Отражение: Разбитое зеркало

Незаметно пролетало время. День рождения Себастьяна Барнс провел, сидя у себя дома, закопавшись в плед и Зимних на диване, разглядывая фотки покойного мужа, но в этот раз без надрыва, просто с ностальгической грустью. За августом пришел сентябрь и дожди. Курсанты теперь бегали по щиколотку в грязи под проливными дождями, а октябрь вообще оказался с ночными заморозками. Отношения Барнса и Франсуа развивались, но медленно. Они то виделись почти каждый день, то Барнс забывал про него на неделю или две, даже не имея особо важных и срочных дел. Корил себя за это и приходил сам. И Франсуа никогда ничего ему не говорил по этому поводу, не упрекал в невнимании, а просто сказав, что соскучился, затаскивал к себе, закрывая дверь. И Барнс был ему за это благодарен. К концу ноября они стали видеться уже более-менее регулярно, Франсуа стал приходить сам, не дожидаясь, пока Барнс про него вспомнит, и за это Барнс тоже был благодарен. Он чувствовал, что ему хорошо с Франсуа, спокойно и радостно. Они много стреляли из всего того оружия, которое было у Барнса, Франсуа научился делать патроны и тратил на это много своего времени, и теперь уже Барнс приходил к нему и утаскивал к себе. Но спать рядом с Франсуа он все так же не решался, проводя ночи просто лежа рядом, обнимая, иногда прикрывая глаза и слушая мерное биение сердца. Умом он понимал, что у молодого здорового парня просто так не остановится сердце, но кошмар смерти Себастьяна преследовал его, не давая расслабиться, когда Франсуа засыпал. Рождество неотвратимо приближалось, и, как всегда, Барнс попрощался со всеми двадцать второго числа, поцеловал Франсуа, честно сказав, что едет на Гавайи, и укатил. Аэропорт Гонолулу встретил его жарким воздухом, соленым ветром с океана и ярким солнцем. Барнс приехал на лодочную станцию, где стояла пришвартованной его яхта, уже заправленная, вычищенная и готовая к отходу. Закинув рюкзак на борт, Барнс отдал швартовы и направился в океан, чтобы слиться на эти дни с водой и ветром. Лежать с закрытыми глазами на борту яхты, перебирая в голове свою жизнь с Себастьяном и детьми, разговаривая с ними вслух, веря, что они слышат. В этот раз все было странно. Все вроде бы было так, как всегда. Барнс полнился светлой печалью, которая все равно выдавливала прозрачные капли из глаз. Как бы ни складывалась его жизнь, Барнс каждый раз понимал, что не смирился, не смог до конца принять, а на Гавайях неприятие становилось только сильнее. Он обхватил себя руками, ища тепла, потому что даже под жарким гавайским солнцем ему было холодно одному. Так холодно. — Я скучаю по тебе, — Барнс сидел на носу, свесив ноги за борт и облокотившись на леер. — Ты знаешь, что я сейчас не один, но я все равно по тебе скучаю. И я боюсь, что перестав скучать, я предам тебя. Будто бы проснувшись утром и не подумав о тебе, я предам память о тебе. И я даже не знаю, с кем я могу поговорить, чтобы мне сказали, что мне делать. Барнсу никто не ответил, но он и не ждал ответа, он действительно просто не знал, где проходит та грань, шагнув за которую, он предаст память о Себастьяне. Шмыгнув носом, Барнс решил, что все-таки сходит к психотерапевту, потому что сейчас он был в тупике. Но только когда вернется домой. А сейчас у него было Рождество. Запищал телефон Барнса — надрывно, назойливо, не замолкая. Поначалу Барнс даже решил вообще не отвечать, все знали, что он сваливает на рождественские каникулы, и никто никогда его не беспокоил. Но именно поэтому он все-таки ответит. Потому что звонили с базы. — Да? — рявкнул он, оторванный от созерцательного транса и размышлений, как совместить отношения с Франсуа и память о Себастьяне. — Адан в медблоке, не приходит в сознание. Уилшоу в медблоке с бронхитом и переломом левой плечевой кости, — коротко сказала Чарли. — Эта дура Уилшоу