал Кейджи, он не сумел.       Подробности того разговора, как и торжествующее и предвкушающее выражение лица маршала шериф попытался стереть из своей памяти, оставив лишь суть, только главное, чтобы сомнениями и тревогой не выдать невзначай Бокуто, Кенме или ещё кому свои намерения. Удавалось это с трудом, и обеспокоенные странным поведением шерифа погорельцы беспрестанно заглядывали в глаза Акааши, без слов спрашивая всё ли с ним в порядке и где, чёрт побери, шляется Тетсуро?.. За последние несколько дней все они успели привыкнуть к мысли, что Куроо постоянно ошивается рядом, нет-нет да участвует в жизни города, бесстрашно засвечивая свою рожу всем заинтересованным. А теперь, когда молчание шерифа стало слишком уж подозрительным, а Куро на горизонте не появлялся вот уже третьи сутки подряд, сомнения в разумах прописалось и теперь с удовольствием обживалось, время от времени подкидывая вопросы, на которые у Акааши ответов не было. Он и возню с чисткой лошади затеял по большей части из-за того, что боялся откровенных вопросов Котаро и тактичных взглядов Козуме, но за ужином так просто убежать от этого не выйдет и скорее всего он расколется — замалчивать подобное становилось всё тяжелее.       Шериф в очередной раз тяжело вздохнул и нехотя поднялся на ноги. Стоило зайти в дом, прикоснуться к кулинарному шедевру друзей и отправиться спать, а уже завтра его снова будет ждать куча дел. Из дома донеслись какие-то звуки, грохот и возмущённый вопль Бокуто; Акааши невольно улыбнулся, радуясь тому, что сейчас он не один. Было бы лучше, если рядом оказался ещё и Тетсуро, но похоже, что эту встречу Кейджи будет оттягивать до последнего, конечно, если Куроо не решит иначе. Как обычно это делал.       Уже поравнявшись с бочонком с водой у самого входа в дом, Акааши заметил, что на земле валяется одна из тех щёток, что так щедро напихивал ему в руки в своё время Иваизуми. Не успел шериф сделать и пары шагов, поднять беглянку, чтобы вернуть на место, как из темноты донеслось тихое лошадиное фырканье и нервное пританцовывание какой-то лошади — Кейджи прекрасно знал какой именно. Было различимо бряцанье амуниции, звон револьвера на поясе и скрежет камешков под ступнями.       Его шаги он узнал сразу, и скрыть улыбки, вопреки своему настрою, не сумел — не радоваться Тетсуро Кейджи больше не мог, как бы ни старался. Куроо по привычке пришёл с прерии, бесшумной тенью скользнул на задний двор своего-чужого дома, перебрался через жерди кораля, прошёл мимо лениво вскинувшего голову Натто, похлопал жеребца по шее, минуя его. Акааши не двигался, так и продолжил стоять на месте, нервно сжимая в пальцах рукоять щётки-скребка. Куроо ловко перепрыгнул через жерди, твёрдо вставая на ноги. Подходить он не спешил, так и стоял поодаль, пристально вглядывался в белеющее в сумерках лицо шерифа, словно пытался что-то понять по его выражению, суметь расшифровать в гримасе боли и вины нечто такое, что дало бы ему знать, почему Акааши ушёл в ту ночь, почему не связался раньше, позволив безвестности разлучить их на три долгих дня.       Куроо молчал, смотрел исподлобья ещё какое-то время, прежде чем сделать шаг вперёд, практически одновременно с Кейджи. Расстояние сократилось, но между ними будто выросла холодная неприступная стена, словно они друг другу чужие. Акааши это чем-то напомнило их первые встречи, только теперь они будто поменялись ролями: в потемневших глазах Куро отчётливо виднелась обида и непонимание, а он сам, Кейджи, изнывал от желания подойти и просто ткнуться лицом в его шею, обнять и всеми правдами и неправдами заставить поверить в то, что он сделал не было местью за их первую ночь, что у него была веская причина, пусть пока говорить об этом и нельзя.       — Знаешь, в какой-то момент я даже подумал, что мы больше не увидимся.       Губы Акааши предательски дрогнули. На лице Куроо появилось странное нечитаемое выражение.       — Да, я тоже об этом подумал, — холодно и неузнаваемо протянул Куро. Шериф напрягся, покрепче стискивая рукоять щётки. Вряд ли бы на него сейчас бросились с кулаками, но что-то в тоне Тетсуро было не то. Не мог же он его раскусить?.. Куроо нахмурился и устало вздохнул, растерянно запуская пальцы в волосы. — Я бы, может, и не пришёл, но любопытство оказалось сильнее. Да и… Что скрывать — я соскучился.       Акааши с силой закусил щёку изнутри, поморщившись, когда на языке загорчило. Теперь перед ним был его Тетсуро, привычный, но всё ещё слишком напряжённый и отстранённый. Шериф нервно облизнулся и прежде, чем прозвучал вопрос, сложный для них обоих, спросил сам:       — Надеюсь, ты не решил, что я сделал это в отместку?       Куроо усмехнулся, поднял глаза, взглянув в лицо Акааши.       — Какое-то время я и правда так думал, примерно первых минут десять по пробуждению, когда растерянно бродил возле дома, надеясь, что найду тебя. — Кейджи почувствовал, как в груди болезненно сжалось сердце. Куроо, заметив то, как перекосило его лицо, тихо фыркнул и едва заметно переместился вперёд, не глядя найдя его руку. Холодные пальцы Акааши сжали аккуратно, боязливо, будто в самый первый раз. — Никогда бы не подумал, что это так неприятно. Ты первый, кто дал мне распробовать подобное чувство сполна, обычно это была моя прерогатива.       Теперь пришла очередь Кейджи фыркать. В пальцы второй руки Куроо вплелись пальцы Акааши, скрепляясь в нерушимый замок. Он не даст ему уйти. Пусть больно, пусть на язык так и просятся слова прощения за не случившееся, но хотя бы сейчас, раз они встретились и готовы вместе разрушить возникшую было стену недопонимания, Кейджи не позволит ему уйти просто так.       — Да уж, это я понял. Куроо, я должен…       Тетсуро сморщился, коротко качнул головой, жестом прося его не продолжать.       — Нет. Ничего не говори, ладно? — попросил он, улыбаясь уже теплее, чем прежде. — Давай сделаем вид, что ничего этого не было. Или нет — было, но у тебя была достаточно веская причина, чтобы уйти.       — Так оно и было, — еле шевеля языком, пробормотал шериф. Куроо понятливо кивнул, но по глазам его было ясно — он не верит ни единому слову.       — Хорошо. Я не могу сердиться на тебя, просто не имею права на это, но… — Тетсуро прикрыл глаза, резко выругавшись. — Дьявол, просто скажи мне, как дошло до такого? Сам не понимаю! Я чувствую себя сопливой деревенской дурочкой, которую бросил после ночи на сеновале самый красивый парень в округе. Так глупо, но ничего не могу с собой поделать. Я совсем придурок, да?..       — Нет, — ласково шепнул Акааши, привставая, чтобы дотянуться до его губ, оставляя короткий поцелуй-извинение, как и хотел. — Прости, что ушёл после всего… Что не приходил.       — Хэй, не нужно извиняться, — смущённо буркнул Куроо. Акааши упрямо помотал головой, выкрутил руку из его пальцев, вцепляясь в рубашку Куроо, прижимаясь к нему посильнее. — Кейджи, что ты? Говорю же, в норме всё…       — Прости, Тетсу, — снова прошептал шериф, надломлено, болезненно.       Куроо нахмурился, словно бы почувствовал что-то неладное, но на раздумья размениваться не стал, увлекая Акааши в поцелуй. Его трясло, руки так и оставались ледяными, а лицо пылало, будто у шерифа была горячка. Он хватался за него, словно этот поцелуй должен был стать последним, словно после они расстанутся если уж не навсегда, то очень-очень надолго, и этот мимолётный момент стоит запечатлеть, высечь в своей памяти как можно сильнее. Куроо не очень-то и противился, но напористость шерифа, непривычное желание буквально вплавиться в него, слегка настораживали.       — Да что с тобой? Ты в порядке? — шумно дыша, торопливо спросил Тетсуро, когда шериф оторвался от губ, а лицо спрятал в его шее, будто бы боялся, что собственный вид сможет выдать какие-то секреты. — Выглядишь нездорово… Ты спал сегодня?       — Не знаю, — честно признался Акааши, задрожав, когда по его спине ласково прошлась горячая ладонь Куроо, собирая его напряжение и волнение. Шериф рвано вздохнул, кажется, сумев слегка расслабиться. — Но я в порядке. Правда. Не беспокойся за меня.       Куроо недоверчиво прищурился, в одно движение заставляя шерифа поднять голову и взглянуть на него. Кейджи нехотя подчинился, боязливо взглянув в его глаза. Он всё ещё думал, что Тетсуро догадается и боялся, что его поймут неправильно.       — Уверен? Или мне стоит применить какие-нибудь особенно извращённые пытки и выбить из тебя правду? — Акааши усмехнулся и мягко качнул головой. Куроо коротко улыбнулся, потянулся и ткнулся губами в спутанные кудри. — Ну как скажешь. Что ж… Ну, и чем занимался в выдавшееся свободное время? Гулял и развлекался тут без меня?       Шериф поджал губы, с силой потёр лицо, отводя взгляд в сторону — ему совсем было не до шуток. Да и Куроо тоже не будет, как только он услышит парочку неутешительных новостей, появившихся за время его отсутствия.       — Дом Укая Иккея и всё его имущество было продано с аукциона. — Тетсуро предсказуемо помрачнел, но ничего не сказал, лишь сильнее стиснул руку Кейджи, которой так и не отпустил. — Я встретился с его внуком, Кейшином. Он довольно приятный человек, мы немного поговорили о его деде, и я надеялся, что он сможет выкупить дом, даже предлагал помощь, хоть это и неправильно, но ничего не вышло — у него своё ранчо, семья, хозяйство, так что... Мне жаль, Куроо. И ещё кое-что: не сегодня-завтра состоятся похороны. Тендо и Ушиджима уже всё подготовили, больше тянуть нельзя. К тебе у меня только одна просьба: постарайся не засветиться, хорошо? Весь город соберётся, и я прекрасно понимаю, что для тебя значил шериф Укай, ты бы мог затеряться среди людей, но лучше не рисковать. Ты понял меня?       Тетсуро неприятно поморщился, но всё-таки нехотя кивнул. Шериф с облегчением выдохнул и улыбнулся — он всерьёз опасался, что Куро откажется выполнять его просьбу и проберётся на церковное кладбище, а там уже и до проблем недалеко.       — Ладно, как скажешь. Ещё какие новости? — будто бы между прочим, спросил Куроо, поскорее стараясь уйти от болезненной для него темы старого шерифа. Он нервничал и явно был недоволен услышанным, но стоил отдать должное — в руках себя держал, пусть и давалось это с трудом. — К слову сказать, мы так и не продвинулись в нашем деле. Ну и раз мой план ты жестоко отверг, есть ещё какие-то мысли? Помнится, ты говорил, что мы сможем залезть в офис маршалов и пошарить в их столах? Хотя, сдаётся мне, пользы от этого будет немного. Они, может, и дураки, но не идиоты — вряд ли стали бы хранить важные бумаги в своём офисе. Скорее уж мы нашли бы что-нибудь ценное в хранилище Тсукишимы, если тот позволил запустить руки в свою сокровищницу.       Акааши замялся. Он резко выдохнул и решил сказать, как есть, солгать в меньшем и хоть как-то облегчить свою ношу.       — По правде сказать, я уже попробовал кое-что выяснить самостоятельно. — Куроо заинтересованно повёл ухом, наклонил голову, показывая, что весь в внимании. Акааши резко выдохнул и сознался: — Я был у маршалов. Пару дней назад с самого утра зашёл в их контору, мы немного поговорили, обсудили кое-какие детали грядущих похорон. Я как следует рассмотрел их кабинет, вроде бы нашёл место, где спрятан сейф, возможно, там есть что-то полезное для нас.       