21
21 января 2022 г., 19:07
Акааши беспокойно метался по небольшому домику Куроо, ходя взад-вперёд мимо самого владельца этой пропускавшей все ветра халупы, в то время как сам Тетсуро преспокойно пялился на него, лениво покачиваясь взад-вперёд на скрипучем стуле. Шериф замер, наконец, обдумав всё услышанное, и с нервным смешком вынес свой вердикт:
— Да ты сбрендил!
Куроо предсказуемо надулся. Он битый час распинался, раскладывал всё по полочкам, детально обозначал каждый шаг, что им предстоит — предстояло, — сделать, и тут нате!
— И ничего не сбрендил, — обиделся он, бесстыже закидывая сапоги на край столешницы. Акааши раздражённо фыркнул, одним быстрым движением скинув его лапищи обратно на пол. Стол был не его, дом был не его, но куда-то деть клокочущую в нём злость вперемешку с всё нарастающим беспокойством, нужно было. Тетсуро мстительно сощурился и, пока шериф ошивался поблизости, нервно кусая кончик ногтя, сцапал его, схватив поперёк живота, подтягивая к себе. Для приличия Акааши немного посопротивлялся, но всё же, тихо охнув, подчинился, плюхнувшись на колени донельзя довольного собой Куроо. Тот хищно осклабился, прижал к себе Кейджи покрепче, всем своим видом так и говоря, что не отпустит, пока не выскажет всё, что имел высказать. — Послушай, Кейджи. Да, это кажется сумасшествием… Ну, на первый взгляд, но сейчас это единственный способ. Так мы сможем втереться им в доверие, иначе информации тебе никак не достать. К тому же, это ведь какое подспорье! Мия дал тебе задание найти меня и покончить со всем этим — ну и вот, ты именно это и сделаешь.
Шериф прищурился, бросив Куроо полный недоверия взгляд. Всё это дело плохо пахло и сулило огромные неприятности.
— То есть, ты на самом деле считаешь, что если я притащу тебя им и брошу к ногам, меня сразу же зауважают и примут за своего? — не скрывая ехидства в голосе, спросил он, раздражённо фыркнув, как только Куроо с энтузиазмом закивал. — Глупости. Это никогда не сработает.
— Если как следует разыграть карту — сработает. — Теперь уже он начинал заводиться и огрызаться, как только наткнулся на скепсис шерифа. — Тут важно сделать всё «правильно». Если, как ты выразился, ты просто притащишь меня к их ногам, будто кошак, ждущий похвалы от хозяев за задавленную в амбаре крысу, то они, чего доброго, могут решить, что мы с тобой сговорились.
Акааши поморщился. Подобным словам он не удивился. Слухов по городу ходило немало, некоторые из них отличались пугающей скабрёзностью, нацеленной именно на их с Куроо головы. И другие части тела. К тому же, не стоило убирать из внимания тот факт, что за последнее время Тетсуро слишком уж часто появлялся в городе: салун, офис шерифа, дом шерифа, лавка гробовщика, дом доктора, бордель, и как апофеоз — та сцена возле пылающего детища Бокуто. Наверняка, кто-то узнал его. Наверняка, сделал выводы. Наверняка, донёс маршалам. Кейджи в очередной раз покачал головой.
— Нет. На это я пойти не могу. Опасно.
Куроо зло скрежетнул зубами. Хотел было дёрнуться, подняться на ноги, но в ловушку он загнал сам себя, усадив Акааши на колени, так что пришлось довольствоваться жалобным скрипом стула и зубовным ворчливым скрежетом. Тетсуро соображал, о чём-то быстро раздумывал, кажется, решив попытаться ещё раз. Он поднял глаза на шерифа, вдруг спросив:
— Ты знаешь, как добывают золото?
Акааши пожал плечами.
— Моют в реках самородки, в шахтах добывают с рудой, как в наших, если верить твоим заметкам, — ответил он. — А что? К чему ты клонишь?
Куроо поджал губы, нахмурился. Он сунул руку за пазуху, доставая сложенный вчетверо лист жёлтого пергамента, протянув его Кейджи.
— К тому, что вокруг города полно тоннелей, — скорбно сказал он, следя за тем, как удивлённо и озадачено вытягивается лицо Акааши по мере чтения бумаги. — Как считаешь, будет ли проще всего рвануть тут всё коробкой-другой динамита или заморачиваться рытьём шахт, укреплением штолен и прочим?..
— Откуда ты взял это? — шепнул шериф, взвешивая в пальцах листок, в углу которого значилась уже знакомая подпись банкира.
— Стащил с его стола, — быстро пояснил Тетсуро, подтягивая к себе бумагу. — Нет, ну ты только глянь! Кому вообще могла понадобиться такая основательная закупка взрывчаткой? На шахтах запретили пользоваться ей, слишком много газа. Так спрашивается: для чего ещё могло понадобиться такое количество динамита? Сумма не маленькая. И дата свежая… — Куроо тяжело вздохнул, обернулся к шерифу и со всей проникновенностью, что смог наскрести в себе в такой час, несмотря на усталость, сказал: — Как бы ни было это опасно, рассиживаться и бояться нам некогда, Кейджи. Пока мы медлим, они могут закладывать взрывчатку в тоннелях. Пока мы решаемся на риск собственными шкурами, все те, кто нам дорог, становятся на шаг ближе к…
Куроо нахмурился, замялся, не решившись закончить свою мысль.
Акааши какие-то время сидел в раздумьях. Как бы ни хотелось этого признавать, а план Куроо был не так уж и плох, особенно если учитывать, что иные варианты им заказаны. Кто в здравом уме поверит шерифу, чьи обвинения подкреплены словами преступника федерального масштаба?.. Разбираться никто не станет, так что вариантов немного... Да, план напрямую был связан с жизнью Куроо, если быть точнее — шеей, на которой по мановению Мии с удовольствием пригреется хищная змея из джута. Но план был неплох. Хотя не было ни малейшей гарантии в том, что маршалы с охотой вывалят ему всё, что имеют за душой, а заодно познакомят с тем, кто задумал всё это… Опасно. Слишком рискованно, но Тетсуро был прав — они подобрались близко, и теперь малейшее промедление могло стать фатальным.
Акааши тяжело вздохнул, взглянул на Куроо — он ждал ответа.
— Что, если у нас не получится? — всё ещё терзаясь сомнениями, спросил шериф. На лице Куроо появилась торжествующая улыбка — он понял, что уже выиграл.
— Получится.
— А если я не смогу тебя выручить?
— Кейджи, не волнуйся, всё у нас получится, — заверил его Куроо, лихо ухмыльнувшись. — К тому же, я уже большой мальчик, могу и сам справиться, если припечёт.
Шериф смерил его строгим взглядом, но так и просящийся на язык комментарий, мол, знаем мы, как ты справляешься с такими ситуациями, оставил при себе. Он что-то недовольно пробормотал себе под нос и, пользуясь моментом, вырвался из цепких лап Тетсуро, сразу отходя от него на пару шагов. Сидеть на чужих коленях всё-таки было как-то немного слишком. Обиженно забурчавший Куроо видимо заметил неловкость на лице шерифа и свой комментарий, дескать, а целоваться с мужиком, да ещё и преступником, для тебя не «слишком», благоразумно не стал озвучивать. На том и порешили.
— И всё равно: этот план заведомо пахнет провалом. — Тетсуро снова взялся следить за тем, как Акааши меряет шагами его крошечный дом. — И как ты себе это представляешь? Я просто привезу тебя в контору маршалов, кину к ногам Мии, сверху поставлю сапог с видом победителя, и сразу заявлю, что хочу знать, что за дела они тут водят?
Куроо, пакостливая его морда, весело закивал, словно уже предвкушал и ощущал давление шпоры и каблука сапога шерифа где-то между его лопаток. Акааши раздражённо фыркнул.