поперлась в шторм на скалы, свалилась вниз, Барсучок ее выловил, но сам сильно побился и надышался водой. Вторые сутки держится температура, не могу сбить. У него пневмония, отек легких и трещины в ребрах. Держу его на аппарате ИВЛ, если до завтра не очнется, буду вызывать вертолет с большой земли. — Я завтра вернусь, — ответил Барнс и скинул звонок, телефон тут же выпал из подрагивающей руки. Он даже не осознавал, что делает, просто завел мотор и рванул в Гонолулу, помня, что может успеть на дневной рейс через Нью-Йорк. Барнс не думал. Барнс запрещал себе думать, потому что от мысли, что он может не успеть, что он снова может потерять дорогого ему человека, все сводило внутри судорогой, пронизывало нестерпимой болью. Яхта шла полным ходом, но Барнсу все равно казалось безумно медленно. Ему сейчас и сверхзвуковой истребитель показался бы медленным, не то что яхта, делающая максимально десять узлов. Он обязан был успеть. В душе поднялась мутная злоба на Уилшоу. Барнс наблюдал за ней, но видел мечтательность даже в той обстановке, которую он создал. Но она не была ни безалаберной, ни безответственной, хотя сейчас это уже казалось не так. Барнсу захотелось оторвать ей голову, и это желание во что бы то ни стало отомстить обидчику у Барнса работало только с очень близкими и любимыми людьми. Но он не стал обдумывать ничего по этому поводу, просто не мог сейчас делать логические и не очень выкладки о своем отношении к Франсуа, сейчас он был просто напуган тем, что дорогой ему человек может умереть. Умереть из-за дурости девчонки. Барнс понял, что заходить к ней он не будет, пока Франсуа не придет в себя, и ему не станет лучше. Четырнадцать часов полета до Галифакса с пересадкой в Нью-Йорке прошли как в тумане. Барнс не помнил ни одного полета, который проходил бы для него так нервно, при этом внешне он был совершенно спокоен, но те, кто хорошо знал Барнса (а такие, как ни странно, были. Чарли была одним из примеров), с удовольствием бы держались от него подальше в такие моменты. В Галифаксе он почти бегом покинул аэропорт, порадовавшись, что не потащил с собой много вещей, уместив все в ручную кладь. Трехчасовую дорогу он преодолел за два часа, даже не думая, на какую сумму ему придет штрафов, чуть не снес собственный шлагбаум, затормозил у медчасти со стационаром на десять коек, и ворвался, громыхнув дверью. Ему навстречу выскочила Чарли в идеально отглаженном белом халате, Барнсу иногда казалось, что он даже накрахмаленный, и, словно бессмертная, встала перед ним. — Джеймс! — она сказала тихо, но с поразительной властностью в голосе, что выдавало в ней опытного руководителя, хотя вот уже тридцать лет она руководила только медбратьями. Барнс чуть не споткнулся, словно налетел на невидимую стену и весь как-то разом сник, посмотрел на Чарли просто умоляющим взглядом, и та не стала его мурыжить, молча провела в палату к Франсуа. Пока они с Барнсом были вместе, Себастьяну не приходилось по какому действительно серьезному поводу попадать в больницу, поэтому Барнс не представлял, как может быть страшно увидеть дорогого тебе человека, окутанного трубками и проводами. Попискивал кардиомонитор, шуршал аппарат ИВЛ, еще что-то выводило какие-то графики. Барнс не представлял, для чего нужны все эти приборы, кроме того, что они сейчас спасают Франсуа, потерявшегося за всеми этими трубками. — У тебя два часа, Джеймс, — сказала Чарли. — Если он не очнется, я отправлю его на большую землю. — Спасибо, Чарли, — отозвался Барнс, садясь в пластиковое кресло у кровати Франсуа, больше не обращая ни на кого внимания, только услышал удаляющиеся тихие шаги Чарли. Он сейчас был ей очень благодарен за то, что она не стала ничего говорить про Уилшоу, словно прекрасно понимала его состояние. Барнс устроился в кресле, пододвинув его поближе к кровати, взял Франсуа