Глаза Тетсуро странно заблестели. Он задумчиво хмыкнул, внимательно изучая взглядом шерифа. Акааши мелко потряхивало: что, если он поймёт? Что, если нюхом, каким-то непостижимым образом догадается? Тогда всё будет кончено. Куроо тяжело вздохнул, резко притянул к себе Акааши, впечатывая в свою грудь.       — Спасибо, что действуешь, что помогаешь мне, — зашептал он, склоняясь, носом зарываясь в пыльные, пахнущие тёплой водой, мылом и лошадиным мускусом волосы Кейджи, незаметно прижимаясь к нему. — Но прошу тебя, будь осторожен, особенно с подобными выходками. Мия и Сакуса хитрее, чем мы думаем. Твой внезапный визит они вполне могли рассматривать как диверсию, им хватило бы одного твоего неосторожного взгляда, чтобы заподозрить что-то.       — Я был осторожен, — задушено закряхтел Акааши, пытаясь выпутаться из чересчур цепкого хвата вдруг встревожившегося не на шутку Тетсуро. — Думаю, мы сможем забраться в их контору сразу после похорон — маршалы как раз должны будут покинуть город.       Куроо прекратил пытку. Его руки резко скользнули по плечам шерифа, повисая плетью. На мгновение он будто бы выскользнул из реальности, уносясь куда-то далеко в своих мыслях, вернувшись лишь когда из дома донёсся осторожный звук шагов — Бокуто и Кенма уже были в курсе, что у них гость и теперь терпеливо дожидались возможности встрять в разговор.       — Стало быть, времени у нас немного? — потупившись, криво улыбнулся Куроо. Снова его ладонь нашла ладонь Кейджи, пальцы стиснули мягко, заботливо. Куроо поднял голову, взглянув в его лицо — глаза его оставались холодны, показались шерифу болезненно трагичными, тревожными. — Последний шанс отказаться, Кейджи. И пока есть время одуматься…       Ладонь Куроо скрутило от боли — Акааши сжал его пальцы слишком крепко, потянул на себя.       — Я уже всё решил, — не дрогнув, ответил он, стараясь звучать решительно. — И…       Задняя дверь тихо скрипнула, в жёлтую щёлку, откуда сразу же потянуло чем-то душистым и совершенно точно мясным, высунулась голова Бокуто, виновато потеревшего кончик красного носа. Позади него пыхтел, судя по звукам, Козуме, пытавшийся запихать обратно в дом слегка подвыпившего Котаро и уговаривавший его не мешать чужим разговорам.       — Эй, шериф, если вы закончили с секретами, то давайте поедим, пока мой вилорожий окорок не скукожился ещё сильнее, — широко заулыбался Бокуто, рукой делая отмашку куда-то себе за спину, видимо, сигнализируя о готовности ужина. — Тетсу, дружище, тебя это тоже касается. Ты где вообще шлялся всё это время? Я скучал! Останешься с нами сейчас? Хватит на всех, честное слово!.. Давай заходи, мы сейчас с Кенмой накроем на стол.       Куроо тихо рассмеялся, вздохнув, наконец, расслабленно и спокойно. Судя по его виду, мечтательной улыбке, поужинать в компании он вовсе не был против. Он взглянул на Акааши, костяшками подцепляя его подбородок.       — Разрешишь разрушить вашу семейную идиллию? — спросил он, прижимая губы к уху шерифа. — Или мне стоит убраться и не мешать?       Акааши смотрел на него долго, пристально, снова погрузившись в понятную только ему созидательную деятельность: в памяти вычерчивая каждую ниточку морщины, каждый грубый росчерк неосторожного шрама, точёную мягкую тень улыбки. Акааши было страшно. Страшно как никогда, что ещё немного, совсем немного времени пройдёт, и всё изменится для них обоих, возможно, необратимо. И тогда всё, что у него останется от Куроо — его образ, его врезанный в памяти портрет, со слегка нахальной и почему-то слишком тоскливой для такого чудного вечера улыбкой.       