— Примерно так и сделай, да. А ещё веди себя понахальнее!
— Как ты? — беззлобно огрызнулся Кейджи, невольно заулыбавшись.
Куроо на его вопрос отреагировал на удивление серьёзно: задумался, будто прикидывал что-то, и немногим позже ответил:
— Пожалуй, да. Я даже готов дать тебе парочку уроков.
Акааши не выдержал и рассмеялся. Это уже попахивало сумасшествием, и не удивительно: они оба устали, чертовски вымотались от бесконечного потока проблем, с которыми нужно было как-то бороться, а сил оставалось всё меньше.
— Какие ещё «уроки»? Ты спятил?
— «Спятил», «сбрендил» — вот же заладил! — возмутился Тетсуро игриво. Он поднялся со стула, подошёл ближе, пихнул Акааши в сторону. — Давай-ка на диван. Сейчас я тебя быстренько всему обучу…
Кейджи стыдливо закусил губы, быстро взглянув в сторону видавшей виды мебели. Знал он, что за «уроки» собирался преподавать ему Куроо и, сказать по правде, не отказался бы, но усталость и куча проблема упрямо кричали о том, что сейчас не время. Да и не место.
— Куроо, сейчас не время, — робко протянул он, но сам взгляда с ухмыляющейся рожи задумавшего какую-то пакость Тетсуро не сводил. — И вообще, откуда в тебе силы после всего остались? Ты вообще спал сегодня?
Куроо раздражённо фыркнул, дёрнул плечами, снова пихнув шерифа в сторону дивана, неотвратимо приближавшегося. Взгляд его стал проказливым и весёлым, а улыбочка на лице похабнее не придумаешь.
— Так вот какие мысли заботят нашего милого шерифа Акааши? — ехидно оскалился он, и Кейджи почувствовал себя дураком. Тетсуро рассмеялся, миролюбиво приобнимая его. — Я шучу, не дуйся. Разговор не совсем о том, про что ты подумал, но ушёл он недалеко. Садись. Будем вырабатывать командный голос.
Акааши что-то возмущённо пробубнил, но послушно уселся на край дивана, снизу-вверх смотря на своего экзекутора.
— И дальше что?
Куроо молчал, о чём-то напряжённо думая. Весь его задорный настрой по крупицам исчезал, сперва из потемневших глаз, потом с лица, опустив уголки вечно улыбающихся губ. Акааши напрягся. Как-то не очень ему нравилась такая перемена, и нюхом он чуял, что Куроо вот-вот выкинет какой-то фортель. Так оно и произошло.
Тишину прорезал его голос: спокойный, решительный и слегка отдающий нервозностью.
— Прикажи мне встать на колени.
Шериф удивлённо моргнул. Ему послышалось? Вроде бы нет. Да и у Куроо такое лицо, будто он вовсе не шутит.
— Ты это серьёзно? — переспросил на всякий случай Акааши. — Как вообще это связано с?..
— Кейджи, — резко прервал его Куроо, смотря прямо, пристально и требовательно. Шериф сразу же замолчал, разом понимая, что в этом случае поспорить не получится. По правде говоря, и не хочется. Заметив понимание в глазах Акааши, Тетсуро слегка улыбнулся и повторил, отделяя каждое слов от другого, чеканя твёрдо ту же самую фразу: — Прикажи. Мне. Встать. На. Колени.
Тон Куроо возражений не терпел, и была в этом своя очаровывающая и возбуждающая притягательность. Шериф с трудом сглотнул, нервно облизнулся и негромко, робко попросил:
— На колени.
Тетсуро надменно фыркнул и качнул головой.
— Не выйдет. Ещё раз.
Акааши повторил и снова потерпел фиаско — Куроо не сдвинулся с места, даже бровью не повёл. Шериф задумался. Что за игру решил затеять этот тип? Попытка поразвлечься? Или и правда способ выработать в нём немного жёсткости и властности? Что бы там ни было, но терпение понемногу сдавало позиции под гнётом нахального взгляда Куроо, которого хотелось, теперь действительно хотелось, заставить сделать это.
Шериф медленно поднялся на ноги, шагнул к Куроо, выдерживая лишь мгновение, прежде чем впиться в его губы. Рука в грубой дорожной перчатке взлетела, впутываясь в его волосы на затылке, грубо стискивая, оттягивая назад, заставив Куроо зашипеть не то от боли, не то от удовольствия, доставленного непривычно острыми, опасными играми. Акааши ухватил момент, когда Тетсуро отстранился, жадно хватая ртом воздух, и припал к его шее, прикусывая солоноватую кожу. Ярким пятном остался след его решимости, которой так рьяно добивался от него Куроо. Кейджи сощурился, взглянул в его глаза, рукой, всё ещё крепко держащей за волосы, направил вниз, коротко приказав:
— На колени.
Куроо шумно тянет носом, содрогаясь от волнения, и подчиняется. Он стоит перед ним, смотрит снизу-вверх и говорит:
— Теперь прикажи мне отсосать тебе.
Акааши вспыхивает, но держит лицо, словно вспоминает старые привычки, когда оставался невозмутим в любой ситуации. Это после знакомства с этим подлецом Тетсуро он начинает сдавать позиции и чуть что испытывать стыд, смущение и неловкость от его касаний, взглядов и настырности. Акааши зубами стягивает перчатку, откидывает её в сторону, свободной рукой избавляется от пояса патронташем и кобурой с револьвером и ножом, быстро и ловко расстёгивает ремень, направляя голову Куроо, утыкает его носом в низ живота, чувствуя, как дрожит под прикосновениями губ кожа, как трепещет всё внутри, а член, дрогнувший после грубых, непривычных после стольких нежностей, поцелуев, наливается кровью, увеличиваясь в размере. Куроо не сводит с него глаз и терпеливо ждёт указаний, начиная морщиться от боли в коленях.
— Прикажи, — шепчет он, почти умоляя.
Акааши ждать и просить себя дважды не заставляет.
— Достань. Оближи его. Возьми в рот.
Куроо подчиняется. Он делает минет умело, уже в третий раз для него, или четвёртый? Акааши не помнит и не считает, повинуясь движениям гибкого горячего языка, скользящего по коже. Куроо старается. Тщательно смазывает слюной ствол, вбирает его в рот глубоко, в какой-то момент начиная задыхаться и издавать странные гортанные звуки. Акааши рукой контролирует его движения, держит за волосы всё так же крепко, до боли стискивая чёрные пряди. Куроо морщится, наверняка, хочет вставить комментарий о том, что его стараниями облысеет уже к тридцати, но молчит, полностью погружённый в своё дело.
Акааши кусает губы. Он думает, что усталость, хронический недосып и куча стресса в придачу не то что не возбудят его вообще, так ещё и не дадут кончить, но как бы не так. То ли Куроо так хорош, то ли он жаждет этого так сильно, а содрогнуться в оргазме и залить Тетсуро лицо спермой он готов уже сейчас. Умница-Куроо чувствует его, как на языке вибрацией отдаётся нетерпение Акааши, и быстро отстраняется, подбородком утыкаясь в низ его живота.
Кейджи прекрасен. Раскраснелся, дышит часто и рвано, грудь быстро вздымается; на лбу и над губой блеск пота, к коже прилипли завитки чёлки, глаза потемнели и слепо рыщут по его лицу, отголоском недавнего приказа веля продолжать. Куроо скалится, поворачивает голову набок, легко прикусывая нежную кожу, оставляя яркие отпечатки на ней.