за неимоверно горячую руку и вгляделся в лицо. Франсуа словно постарел лет на десять, серое лицо, несмотря на жар, больше напоминало погребальную маску, глубокие тени залегли под глазами, черты заострились, хотя прошла всего пара дней. Поднеся пылающую ладонь к губам, Барнс коснулся тыльной стороны, погладил по предплечью. Он задумался о том, что мог бы так же сидеть у постели Себастьяна, смотреть, как ему становится все хуже и хуже, как за его органы начинают работать машины, и понял, что так, как Себастьян умер — в обнимку с любимым мужем в своей кровати — высшее благо. Потому что сидеть вот так рядом с тем, кого любишь, и ждать неизвестно чего было просто невыносимо. Он любит Франсуа. Эта мысль пришла естественно и легко. Она не вызвала у Барнса ни мук совести, ни радости обретения, он просто принял ее как данность. Да, он любил Франсуа не так, как любил Себастьяна, всепоглощающе, но любил и очень боялся потерять. — Очнись, пожалуйста, — попросил Барнс у Франсуа, прижимая его ладонь к своей щеке. — Я эгоист. Я хочу тебя себе. Я хочу обнимать тебя дома на диване за просмотром видяшек про котиков, а не сидеть у твоей кровати и думать, что будет дальше. Я хочу жить с тобой долго и счастливо, потому что люблю тебя. И я обязательно скажу это снова, только очнись. Уперевшись лбом в край кровати, Барнс прикрыл глаза, различая за пищанием и шуршанием аппаратов стук живого сердца. Через полтора часа ритм писка приборов изменился. Франсуа открыл глаза и дернул рукой. В палату немедленно заскочили Чарли и Габриэль. Франсуа следил за ними испуганным взглядом. Чарли оттеснила Барнса от кровати, быстро объяснила Франсуа, где он и что с ним, а потом сноровисто и аккуратно выключила аппарат ИВЛ и вынула изо рта Франсуа трубку. Он закашлялся, отхаркнул ком зеленоватой мокроты. Габриэль наладил аппарат подачи кислорода, повыше поднял изголовье кровати, сменил препарат в капельнице. — Дальше будет легче, Барсучок, — ласково сказала Чарли. — Ты нас очень перепугал. Франсуа виновато улыбнулся ей. — Анна… - прошептал он и облизал пересохшие губы. Габриэль помог ему напиться из стакана с трубочкой. — В соседней палате Анна, — сказал он. — Сломала руку и заработала бронхит. К концу недели будет здорова. Франсуа успокоенно закрыл глаза. Внезапно раздался звук, похожий на выстрел. Это треснуло под руками Барнса отодвинутое вместе с ним от кровати кресло. Франсуа вскинулся, увидел Барнса и улыбнулся ему. Даже понимание, что он несет ответственность за жизнь и здоровье каждого живого человека на базе (хоть они и подписывали тонны бумаг о том, что не имеют претензий и сами бакланы, если что-то себе повредили), Барнс мало того что знать не хотел, как чувствует себя эта Анна, он был готов сам отвернуть ей голову, потому что она подвергла опасности ЕГО мужчину. То, что этот мужчина сам полез ее спасать, было делом десятым. Но внезапно нахлынувший порыв убивать прошел, и Барнс, подойдя к кровати, снова взял Франсуа за руку и улыбнулся. — Я волновался, — тихо сказал Барнс, хотя хотелось матом наорать за то, что так подставился, совершенно не подумав о себе. Франсуа молча сжал его ладонь. Очень слабо. Он тяжело, хрипло дышал. Ладонь все еще была горячей — температура не спала до конца. — Больше никогда, никогда так не делай, — заговорил Барнс, когда Чарли и Габриэль ушли. — Пусть даже подохнут все вокруг тебя, но ты будешь жить. Или будешь сидеть дома. Сейчас ему было все равно, насколько авторитарно, собственнически и еще хрен знает как это звучало, он просто пытался донести, что не хочет потерять Франсуа. — Контракт, — хрипло и тихо сказал Франсуа и улыбнулся. — Не могу сидеть дома. — Я тебя уволю к хуям, — ласково пообещал Барнс — А я… — Франсуа закашлялся, — подам в суд и восстановлюсь. — Поугрожай мне тут, — рыкнул Барнс, а потом пристроился на кровати