Тишина слишком затянулась, успев стать ответом — Куроо тяжело вздохнул, шагнул в сторону, развернувшись к шерифу спиной.       — Постой. Останься, — попросил, пока его ещё слышат, Акааши. — Тетсуро, останься.       Куроо едва слышно усмехнулся, с готовностью поворачиваясь на пятках. Он шагнул к Акааши, осторожно прижимаясь к нему. У них оставалось совсем немного времени, и ведь ничего, если они проведут его друг с другом?..       — Как пожелаешь, мой шериф, — отвесил поклон он, цепляя Кейджи под руку и утягивая за собой к дому. — Идём, пока в Бокуто не вселился дух злобной кухарки и он, чего доброго, не отходил нас кухонным полотенцем.       Шериф беззвучно прыснул, без всяких сложностей представив себе эту картину. Впервые с момента разлуки он почувствовал спокойствие.       Вечер действительно вышел чудесным.       Сытный шумный ужин затянулся до второго часа ночи: Бокуто и Куроо травили байки, рассказывали истории родом из своей юности, перебивая друг друга постоянным «Нет, всё не так было!». Акааши и Кенма сыто помалкивали, прижавшись друг к другу, довольно улыбались и смеялись над своими незадачливыми друзьями, в далёком прошлом только и влипающими в неприятности. Лишь изредка кто-то из них рассказывал свою историю, каждый раз почему-то рассеивающую всё веселье.       Акааши говорил о доме. О том месте, что им было и том, что им стало: пейзажи мшистых лесов в его рассказе менялись на выжженные прерии, а портреты белолицых хмурых северян на загорелые лица южан. В какой-то момент шериф осёкся, почувствовав, как внутри всё тонко дрожит, как крепнет в нём осознание того, что он решительно не намерен терять всё это, что костьми ляжет, но убережёт и пустынные прерии, и чёртовы окаменевшие кактусы, и иссушённые солнцем серо-коричные домики, и улыбки друзей. Улыбку Куроо Тетсуро. Он сидел напротив него, смотрел мягко, слегка сонно, чему-то едва заметно улыбаясь.       Их время подходило к концу; Кенма стал клевать носом и, наконец, прижавшись к шерифу, задремал на его плече. Бокуто жестом дал понять, что заберёт его и уложит, а заодно и сам устроится, уже поздно и ночь глубока.       Куроо и Акааши, приглушая свет на кухне, перебрались в спальню шерифа. Они не говорили, обменивались взглядами, будто понимали друг друга без слов, и на мольбу Кейджи остаться, Куроо ответил согласием — отказать ему он больше не мог. За стеной возились, укладываясь, их погорельцы, нарушая густую тишину в доме.       — Я бы всё отдал, чтобы проводить так каждый вечер. До самого конца своей жизни.       Акааши взглянул на Куроо. Его голос звучал непривычно, будто в горле стоял ком, мешавший говорить. Глаза странно поблёскивали в темноте. Он улыбнулся, когда заметил, что на него смотрят, горячими губами прижался к лбу шерифа, крепко обнимая его за плечи.       — И я бы хотел этого, — сухо, скрипяще откликнулся Акааши, прислушиваясь к торопливому биению сердце — своему и Тетсуро. Ритм диссонировал. Шериф потянул носом и негромко позвал: — Пообещай мне одну вещь.       Куроо тихо хмыкнул, улыбнулся.       — Всё, что угодно.       Акааши закусил дрожащую губу, выдавливая из себя улыбку.       — Не… Не делай глупостей. И останься… — он замолчал, не сумев заставить себя продолжить.       Куроо удивлённо вскинул брови. Он понял, умный же, прохвост, но предпочёл сделать вид, что дело тут вовсе не в просьбе сохранить свою вшивую шкуру.       — Я буду с тобой до последнего, Кейджи, — пообещал он, уводя Акааши за собой к кровати. — Во мне ты можешь не сомневаться.