При всём спокойствии и сдержанности ему нелегко. Даже спустя столько лет. Но Акааши именно тот, вне всяких сомнений. И Куроо, вновь поднимая глаза, говорит:
— Прикажи мне сесть на тебя. Прикажи…
— Я хочу тебя, — перебивая его, горячечно шепчет Акааши. Он неуклюже шагает назад, плюхаясь на жалобно скрипящий диван. Рука шерифа тянется к Куроо, взгляд манит, приковывает, заставляет подчиняться, и Куроо делает это. — Сними одежду.
— Что ещё? — спрашивает он, когда последней стягивает с себя рубашку, оставаясь полностью обнажённым перед Акааши. Тот смотрит жадно, цепко, будто бы никогда не видел его таким.
— Подойди, — требует он, с упоением скользя ладонями по спине Куроо, как только тот исполняет приказ и усаживается на его колени.
Не в силах терпеть, он трётся, рукой обхватывая себя и его. Акааши судорожно тянет носом, скрипит зубами, одной рукой обнимая его, придвигая к себе ближе. Его губы слепо шарят по коже, оставляя горящие, как кажется Куроо, следы поцелуев. По телу блуждают мурашки — то нетерпение и желание или холод, сквозящий из прерии, никто не понимает, но ждать больше нельзя. Куроо сдвигается, невольно вздрагивает, когда чувствует, как к нему сзади прижимается горячий член Акааши. Теперь он медлит. И даже, наверное, пошёл бы на попятную, в самый последний момент сдрейфил, если бы не Кейджи. Шериф смотрит на него совсем не так, как раньше. Желание в глазах Акааши Куроо видел и до этого, но сейчас это было нечто совершенно другое. То, что он мог бы видеть у себя, будь перед ним зеркало в подобные моменты.
Акааши хотел его. Всего, целиком, без остатка. Владеть им, быть для него всем: небом и землёй, воздухом. Его смыслом. Куроо прошило мелкой дрожью, ухо зацепилось за какой-то глухой звук. Пальцы Акааши скользнули по его коже, заботливо лаская, прося — умоляя, — расслабиться и довериться.
Куроо подчинился, судорожно выдыхая и заставляя себя держать лицо. Ради него Кейджи пошёл на многое, на предательство самого себя, своих принципов. Ради него Тетсуро готов и на большее.
Первый разлив боли проскользил по телу, выбивая искры из широко распахнутых глаз. Руки Акааши кольцом сжались сильнее, губы, выписывая слова прощения на бархате шеи, закружили в танце. Он двигался медленно, давал время привыкнуть и принять себя, постепенно двигаясь глубже. Куроо с силой закусил губы, закрыл глаза, наклонился вперёд, по привычке лбом утыкаясь в лоб Акааши. Так проще и спокойнее. Так лучше. Так он мог слышать его невнятное бормотание, какие-то милые пустяковины в знак утешения, его вопросы о том, как он, больно ли ему, может, лучше покончить с этим?.. Тетсуро улыбнулся, помотал головой, на секунду припадая к его губам.
Его милый-милый Кейджи. Он любил его. Всем своим грязным сердцем.
Акааши снова зашептал что-то, разом прикусывая язык — Куроо в его руках сильно прогнулся в спине, сдавленно застонав сквозь приоткрытые губы. Новый стон сорвался в тот момент, когда пальцы Кейджи кольцом сомкнулись на члене Куроо, задвигавшись в такт их движениям.
Близилась развязка; Куроо чувствовал, мазохистки, догадываясь, что седоком ему завтра не быть, насаживался сильнее, тёрся о Кейджи и ластился, уже не разбирая, что делает. Он кончил первым, крепко ухватившись за шею Акааши, позволяя ему держать себя, пока тело содрогалось под натиском волн удовольствия, быстро слабевших и отступавших, оставлявших от себя только тягучее послевкусие боли, разрушившей, как искренне хотел верить Тетсуро, старые бастионы вокруг его не самых приятных воспоминаний юности.
Акааши был нежен. Обходителен и внимателен. Не то, что он — Куроо взял с себя слово, что как только всё закончится, он утопит шерифа в своей любви. Как закончил он, Тетсуро не видел, но по его собранному виду, довольной физиономии и полностью застёгнутой одежде, понял, что немало удовольствия испытал и он. Акааши присел на корточки возле дивана, заботливо подоткнув край пледа, которым укрыл Тетсуро. Тот потянул носом, с трудом приподнял голову от пропахшей пылью подушки и слегка осоловело уставился на шерифа.
— Меня отрубило? — догадался он, лицезря милейшую из улыбок Кейджи. Тот смущённо прикусил губы, потянулся вперёд, ласково целуя Куроо в щёку.
«Телячьи нежности», — сказал бы Куро, хотя и сам грешил подобным последнее время. А всё Акааши, будь он неладен, сделал из него чёрт пойми кого.
— Немного, — ответил шериф уклончиво. Он дотронулся до лица Тетсуро, убирая с его глаз чёлку. — Как ты?
— Как после забористого секса, — ехидно фыркнул Куроо. Кейджи тоже фыркнул, но уже смущённо. Похоже, что он немало перепугался, раз спрашивал такое и выглядел достаточно встревоженно. Куроо виновато потёр кончик носа и на выдохе признался: — Я в порядке. Зад болит, но думаю, что это лишь вопрос времени. И привычки.
Шериф снова вспыхнул, не сумев спрятать довольную ухмылку; Тетсуро тихо хихикнул, снова укладывая голову на подушку. У него слипались глаза, и не удивительно — за последние трое суток спал он меньше пяти часов, ну, быть может, его обморок прибавил к этому времени минут двадцать или тридцать, если судить по тому, что он уже был в штанах и накинутой рубашке, а ощущения липкости в каком-либо месте отсутствовало. Умница-Кейджи успел позаботиться о нём во всех смыслах, и это было достойно поцелуя. Что Куроо и сделал, снова заставив Акааши нежно ему улыбнуться.
Какое-то время шериф молчал, сидел возле него, подбородок уложив на край подушки, кончиком носа почти касаясь его, и о чём-то размышлял. Наконец он вздохнул и подал голос:
— Тетсу… — Куроо лениво повёл ухом на звук голоса шерифа, разлепляя глаза, чтобы встретиться с его обеспокоенным взглядом. — Я всё же не могу рисковать тобой. Этот план, он… Это слишком опасно. Мы придумаем что-то другое. Я могу узнать, когда Сакуса и Мия покинут город, и мы могли бы пробраться в их офис, поискать бумаги или хоть что-то, какие-то зацепки. Что скажешь? Хотя бы давай попробуем поступить так. Для начала. Если это ничего не даст, мы могли бы попробовать попросить помощи у моего старика, но втягивать Некомату я не хочу — боюсь, его это убьёт...
Он смотрел с мольбой, с надеждой и отказать Куроо не смог, хоть и понимал, что это не сработает.
— Ладно, — протянул он, стараясь не звучать слишком уж раздражённо. — Считай, что ты меня уговорил.
Акааши радостно вскинулся.
— Отлично! Я уверен, что так будет правильнее.
Куроо что-то задумчиво пробормотал себе под нос, вдруг тихо захихикав.
— Значит, моё учение прошло зазря…
Акааши надулся, дёрнул плечами.
— Ну, не совсем уж и зря. — Он снова разрумянился, и на этот раз не стал скрывать своего лица, довольного и какого-то даже одухотворённого, что ли. Куроо от такого даже нос наморщил. Шериф взглянул на него с сомнением, виновато потерев макушку. — Мне показалось, что тебе было не так уж и плохо… Ближе к концу. Надеюсь на это…
Тетсуро снова засмеялся. И всё же, он действительно его обожал. Такого простого, наивного, слишком доброго — Куроо всего этого попросту не заслуживал.