рядом, свернувшись и положив голову на живот Франсуа, обнял, чувствуя, как по венам бежит кровь, как бьется собственное сердце, как хочется жить; увидел, как мир вновь обрел краски. Еще полгода назад Барнс не предполагал, что такое в принципе возможно, не то что это когда-то случится, а сейчас чувствовал, что любит. Снова любит. Снова хочет жить, снова вообще чего-то хочет. — Я… люблю тебя. И не позволю никому и ничему тебя у меня отнять. — Я тоже люблю тебя, — хрипло прошептал Франсуа, закрыл глаза и сжал руку Барнса так сильно, как только мог. — Спи, — буркнул Барнс. — Меня еще пять дней не должно быть на базе, поэтому я буду тут с тобой. А завтра ты мне расскажешь, что тебя погнало самоубиваться в ледяной декабрьский залив. Барнс сам зевнул, потому что не спал уже больше двух суток, да еще эта смена часовых поясов, прижался теснее к Франсуа и закрыл глаза. Через полчаса Чарли заглянула к Франсуа, поменяла капельницу, поправила одеяло, измерила температуру, проверила насыщенность крови кислородом и вышла, погладив Барнса по плечу. Он еще слышал, как ушла Чарли, а потом провалился в черный, совершенно без сновидений, колодец, хотя очень боялся засыпать при Франсуа. Когда Барнс провалился в сон, был ранний вечер, но это не помешало ему сладко проспать, не выпуская из рук новообретенную любовь, до позднего утра, когда уже начинало светать. Он проснулся, оглядываясь, не сразу понимая, где он и что происходит. — Доброе утро, — поднял голову Барнс и посмотрел на уже проснувшегося Франсуа, который уже не походил на живой труп. — Доброе, — Франсуа с трудом приподнял руку и погладил Барнса по небритой щеке. — Серебряный. Барнс почесал изрядно отросшую щетину, подумал, что надо бы привести себя в порядок, его же и курсанты могут увидеть случайно, хотя у них по случаю праздников только теоретические занятия. Но так не хотелось отрываться от теплого — слишком теплого, и это было плохо — тела. — Давай я сейчас пойду приведу себя в божеский вид, — сказал Барнс, отлипая от Франсуа и просто садясь на край кровати, свесив ноги вниз. — Ты мне расскажешь, что ты хочешь, и я тебе это принесу. Даже если Чарли скажет, что нельзя. — Сливок, — тут же сказал Франсуа. — Сливок? — удивился Барнс, но потом пожал плечами, принимая заказ. — Хорошо, пусть будут сливки. Подождешь часок? — Конечно, — Франсуа улыбнулся и облизал пересохшие губы. Спрыгнув с постели, Барнс коротко поцеловал Франсуа и убежал приводить себя в порядок, завтракать и переставить, наконец, машину по-человечески, а не так, как она сейчас стояла, скорее брошенной, чем припаркованной. Сначала он вымылся и побрился, прихватил три плитки шоколада и пошел на общую кухню, где обнаружил оставленный для него заботливой Чарли завтрак. В палату к Франсуа он вернулся через сорок пять минут, держа в руках кружку со сливками для него и литровую кастрюльку с горячим шоколадом для себя. Сейчас, на более-менее свежую голову, осознание того факта, что он любит Франсуа, требовало тишины, шоколада и объекта любви рядом, чтобы привыкнуть к мысли о том, что он любит кого-то еще, кроме Себастьяна, который оставался лучом света в его жизни. — Держи, Чарли сказала, что тебе только теплое можно, — Барнс протянул Франсуа кружку. — Точно ничего, кроме сливок, не хочешь? Он забрался в изножье кровати, подвернув под себя ноги, и принялся помешивать ложкой с длинной ручкой шоколад, разглядывая Франсуа. — Дай трубочку, — попросил Франсуа. Он принялся тянуть сливки через трубочку и довольно сказал: — Двадцатипроцентные. Франсуа посмотрел на Барнса с его шоколадом и улыбнулся: — Никогда не думал, что борода у тебя седая. — Ну, возраст должен, по всей видимости, как-то сказываться, — пожал плечами Барнс, лопая шоколад. — Вот он и сказывается. Достав телефон, он порылся в нем, находя старые фотографии, которые делала еще Лариса, и передал посмотреть Франсуа. — Это почти восемьдесят пять лет назад, — сказал Барнс, — будешь листать, к более старым фоткам. Я был моделью. — Ты красивый, — согласился Франсуа, неловко листая фотографии. — А как ты здесь оказался? У тебя же рождественский отпуск, ты на Рождество всегда уезжаешь и вне доступа. — Телефон внезапно оказался включен, я был не очень далеко от берега, — начал перечислять Барнс, — Чарли до меня дозвонилась. Я привык проводить Рождество с Себастьяном, даже после его смерти. А Чарли сказала, что ты не приходишь в себя, я испугался, бросил все и приехал, потому что мог потерять тебя. Я больше не хочу терять. — Ничего бы со мной не случилось, — виновато сказал Франсуа. — Чарли и не такое лечит. — Если очень хочешь, я могу уехать обратно, — с долей обиды в голосе сказал Барнс. — Не хочу, — Франсуа качнул головой. — Просто я чувствую себя виноватым, что оторвал тебя от Себастьяна. — Ты бы не смог, если бы я сам не захотел, — ответил Барнс, облизывая ложку. — А Себастьян… Он всегда со мной. Барнс вытащил из-под футболки цепочку с жетонами, которые когда-то дарил Себастьяну, и три кольца, висящие на той же цепочке. Потряс и убрал обратно под футболку. Франсуа их видел и не раз, никогда не придавал им значения. Или не решался спросить, что у него за ожерелье из снятых колец. — Ваши кольца и твои жетоны? — спросил Франсуа. — Я всегда думал: странно, серебряные и не темнеют. — Это платина. И это его жетоны, — ответил Барнс, чуть задумавшись, все же дополнил. — Это жетоны Баки Барнса, которые я подарил Себастьяну. Поэтому я вообще не знаю, как точно будет сказать, чьи они именно. Барнс нервно усмехнулся, допил шоколад и, проведя пальцем по бортику кастрюльки, сунул его, измазанный в шоколаде в рот и пошло облизал. — Они ваши, — сказал Франсуа. — Я очень рад, что ты приехал, Джеймс. — Знаешь… — Барнс задумался, но откинул все сомнения. — Если хочешь, можешь звать меня Баки. Франсуа солнечно улыбнулся ему. — Баки… У тебя такие длинные волосы на этих снимках. И ты на них такой красивый. Барнс скрыл смущение, наклонившись и поставив кастрюльку из-под шоколада на пол, и плавно переместился поближе к Франсуа, забравшись ему под руку, укладывая голову на плечо и обнимая. — Я снова отращу. Мне-то уставная стрижка до лампочки, — уверенно сказал он. То, что возвращались к жизни мелкие детали отношений, которые были у него только с Себастьяном, Барнса не пугало и не смущало. Он не хотел быть для любимого человека Джеймсом, это звучало для него слишком официально. А волосы… Барнсу нравились его волосы, и теперь появился тот, кто будет его расчесывать, почему-то он был уверен, что Франсуа понравится это занятие. — Тебе пойдет, — сказал Франсуа. — Я буду плести тебе норвежские косы. Я умею. — Даже не представляю себе, как такая коса выглядит и чем отличается от французской, — честно сказал Барнс, который так и не научился разбираться в видах кос, которые ему плели много лет подряд разные стилисты и Себастьян. — Давай я заберу тебя к себе? А всю ту хрень, что тебе прописана, Габриэль придет и сделает дома, не обломается десять минут прогуляться. — У меня куртка подралась о камни, — сказал Франсуа. — И ботинки промокли. Не знаю, высохли или нет. — Только не говори мне, что у тебя ОДНИ ботинки и ОДНА куртка, — закатил глаза Барнс, у которого зимней куртки не было вообще, так же как и зимних ботинок. — Ботинок двое, а куртка одна, форменная, — Франсуа удивился. — Я же летом приехал, а до этого на югах служил, вот и нет гражданской куртки. — Блядь, — пространно высказался Барнс. — Ну как дети, ей богу. Короче, собирайся, будешь дальше у меня болеть. Слез с кровати и пошел искать Чарли, которая оказалась в своем кабинете, хотя Барнс надеялся ее не застать и не выяснять, можно ли забрать Франсуа. — Чарли, дорогая, — он плюхнулся