— Быстро же ты забыл мой урок. Куда делся твой командный голос? Так хорошо получалось. Больше уверенности, мистер Акааши. Чуть больше, — Куроо сделал усилие и приподнялся на локтях, потягиваясь вперёд и припадая к губам Кейджи, утягивая его в тягучий поцелуй. Он отстранился, задумался, кажется, погрузившись в свои мысли чуть сильнее, чем следовало. — Было… Хорошо. Очень. Поверь мне. Я даже и не надеялся на такое.
Акааши понятливо покивал, польщённо улыбнулся и тут же осёкся, когда в голове яркой ослепительной вспышкой возникла догадка.
— Это… Ты впервые сделал это? — Куроо криво улыбнулся, отводя глаза в сторону, чтобы не видеть, как задыхается не то от смущения, не то от ужаса Кейджи. Он схватился за голову, теперь наконец понимая, почему Куроо так медлил, и что его замешательство и испуг вовсе не были чем-то навеянным застившей разум похотью. — Почему ты не сказал мне? Ты… Идиот!..
Куроо рассмеялся, на этот раз хрипло, лающе, будто у него сел голос. Он протянул руку, ласково проведя тыльной стороной ладони по щеке хмурого донельзя шерифа.
— Хэй, вот только не надо этого. Не сокрушайся, Кейджи, — попросил он, прикусывая отчего-то дрогнувшие губы. — Я хотел этого. Правда. Мне нужно было. И хотел, чтобы это сделал именно ты. Поверь, мимолётная боль — не худшая плата за новые воспоминания.
Его рука скользнула, падая вниз. Акааши недоумённо нахмурился, поднимая взгляд. Хотел он было задать ещё вопрос, но уже было поздно. Куроо спал, тихо сопя в уголок подушки. Рука его так и свешивалась, так что Кейджи заботливо спрятал её под край пледа, не забыв снова подоткнуть его.
Какое-то время он смотрел, как мирно спит Тетсуро, как дрожат его ресницы и чуть заметно сдвигается шрам над хмурящейся во сне бровью. Сейчас неплохо было бы прилечь рядом, забраться к нему и уютно устроиться под боком, забывшись до утра беспокойным сном. Но оставалось ещё кое-что. Одно очень важное дело.
И похоже, что решить это было по силам лишь одному Акааши.
***
— Стрит! — Две пары, — улыбнулся Фукунага, выкладывая карты на край столешницы. Проигрышу он радовался почему-то больше, чем выигрышу. Наверное, всё дело в «победном» танце Ойкавы — очень уж он смешно дрыгался, радуясь редким моментам собственной удачи. — Надо же, вы снова выиграли, мистер Ойкава. Ещё раз? Бакалейщик кончил отплясывать, снова уселся на стул, сдувая лезущую в предвкушающе блестящие глаза чёлку. Сегодня карта шла, и пусть играли они лишь на интерес, зарёкшись делать ставки, даже если речь шла о простом печенье, карамели или кусочках сахара, а упускать момента не хотелось. Тоору мельком взглянул на часы, тут же надувшись и помрачнев — похоже, что эта партия всё-таки была последней. Шерифу он пообещал приглядывать за мальчишкой, следить, чтобы тот исправно питался, не чудил и ложился спать вовремя, а уж никак не воспитывать из него картёжника на замену неумолимо прибавляющему в возрасте Футакучи. — На сегодня хватит, — с заметной неохотой ответил Ойкава, покачав головой. Он быстро собрал карты, пряча колоду в небольшую шкатулку, чтобы не было соблазна передумать и засидеться до полуночи, как уже единожды случалось. — Давай-ка в постель, Фуку-чан. Я обещал шерифу, что буду заботиться о тебе. А получается, что только и делаю, что пользуюсь твоей добротой. Он хитро прищурился, так и говоря, что всё прекрасно понимает и благодарен за великодушные подачки Шохея, оказавшегося на редкость талантливым и способным при желании ободрать до монетки любое столичное казино. Фукунага вежливо качнул головой, поднялся со своего стула и, быстро пожелав бакалейщику доброй ночи, уже на выходе из комнаты справился о том, не собирается ли он пойти спать. Ойкава улыбнулся и снова качнул головой. — Чуть позже, сперва проверю лавку, а то вдруг… — он нахмурился, не став продолжать. Несмотря на задумку Акааши, местных от мелких пакостей не смог остановить ни помощник шерифа, ни пролетевшее время и новые заботы, тревожащие умы горожан. Нет-нет, да появлялись то надписи, то чересчур ароматные «подарки» под дверью лавки. Ойкава на это только морщился, вздыхал, закатывал рукава и принимался чистить, мыть, соскребать и красить заново, готовясь уже завтра утром обнаружить что-нибудь ещё. Страшно сказать, но он успел привыкнуть и теперь скорее представлял как новым утром обнаружит что-то похуже кучи навоза, чем надеялся, что всё вернётся на круги своя. — Только не оступитесь, — уже уходя, подал голос Фукунага, звуча странно, загадочно. Ойкава фыркнул, безразлично передёрнул плечами — к заскокам и фразам, звучащим невпопад, он уже успел привыкнуть, так что ничему не удивлялся. В комнате потухли лампы, со скрипом встали на свои места стулья. Ойкава прислушался к звукам в доме, удостоверился, что Шохей в комнате, выделенной для него, и медленно пошёл на выход. С открытой террасы на втором этаже вниз вела лестница — только так можно было попасть из жилой зоны дома в рабочую, но Тоору не жаловался, привык за столько лет по утрам, считая ступеньки, сбегать вниз, а с наступлением темноты — взлетать вверх. Новый ежевечерний ритуал немного раздражал и сбивал с толку, но лучше всё перепроверить, чем на утро заполошно хвататься за голову и думать как быть. На улице было прохладно и приятно. На миг Тоору даже задержался на верхней скрипучей ступеньке, жадно потянув носом надвигающуюся на город свежесть — дождь собирался, что ли? Долго стоять он не стал и быстро сбежал вниз, к своему огромному облегчению находя лавку в полном порядке. Ни тебе разбитых окон, ни обидных и постыдных надписей поперёк двери, и даже ни одного сюрприза от местных собак — может, всё же Фукунага как-то «отпугивает» хулиганов? Ну, или те заняты чем-то другим, готовятся, например, к похоронной процессии в честь шерифа Укая? Кто его знал, главное, что всё в порядке. Осталось убедиться, что и внутри нет никаких проблем. Настроение бакалейщика, раздразнённое победой в карты, заметно подросло, когда он оценил происходящее уже в самой лавке и сделал заключение, что сегодня будет спать спокойно. На полу привычно поскрипывал песок, наметённый с прерии, в стекло билась сонная муха — предел мечтаний, кто бы мог подумать, что когда-нибудь ему будет достаточно такой мелочи?.. Ойкава проверил всё ещё раз, кивнул сам себе и отправился на выход, надёжно запирая лавку сперва на ключ, а затем и навешивая внушительных размеров амбарный замок. Он прекрасно знал, что в случае чего желающих напакостить это не остановит, но так как-то спокойнее. Уже собравшись уходить, обойти дом и взлететь по шаткой лесенке на второй этаж, Ойкава заметил, что в темноте, на самом краю террасы кто-то сидит. Для верности он потёр глаза, думая, а не привиделось ли ему, но нет — фигура тёмным плотным пятном всё ещё оставалась на том же самом месте. Бакалейщик нахмурился, решительно выпятил грудь, схватил метёлку — единственное своё имущество, что он прятал и не закрывал на замок, — перевернул лысым помелом вверх и медленно пошёл на рандеву с кем бы то ни было. Сперва, сослепу да в темноте, он подумал, что это собака или койот, но вряд ли животные будут угашиваться до пьяной икоты каким бы то ни было пойлом, разило которым с каждым сделанным шагом всё сильнее. Подойдя ещё ближе, Ойкава невольно вздрогнул и опустил метлу, узнавая знакомые колючие вихры. — Ива-чан?.. — осторожно позвал бакалейщик, выпуская из пальцев сучковатое древко, глухо стукнувшееся о доски. Он поравнялся с кузнецом, невольно сморщиваясь — от него страшно несло, хотя выглядел он не таким уж и пьяным. — Ты что тут забыл? Иваизуми медленно поднял голову, рассеянно уставившись на друга детства. Сперва он нахмурился, а потом удивлённо вскинул брови, будто бы в лавке и доме, ему принадлежащем, надеялся увидеть кого угодно, но только не его самого. Губы Хаджиме поползли в широкой улыбке, заставившей сердце Ойкавы зайтись в бешеном танце. — Тоору… — выдохнул он так сладко и нежно, что бакалейщику пришлось с силой кусать собственные губы, лишь бы с них не сорвалось ни звука, хотя вряд ли в таком состоянии Иваизуми запомнит хоть что-нибудь. — Я к тебе пришёл. — Это я вижу, — сварливо заметил Ойкава, выставляя вперёд руки, чтобы подстраховать это пьяное чудовище, решившее подняться на обе ватные конечности. Получалось у него не то чтобы очень, и подставленные руки оказались очень даже кстати, когда Иваизуми запнулся, едва не пропахав носом и без того многострадальную террасу возле лавки. Тоору сердито зацокал языком. — И где ты только успел так нализаться?! Вот уж никогда бы не подумал, что ты такой пьянчужка, Ива-чан!.. Кузнец тихо засмеялся, снова заставляя бакалейщика пожалеть о том, что он зачем-то полез не в своё дело. — Да так, посидел немного у Бокуто… Ойкава нахмурился, рискнув заглянуть в глаза Хаджиме. Он не лгал, за ним вообще такой привычки не водилось, так что такие новости были даже странными. — У какого такого «Бокуто»? — едко фыркнул Тоору, пообещав себе потом спросить с Котаро за спаивание ни в чём не повинных кузнецов, слабых к выпивке. — Он что, теперь разливает на огарках? Иваизуми снова засмеялся, посильнее зацепляясь за подставленное плечо бакалейщика, практически повисая на нём и тем самым чётко обозначая свою позицию — в таком состоянии домой он добраться не сможет, если только на закорках его не понести, но это уже немножечко слишком. Да и Ойкава, каким бы крепким и физически развитым ни был и себя не считал, а дюжего Иваизуми дотащит разве что до банка или лавки Ушиваки, если повезёт и Ива-чан не будет брыкаться. А он точно будет. — Не, они с Ке-Кенмой сейчас в доме шерифа, — широко зевнув, пояснил Хаджиме. — Я заглянул на минутку, думал, дай проверю как там Акааши, но его дома не было — чёрт его знает, где он шляется в такое время. Зато был Бокуто. И был виски. Не самый хороший, но… — он сделал недвузначный жест рукой и пожал плечами. Ойкава поморщился. — Мы неплохо посидели, поговорил о том, о сём… А потом я подумал, что было бы неплохо нам переговорить, как считаешь? В прошлый раз как-то не заладилось, да? Ойкава молчал. Он никак не считал и отдал бы многое, чтобы не встречаться с Хаджиме сейчас. Да и позже тоже. Их последний разговор не то что «не заладился», он был провальным от и до. Мало того, что не отличался ни особой любезностью, ни скромностью в выражениях, так ещё и дружелюбием там совсем не пахло — вернуться к этой самой пресловутой «дружбе», пожалуй, не мог теперь ни один из них. Как и пойти дальше. Иваизуми, заметив, что у бакалейщика физиономия становилась всё мрачнее и задумчивее, раздражённо цокнул языком, выпутываясь из его поддерживающих объятий. Он резко повернулся к Тоору, ткнул его пальцем в грудь, шагая на него, прижал к стене и приблизил лицо так, чтобы можно было видеть, как в ужасе расширяются его зрачки. — Вот только не нагнетай, Ойкава, — прищурился он недобро, тихо фыркая. — Не придумывая невесть что, как ты сделал это тогда. Я… Я к тебе пришёл. Не прогоняй так просто, даже не выслушав… Ойкава ошарашенно хлопал глазами, не зная, что и сказать. Иваизуми выглядел как-то иначе. Растерянно, что ли? Словно было что-то, совсем очевидное, но непонятное лишь для него одного. Вся его сущность будто просила о помощи, и просила именно его, Тоору. Бакалейщик рвано выдохнул, легко уложил руки на вздымающуюся грудь Иваизуми, аккуратно отталкивая его от себя только чтобы почти сразу обнять за плечи и подвести к двери его лавки. Зазвенели ключи, тяжёлый навесной замок звонко щёлкнул, дверь тихо заскрипела и над головами вошедших в тёмную лавку мужчин разнёсся мелодичный звон колокольчика. Ойкава подвёл его к небольшой скамеечке, помогая присесть на потрескавшийся пуф. Сам он присел на корточки перед ним, заглядывая в плохо различимое в темноте лицо. — В таком состоянии домой ты сам не дойдёшь, а тащить тебя — охоты немного, — фыркнул он, криво улыбнувшись, и уже тише добавил: — Посиди здесь, протрезвей хоть немного, горе. Я побуду рядом, столько, сколько потребуется. Если захочешь — говори, я выслушаю. Дрожащие пальцы Ойкавы легли на его колено, осторожно сжимая. Это была проверка, одно простое, но интимное, очень личное прикосновение — Иваизуми проверку не прошёл. Он нахмурился, лицо свело судорогой. Быть может, к горлу подступала тошнота, быть может, лошадь лягнула намедни, и Тоору потревожил рану, но куда как проще было принять всё на свой счёт, чем бестолково придумывать оправдания чужому отвращению. Бакалейщик с трудом сглотнул вставший в горле ком, рывком поднялся на ноги, зашагав в сторону стойки. Вернулся он уже со стаканом воды, пачкой печенья и небольшим жестяным ведром, захваченным на всякий случай. Иваизуми благодарно кивнул, принял воду, сразу осушая почти половину стакана. Ойкава на него не смотрел. Присел рядом, прямо на пол, спиной уперевшись в край затрещавшей стойки. Где-то вдалеке стрекотал сверчок и были слышны удаляющиеся звуки шагов припозднившихся гуляк, под пальцами, рассеянно водящими по отполированным доскам, перекатывались крупные песчинки. Тишина крепла. Хаджиме снова припал к стакану, отставляя в сторону пустую, звякнувшую напоследок о его зубы, стекляшку, и старательно выбирая слова, при этом морщась так, будто обыкновенный процесс думания доставлял ему боль, взялся говорить: — Сказать по правде, прийти к тебе для меня было сложно. Ещё тогда, после заварушки в салуне, когда тебя раскрыли, я думал, что нужно сразу выложить все карты на стол — долго молчать всё равно бы не получилось, — он усмехнулся, болезненно закашлявшись. Ойкава было, грешным делом, подумал, что Ива-чан сейчас сообщит ему, что смертельно болен, уже ринулся к нему, но застыл на месте и сел обратно, как только понял, что этот похмельный чудак просто подавился кусочком отковырнутого печенья. Тоору зло выругался, забурчав себе под нос что-то о вреде алкоголя. Сам-то тоже хорош, чуть было не застрелился или не лишил город Акааши, но то дело прошлое, сейчас о другом. — Кха!.. Прости, чёртово