на стул напротив нее, лучезарно улыбаясь. — Нет, — тут же сказала Чарли, не поднимая головы от какого-то чтива. — Уколы, ингаляции, другие процедуры. Поэтому нет. — Но я еще ничего не сказал, — удивился Барнс. — У тебя на лице все написано, — подняла на него глаза Чарли. — Джеймс, ты вроде взрослый мужик, других таких же мужиков учишь, как сокращать поголовье населения планеты, а ведешь себя иной раз как ребенок. Барнс состроил самую жалобную мину, которую только мог, а потом резко сделался серьезным. — Чарли, пожалуйста, — просто попросил он. — Габи будет приходить с назначениями. Я буду постоянно рядом. — Ладно, — вздохнула Чарли. — Иди за одеждой. И никаких сквозняков. Ничего холодного. Я напишу. — Спасибо, — искренне поблагодарил Барнс и, вылетев из кабинета, сразу направился в хозчасть к Лейле, которой даже говорить ничего не пришлось. Она, увидев Барнса, выдала ему куртку нужного размера, понимающе улыбнувшись. — Мне Чарли сказала, — пояснила она свое эмпирическое знание, зачем к ней пожаловал Барнс, которому ничего и никогда не было нужно у хозяйственницы. Вернувшись в медчасть, Барнс столкнулся с Габриэлем, выходящим из палаты Франсуа. Габриэль посмотрел на него с укоризной. — Нехорошо, командир, пользоваться служебным положением в сугубо личных целях, — он изобразил очень комичное негодование на подвижном, очень симпатичном лице, усыпанном веснушками. — Мне теперь целых двадцать минут надо будет вечером потратить, чтобы к вам завернуть, вместо того, чтобы пойти домой и лечь баиньки. — Будешь ныть — устрою марш-бросок для всего персонала в рамках поддержания формы, — и прищурился. — А самое главное, скажу, кто меня на эти мысли навел. — Ладно, понял, — поднял руки Габриэль в примирительном жесте. — Зайду вечером. — Ты готов? — спросил Барнс у Франсуа, зайдя в палату с курткой в руках. — Да, — Франсуа выпрямился — он застегивал ботинки — и закашлялся. — Извини, я еще долго кашлять буду. Накинув ему на плечи куртку, Барнс обнял Франсуа и, прикрыв глаза, поцеловал, прижался всем телом и отступил на шаг. — Пойдем. Они вышли на улицу, в довольно теплый пасмурный день, и небыстро пошли по расчищенным от снега, которого этой зимой выпало уже немало, дорожке. Дома у Барнса они были через десять минут. — Где ты хочешь устроиться? — спросил Барнс, начиная несколько нервно убирать мелкий бардак и прикидывать, куда временно деть своих Зимних, чтобы потом они им не мешали. — В спальне тоже телек, подключенный к сети, есть. Если хочешь, я тебе книжку принесу какую-нибудь из арсенала. Скажи, что тебе дома надо из вещей, я схожу принесу. Почему-то Барнс волновался, суетился и не знал, что с этим делать, хотя был уверен, что он уже вышел из того возраста, в котором стесняешься притащить домой нового любовника, потому что у тебя там бардак. Тем более, что Франсуа уже не раз бывал у него. — И что ты хочешь на обед? Тут нет ничего, я на кухню схожу, возьму… Франсуа подошел к нему и взял за плечи. — Спокойно, Баки. Я никуда не денусь. Я буду с тобой, потому что хочу этого. Сядь со мной и просто посиди, хорошо? Остановившись, Барнс выдохнул, посмотрел на Франсуа извиняющимся взглядом и накрыл его ладони своими. — Хорошо, но это не отменяет того, что ты должен ответить на мои вопросы, — все же сказал он. — Ты хочешь сразу устроиться в спальне, или окопаешься на диване? — Это твой дом. Тебе и решать, — сказал Франсуа. — Если тебе будет некомфортно видеть меня в спальне, меня вполне устроит диван. Пообедаем позже, сейчас еще утро. Твой бардак меня не напрягает. Ем я все, ты знаешь. Если будут какие-то особенные рекомендации, Чарли пришлет сообщение. — Как ты себя чувствуешь? — задал Барнс тот вопрос, который должен был задать еще утром, но почему-то забыл. Оставив верхнюю одежду и обувь в небольшой прихожей, он, не встретив сопротивления, уложил