печенье!.. Лучше убери… Так вот, о чём бишь я?.. Ах да. Тогда я струсил. Правду тебе говорю. Хотел, но не смог. Ойкава наморщился, кончиком пальца взявшись растирать морщинки, наметившиеся между бровями. Из того, что нёс Хаджиме, он не понимал ровным счётом ничего: какие-то секреты, трусость Иваизуми — да о чём речь? Кузнец, немного переведя дыхание, продолжил свой путаный монолог. — Потом, когда всё же решился, застал тебя с шерифом, помнишь? Вы отдирали чёртову краску, и я… Он замолчал, надолго погрузившись в какие-то свои размышления. Ойкава тяжело вздохнул. Пора было это прекращать. Ни один из них ничего не обязан другому. Нет смысла прояснять какие-либо отношения — то пустое. И лучше донести это до Хаджиме сейчас, пока он не совсем трезв, пока ночь окутала их, пока темнота способна скрыть горечь и разочарование. Пожалуй, в другое время Тоору бы не решился. — П-Послушай, Ива-чан, тебе не обязательно вымучивать из себя это. Что ты хотел? Извиниться? Так ничего, я не злюсь на тебя. Или ты хотел, чтобы я упал тебе в ноги и молил о прощении? Да не вопрос! — с какой-то пугающей его самого сумасшедшинкой в голосе, весело заявил Ойкава, чувствуя, как трясутся и кривятся губы. — Ты только скажи, чего хочешь от меня. А потом проваливай, ладно? У всего есть предел, и мой похоже… Иваизуми резко выдохнул, сполз со скамеечки на пол, рушась на колени возле Ойкавы, мигом прикусившего язык. — Я влюбился в неё. Бакалейщик оторопело моргнул. — Ч-Что, прости? — не понял он, сперва подумав, что ему послышалось. — «В… неё»?.. Кузнец живо закивал. — Да. Влюбился. В неё. Про такое говорят, что это «любовь с первого взгляда», — горько усмехнулся он, опуская глаза в пол. — И, наверное, это правда. Тогда я подумал, что передо мной самое прекрасное существо на всём белом свете. И понял, что я хочу быть с ней, что бы ни случилось. По телу Ойкавы пробежал холодок, пальцы, казалось, потеряли чувствительность, скрючившись в когти чудовища, которыми он хотел вспороть собственную грудь и вынуть из неё истерзанное сердце. Чтобы не болело, чтобы больше ничего не чувствовать и просто доживать свой век, зная, что ничего больше не будет прежним. Тоору медленно поднялся на ноги, не глядя на кузнеца шатко прошагал к двери, рывком отпирая её. С трудом он заставил себя поднять глаза и взглянуть на всё так же растерянно глядящего на него Иваизуми. — Выметайся, — жёстко приказал он. — Я не собираюсь выслушивать твои пьяные бредни о какой-то девице. Иваизуми удивлённо охнул. С трудом, но всё же он поднялся, хотя подходить ближе и уж тем более уходить явно не торопился. — Ойкава… Почему? Почему ты так со мной поступаешь? — не скрывая боли, терзающей его, жалобно спросил Хаджиме и на мгновение Тоору действительно почувствовал себя виноватым, но в руки взял быстро и жестом подтвердил ещё раз своё решение. Кузнец коротко выругался. — Я не понимаю тебя!.. Выслушай меня до конца! В прошлый раз было то же самое, я пришёл с намерением всё прояснить, а ты сразу, чуть что!.. Почему ты так со мной?.. Ойкава зло скрипнул зубами, фурией в мгновение скользнув прямо к Иваизуми, без всякого на то уважения, вцепляясь в лацканы его нарядной жилетки. ― А почему ты так со мной? — низко и злобно зашипел он, нос к носу сталкиваясь с Иваизуми. — Почему я обязан выслушивать про то, как ты стенаешь по какой-то девке!? Тебе можно поступать так, да, Ива-чан? Тебе можно раз за разом растаптывать всё, что мне было дорого?.. Я не железный, Хаджиме. И терпеть больше не намерен. Как и слушать про твоих баб. Убирайся, я не хочу тебя больше видеть. Иваизуми смотрел на него пристально, бесстрашно вглядывался в мечущие молнии и искры глаза глубоко несчастного бакалейщика, влажно блестевшие в темноте его небольшой лавки. Хаджиме медленно поднял руку, большим пальцем стирая с ресниц выступившие злые слёзы. — Ойкава, — хрипло и без капли тумана от выпитого виски, позвал он. — Я говорил про Току. Брови Тоору съехались к переносице. Он непонимающе мотнул головой из стороны в сторону, вопросительно вытаращившись на кузнеца. Его пальцы разжались, выпуская смятую ткань. Ноги, будто кто-то дал ему под колени, подкосились, и Ойкава бухнулся на жалобно заскрипевший пол, сразу же обмякая. Иваизуми устроился напротив него, щедро давая ему время на переваривание услышанного. Смесь недоверия на лице Ойкавы возникла первой, беря над ним верх. — Ты… Просто издеваешься? Пришёл поглумиться надо мной? Такого ведь не может быть… Я… — он заикался и путался в словах и мыслях, всё сильнее сгибаясь, пока наконец не упёрся плечами в подставленные руки Хаджиме. Он вернул его обратно, чуть заметно качнув головой. Ойкава тихо шмыгнул. — Ива-чан, это совсем не смешно, ты же знаешь, что с таким не шутят… Кузнец зло заскрипел зубами, крепко сжимая кулаки. — Я не шучу, — сказал Иваизуми холодно и строго, чтобы этот идиот понял всё так, как есть на самом деле. — Это правда. Я влюбился в Току с её первого появления на сцене... Я влюбился в тебя, чёрт возьми, когда ты переодевался девчонкой!.. Это ты понимаешь, дурья твоя башка? Ойкава, похоже, не совсем понимал. Он всё мотал головой, бормоча себе под нос что-то. — Но как же?.. Я видел женщин у тебя дома. Да и ты сам этого не скрывал! — выплюнул слова он, словно обвинение. Иваизуми пристыженно опустил взгляд, снова собирая почти незаметные капли, на этот раз с его щёк, почему-то пугающе горячих. — Я… Дело в том, что я искал её, — откашлявшись, признался он. — Сначала я думал, что это кто-то из девочек Саеко, раз выступления были так часто. Потом решил, что это кто-то из местных, но в городе ни одна женщина не походила на неё… Да и у Саеко были другие девушки. Они смеялись надо мной, когда я говорил, что ищу танцовщицу из салуна, но говорить хоть что-то отказывались — наверное, знали. Но молчали. Ни за какие деньги мне не удалось узнать хоть каплю правды. Бокуто, разумеется, тоже молчал. Я столько раз просил его, но он оставался непреклонен. Теперь я понимаю почему. Ойкава сидел молча, как молнией поражённый, никак не реагируя на заботливые касания Иваизуми, на его пальцы, осторожно сжавшие узкую ладонь со шрамом в виде солнца. Он лихорадочно думал, пытаясь сопоставить слова Хаджиме с тем, что видел сам и что знал, так или иначе, по крупицам добывая информацию о небезразличном ему человеке. По всему выходило, что или он ошибся буквально в каждом своём суждении, или что Иваизуми всё-таки лжёт. Признавать собственную неправоту Тоору не любил и в мелких деталях, а теперь... Он хмуро взглянул на кузнеца, попытавшегося ободряюще ему оскалиться. — Ива-чан, ты действительно не шутишь? Глаза Хаджиме зло полыхнули. И всё-таки он не устоял: щёлкнул бакалейщика по лбу, в одно мгновение протянул руку, укладывая пятерню на его растрёпанный затылок, цепко фиксируя голову, не давая ни удрать, ни отвернуться. — Посмотри мне в глаза, Тоору, — попросил он уже спокойнее. — Взгляни и ответь: я похож сейчас на того, кто шутит? На того, кто стал бы говорить подобное, лишь ради того, чтобы развлечься, разыграть тебя? Стал бы я пить просто так, не надеясь заручиться хоть какой-то храбростью, чтобы поговорить с тобой? — Нет, не похож и не стал бы, — донеслось в ответ едва слышно. Иваизуми облегчённо вздохнул, осторожно ослабляя хватку, уже бережнее касаясь его волос. Ойкава помедлил. У него не было ни алкоголя, ни времени, чтобы найти каплю храбрости в себе и собраться с мыслями, но если не сейчас, то другого шанса больше никогда не представится: — Ива-чан… Если всё так, как ты говоришь, то… Чего ты хочешь? Тень робкой улыбки исчезла с лица кузнеца, и Ойкава снова увидел то выражение, когда он дотронулся до него. Оказалось, что это было вовсе не отвращение, совсем нет. Скорее отчаяние и боль, осознание того, что всё тщетно. Иваизуми тяжело вздохнул, сухо признавшись: — Я не знаю. Не знаю, чего хочу, Тоору. Я должен был тебе рассказать, ты имел право знать. Но… — он с силой потёр глаза, будто они болели. — Я не имею ни малейшего понятия, как теперь быть. Мне хочется до крови биться головой о стену, лишь бы мысли о ней покинули меня. Мне хочется увидеть её. Я отдал бы всё, лишь бы снова её увидеть… — Хаджиме, — вдруг тихо позвал Ойкава, смотря прямо в глаза Иваизуми. Он знал, что это будет жестоко, но иначе никак. — Токи никогда не существовало. Её нет и никогда больше не будет. Это всегда был лишь я один. Иваизуми отшатнулся, будто после пощёчины, часто заморгал, отводя взгляд в сторону, вперивая его в пол. Он знал это и сам, прекрасно понимал, но теперь, как только Ойкава собственноручно уничтожил и испепелил последние крохи его надежды, осознание произошедшего в полной мере накрыло Иваизуми. — Да. Я это знаю, — через какое-то время ответил он, снова садясь прямо, снова вверяя свой взгляд Ойкаве, который собирался во что бы то ни стало довести дело до конца. За тем он и пришёл — знал Тоору достаточно хорошо, знал, что так или иначе он поможет, пусть это и будет невыносимо. — И это разбивает тебе сердце? — Ещё как. Ойкава рвано вздохнул, неопределённо покачав головой. Осторожно, ни без помощи Иваизуми, он поднялся на ноги, нетвёрдо зашагав к стойке. Уже под ней, разворошив свою секретную заначку, Тоору нашёл початую фляжку не то с джином, не то с бурбоном, не то со смесью одного с другим — от дряни разило так, что нос закладывало, но без глотка горячительного он, пожалуй, дальше не справился бы. К тому же, хотелось слегка сравнять их с Хаджиме состояние. Скривившись после глотка и шумно пыхнув перчащим дыханием в сторону, Ойкава снова обошёл стойку и вернулся к Иваизуми, так и топтавшемуся посреди его лавки. Это опасно. Это могло стоить ему всего, но так дальше не могло продолжаться. Они прошли точку невозврата и больше бояться нечего. — Ива-чан, я хочу, чтобы ты внимательно послушал меня, — Ойкава осторожно, словно боялся спугнуть, поднял руку и дрожащими кончиками пальцев ткнулся в щёку Иваизуми, нерешительно кладя ладонь, горящую от непривычного, но такого желанного прикосновения. Хаджиме мужественно не дрогнул, лишь медленно моргнул, кажется, чуть заметно улыбнувшись. Тоору быстро облизнулся и продолжил: — Это прозвучит неприятно, но я повторю: её больше никогда не будет. Но… — он задержал дыхание, всё ещё не зная, стоит ли делать это. — Но здесь я. И только. Хочешь ты того или нет, но тебе придётся смириться с этим и жить дальше. Ты спрашивал, как быть… Что ж, я знаю ответ. Но сперва, скажи: ты ведь всё знал, да? Догадывался? Обо мне. — Иваизуми отвёл взгляд в сторону, сдвинул брови к переносице, мрачнея с каждым вопросом. Ойкава рвано и нервно рассмеялся, руку опустил и шагнул в сторону. — Как я и думал. Это было так очевидно? — Было, — после затянувшегося молчания хрипло ответил Хаджиме. — Я удостоверился в этом той ночью. Замечал и раньше. Посчитай, так я знал с самого детства. Ойкава быстро и часто закивал, прикусывая губы, вспухшие от такого неласкового обращения. Его точила обида на Хаджиме, за то, что он всё знал, но не сказал, выставлял его дураком, обманывая своим якобы неведением. Стало стыдно, неловко за свои слова, свои, как ему казалось, ничего не значащие взгляды, жесты, касания, в которых Иваизуми угадывал и понимал его невзаимную, странную любовь. Боялся он этого? Презирал? Ненавидел или чувствовал отвращение? Может, ещё и поэтому их разлука длилась так долго?.. — И ты игнорировал? — невольно повышая голос, спросил Тоору. — Знал, как я к тебе отношусь, но ничего даже не сказал? Иваизуми насупился, неуклюже пожал плечами. И действительно — что он мог? Будучи мальчишкой или взрослым мужчиной? Это не принималось, порицалось, считалось стыдным. Иваизуми предпочитал делать вид, что ничего нет. И делал бы дальше, пока сам не вляпался в точно такую же историю. — Да, ничего не сказал. Тоору оскалился, как-то зло, мстительно. — Теперь не получится игнорировать. Кузнец рассеянно покивал. Он дал Ойкаве время, чтобы перебеситься, переварить собственную злость, успокоиться хоть немного прежде, чем спросить, задать главный вопрос, из-за которого и рискнул прийти: — Что мне теперь делать? Я пришёл, надеясь, что смогу найти у тебя ответы, но всё стало только сложнее… Тоору безразлично дёрнул головой, коротко бросив: — Что хочешь. Токо — нет. Точка. Но если тебе так уж неймётся, можешь жениться на самой похожей шлюхе Саеко. Что, такой вариант не подходит? Тогда можешь попросить у Кенмы-чана мой парик и дрочить на него тоскливыми вечерами. При условии, конечно, если он уцелел после пожара, в чём я сомневаюсь. — Иваизуми медленно, прикрыл веки, будто услышал нечто неутешительное, что умер его близкий. Такой ответ, ядовитую нападку Ойкавы, ему нужно было как-то пережить, но тот останавливаться и не собирался. — Что, и это не то? Ну, тогда ты можешь… — Могу я поцеловать тебя? Ойкава прикусил язык. — Что? — разозлился он только сильнее. — Ты совсем из ума выжил? Что Бокуто подлил тебе в выпивку? Иваизуми оставался спокоен. Он просто пожал плечами. — Ничего особенного, просто немного виски. Ойкава, — Хаджиме сделал шаг к нему, робея, смущаясь того, что делает, взял руки Тоору в свои. — Ты сказал, что знаешь решение. Вот оно. Правда ведь? Я должен понять: была это любовь к красивой иллюзии или человеку, что прикрывался ей. — Ты дурак, Ива-чан? — с надрывом спросил Тоору, в голосе его отчётливо слышались злые слёзы и боль, безжалостно терзающая его с каждым новым словом только сильнее. Кузнец коротко кивнул. — Может быть. — Ты отдаёшь себе отчёт в том, что я мужчина? — Губы Ойкавы тряслись. — И чего именно ты хочешь? Иваизуми молчал долго, мучительно терзая бакалейщика напряжённой тишиной. — Поверь, в полной мере. — «Может быть», — эхом повторил Ойкава, скорбно усмехаясь. — Но что, если это не решение? Что, если это не поможет? Ты представляешь себе, какую боль мне это принесёт? Хаджиме вздрогнул, виновато опустил голову. Он подошёл вплотную, слепо находя висящие плетью руки Ойкавы, нежно