Франсуа на диван, и улегся рядом, укрыв их обоих теплым зимним пледом, темно-синим в белые снежинки, который Барнс чаще использовал как элемент уюта и лекарства от хандры и грусти, чем по прямому назначению. — Как мятый помидор, — признался Франсуа. — Вся грудная клетка ноет. Хорошо, я ребра не сломал, так, пара трещин, уже почти прошло. И он закашлялся. — Я хочу кое-что сделать, ты часа полтора без меня скучать не будешь? — спросил Барнс. Он понял, что хочет сделать с Зимними, и потребность это сделать прямо сейчас была просто невероятной, у Барнса аж руки чесались. Он хотел повесить полку и пересадить своих кукол туда, чтобы не приходилось их перетаскивать с дивана в спальню и обратно. И сделать это он хотел прямо сейчас, но за полкой нужно было съездить в Ярмут, а это не меньше часа езды туда-обратно, плюс выбрать полку там. — Я подремлю пока, — сказал Франсуа. — Мне что-то все время спать хочется. — Хватай плед и пиздуй спать в спальню, — скомандовал Барнс, решившись на все и сразу. Он уже сейчас понимал, что больше не отпустит от себя Франсуа, что хочет спать не один, поэтому пора было открывать двери. Франсуа встал, поцеловал Баки в щеку и убрел в спальню, где мгновенно, даже не осматриваясь, уснул. Встав в дверном проеме, Барнс смотрел, как он небрежно накинул на себя тонкое одеяло и плед. У Барнса было прохладно в доме, он принципиально не выставлял температуру выше двадцати градусов зимой, у него не было теплого одеяла, только плед, который был скорее для души, чем для тепла. Но теперь он был не один, теперь он хотел быть не один. Он вновь любил. Это было странное, давно забытое чувство. Оно было не похоже на то всепоглощающее, сжигающее изнутри, превращающее в параноика, но при этом делающее бесконечно счастливым, которое он испытывал к Себастьяну. Франсуа Барнс любил иначе, хотя собственнических ноток было ровно столько же. Франсуа он мог отпустить от себя, и его не выламывало, не раздавливало отсутствие его рядом. Он не нуждался во Франсуа, как нуждался в Себастьяне. Но желание заботиться было очень знакомым. Ярким. Обо всем это Барнс почти не думал, просто иной раз отмечая, что разных людей и любил он по-разному. Он действительно съездил в Ярмут, купив там здоровенную деревянную полку, большое теплое одеяло и желейных осьминогов, которых, похоже, тут стали продавать специально для него. Или для Франсуа, как посмотреть. Еще он, решив больше поприкалываться, но, надеясь и порадовать, решил прикупить плюшевого осьминога, даже нашел, но здоровенного и фиолетового. Покрутив игрушку так и эдак, Барнс уверился в том, что это именно то, что ему (не Франсуа, надо заметить) нужно. На базе он прихватил инструменты, чтобы полку повесить, зашел на кухню, взяв пару куриц и картошки, решив все это запечь. Когда он притащил все это домой, Франсуа еще спал. Чтобы не доводить Габриэля, Барнс сам сходил к Чарли за лекарствами, получил все, что нужно аж до завтра. Стараясь не разбудить Франсуа, Барнс принялся шуршать на кухне, прикидывая, что тот должен будет проснуться как раз к обеду. Пока курица запекалась, Барнс ходил домой к Франсуа и притащил оттуда все для умывания и бритья, домашнюю одежду (по крайней мере то, что он таковой счел), остальное решил не трогать, пока Франсуа сам не попросит. Когда все, что он посчитал нужным сделать, было сделано, Барнс уселся на диван и принялся перебирать и рассматривать Зимних. Он никогда не был любителем мягких игрушек, да и игрушек в целом, детство давно кончилось, но куклы Зимних его завораживали. Таймер духовки звякнул, когда Франсуа еще спал и, судя по звукам в спальне, а вернее, по их отсутствию, просыпаться не собирался. Выключив духовку, Барнс тихо скользнул в спальню, аккуратно, чтобы не разбудить, положил рядом фиолетовое чудовище, а сам лег с другой стороны, обняв. Ему было хорошо.