сжимая его ледяные пальцы. — Нет, я даже боюсь представить, — безжалостно ответил он, так и не отступив от своих мыслей. — Не понимаю, как ты всё это время сносил это. Тоору тихо шмыгнул, за ехидной усмешкой пытаясь скрыть свои настоящие чувства. — Как? Преимущественно молча — ты-то со мной не разговаривал… — Иваизуми тяжело вздохнул, но на попытку защититься, укрыть за нападкой зияющие раны, ничего не сказал. Бакалейщик снова шмыгнул носом, рвано выдохнул и всё же спросил, шагая в разверзнувшуюся перед ними бездну: — Ты уверен? Иваизуми качнул головой, улыбнулся, покрепче сжимая руку Ойкавы и сигая прямо за ним в пучину, из которой возврата уже не будет. Ойкава не успел задать ещё один вопрос или хотя бы возмутиться чужим молчанием — к его губам мягко прижались губы крепко зажмурившегося Иваизуми. От него терпко пахло выпивкой и тянуло дымом и железом из кузни. Он смешно морщил нос, страшно нервничал и явно боялся сделать следующий шаг. Тоору не дышал. С широко распахнутыми глазами застыл, будто окаменел, не зная, что делать и как поступить. В груди рвалось на куски от восторга и горечи сердце, ядовитыми кровавыми каплями заляпывая внутри него то немногое светлое, что он мог бы назвать здравым смыслом. На последних издыханиях, чернея, его рассудительность предсмертно вопила, что он пожалеет, что это конец, что лучше закончить всё прямо сейчас — пошутили и будет! Ойкава нервно дёрнулся, попытавшись сделать шаг назад. Иваизуми чуть крепче сжал его руки — отпускать он не собирался и, похоже, что успел обзавестись решимостью продолжить. Его язык кончиком скользнул по губам Ойкавы, дотрагиваясь деликатно, боязливо. Губы дрогнули, прося Тоору оттаять ещё хоть немного, отринуть свои страхи и старые обиды, подчиниться лениво текущей через касания нежности, принять её. Принять его, как бы больно это ни было. Он извинится за всё, поцелуями — новыми, сотней-миллионом, что будут дальше, вымолит прощение, его доверие, но сперва — лишь шаг, один шаг навстречу, бесстрашный прыжок с головой в чёрную муть осуждения и порицания. Ойкава дрожит, беззвучно льёт слёзы, сам не веря тому, что делает, что снова ревёт как девчонка, что собственноручно пихает себя на устеленный стеклом путь любви к самому, пожалуй, важному человеку в его жизни, которого безуспешно забывал долгих двадцать лет одиночества. Иваизуми вздыхает с облегчением, отпускает его руку и обнимает, бережно притягивая к себе, вздрагивая от ощущения чужого тела и тепла. Ойкава едва заметно отвечает. Зеркально обнимает Хаджиме, под ладонью чувствует его напряжение и трепет от волнения, его нетерпение и желание пойти дальше. Похоже, что это и есть ответ. Постепенно, изучая друг друга, доверяя чуть больше, двигаясь дальше крошечными, неспешными шагами-касаниями, Хаджиме и Тоору делят на двоих дыхание, слушают диссонанс частящих невпопад сердец друг друга, смелея. Прикосновения становятся интимнее: грубые пальцы кузнеца шелестят по нежной коже шеи, путаются в волосах, вытягивая из Ойкавы протяжные вздохи в приоткрытые губы, придают ему решимости. Руки Тоору преступно проникают под жилет, ощупывают спину Иваизуми, сквозь ткань тонкой рубашки пересчитывая появившиеся на его спине и плечах пухлые линии шрамов; жадно скользят по его лицу, считывая нарастающее напряжение. — Ива-чан… — горячо прошептал Ойкава, отрываясь от губ Хаджиме, когда воздуха перестало хватать. Лбом он прижался к его лбу, с затаённым где-то в глубине себя страхом, заглянул в подёрнутые поволокой глаза, тихо спросил: — Ты получил, что хотел?.. Кузнец коротко качнул головой, прикрывая веки. — Нет, — задумчиво протянул он, замолчав. За ту секунду, что бесконечно длилась тишина, Тоору медленно умирал, чувствуя, как внутри стирается в прах то немногое живое, что оставалось у него. Иваизуми вздохнул, дрогнули его ресницы и смущённый взгляд уткнулся в растерянного Ойкаву. — Я так и не понял, что чувствую… Неплохо бы попробовать ещё раз. Тоору тихо охнул, не зная, как реагировать на услышанное. Он хочет повторить?.. Серьёзно? — Что? Ты шутишь, что ли? Хаджиме раздражённо фыркнул. — Я думал, что вопрос с тем, что всё это никакая не шутка, мы уже прояснили. Ты — не она, Тоору. Не нужно строить таких рож, — стыдливо пробормотал Иваизуми, старательно пытаясь скрыть пылающий на собственных щеках румянец. — И я действительно всё ещё не понимаю, как быть, но… Послушай. Он осторожно взял руку Тоору, раскрытой ладонью со шрамом-солнцем прикладывая к своей груди. Ойкава закусил улыбку, отводя пошедший рябью взгляд в сторону. Сердце Иваизуми билось заполошно, слишком сильно для того, кому мог быть отвратителен поцелуй с другим мужчиной. — Моё… — Ойкава откашлялся, возвращая голосу привычную твёрдость. — У меня то же самое. Иваизуми коротко кивнул. — Да, я знаю. Поэтому и говорю, что нужно разобраться в этом до конца, — шепнул он, бережно притягивая к себе Ойкаву, накрывая его губы своими.***
Первые лучи рассветного тусклого солнца прорезали густой, сиреневый воздух. Под копытами усталой лошади скрипели, выскакивая, мелкие камешки; звук шаркающих шагов нарушал утреннюю идиллию. На окраине, токуя на окаменевших гигантах сагуаро, встречали новый день горлицы; город спал. Акааши грузно повалился на террасу, выпуская из ослабевших пальцев поводья. Натто зафыркал, не стал упускать шанса, и сразу же нырнул мордой в полупустую поилку, выбирая мокрые соломинки. Шериф хотел было дотянуться до коня, приободряющее потрепать по шее, но сил оставалось лишь чуть, и их он планировал потратить на другое. Ждать оставалось недолго. Он сомневался. Всё то время, что брёл пешком по прерии от убежища Тетсуро, лихорадочно думал, взвешивал все «за» и «против», упрямо твердил себе, что пожалеет, контраргументируя, что лишь так будет правильно. По совести. Акааши тяжело вздохнул, уронил голову на подставленные руки, чувствуя себя как никогда паршиво. Когда до ушей донёсся звук чужих шагов, взгляда он не поднял — знал, кто явился, дрогнув лишь тогда, когда перед глазами, устремлёнными в рыже-ржавую землю, не появились мыски чёрных запылённых сапог. — Надо же, спозаранку и такие гости? — Акааши с трудом заставил себя подняться. Он был выше, лишь слегка, но Кейджи казалось, будто этот человек высится над ним на добрую голову, буквально пронизывая своим неприятным взглядом. — Ну и потасканно же вы выглядите, шериф. Чем обязан? Он глумился не скрывая. Смеялся над его замусоленной, блестящей и резко пахнущей от лошадиного пота одеждой, остро оглядывал внушительные синяки под глазами и осунувшееся лицо. Он чувствовал превосходство, схлынувшее сразу же, как Акааши медленно поднял голову. Шериф смотрел твёрдо, отбросив все сомнения — так правильно. Так лучше. Выражение лица человека напротив незаметно поменялось, сбрасывая маску напыщенности. — У меня есть к вам предложение, — не размениваясь на приветствия и комментарии, твёрдо и сухо сказал Акааши. — И я знаю, что вы от него не сможете отказаться.
