Отражение: Разбитое зеркало

— Пойдем, — Барнс поднялся и поцеловал Франсуа. Одеваться он не собирался, точно зная, что в это время по территории уже никто праздно не шатается, потому что не могут. Вечера были еще очень теплыми, хотя на дворе уже был август, поэтому ветровкой Барнс тоже пренебрег, только натянув старые кеды на босу ногу. — Никогда не было интересно, что за той дверью в арсенале? — спросил Барнс, когда они топали по выложенной плиткой дорожке к одному из самых больших зданий, не считая гаража для танка и БТРа, как минимум треть которого Франсуа никогда не видел. — О, если верить «щенкам», там карцер для провинившихся, — рассмеялся Франсуа. — А старшие курсанты эту версию поддерживают. Еще ты держишь там тех, кто по-настоящему убил кого-то во время обучения, до приезда полиции. Еще там взвод боевых киборгов, когда ты не работаешь с людьми, тестируешь киборгов. Еще там ядерное оружие. — Интересные версии, мне очень нравится, — снова рассмеялся Барнс, открывая биометрический замок на главной двери арсенала. — Но сейчас ты узнаешь, что же на самом деле там находится. Себастьян говорил, что это моя коллекция. И если тогда я с ним не соглашался, то сейчас, думаю, он был бы совершенно прав. Барнс открыл биометрический замок на второй двери, куда не было доступа больше ни у кого, распахнул тяжелую дверь и предложил Франсуа войти. Он очень ждал, какая реакция будет у него на содержимое. Под потолком вспыхнул яркий свет. Франсуа вошел и замер, осматриваясь. В огромном холодном помещении вдоль всех стен стояли забранные армированной углепластиковой сеткой оружейные шкафы с самым разным оружием. У входа примостилась маленькая полочка с книгами. Франсуа пошел вдоль стен, разглядывая стволы. — Это что? — спросил он, остановившись у винтовки Мосина. — Тут правда деревянный приклад? Это сколько же ей лет, Джеймс? — Это винтовка, которую изобрел русский конструктор Сергей Мосин, — Барнс открыл стеллаж и достал винтовку. — Русские называют ее trekhline’ka. Она поступила на вооружение в тогда еще Российской империи за двадцать с лишним лет до моего рождения. Но стреляет отлично. Барнсу нравилось рассказывать про оружие, он про него не одну книгу написал, особенно про оружие двадцать первого века, а потом и двадцатого. — Это ей почти двести пятьдесят лет? — Франсуа благоговейно принял винтовку. — Ого, какая тяжелая! — Ну, где-то так, — не стал спорить с подсчетами Франсуа Барнс. — Оружие стало таким легким, на самом деле, не так чтобы давно. Trekhline’ka самая старая винтовка, которая у меня есть. Я люблю оружие. — Это заметно, — Франсуа вскинул винтовку к плечу. — А какая у нее прицельная дальность? — Прицельная пятьсот метров, с оптикой восемьсот, — легко вспоминал характеристики Барнс, ему нравилось, как Франсуа выглядит с оружием в руках. Ему очень шло. Барнс вспомнил Себастьяна, который и стрелять-то не особо любил, и с оружием смотрелся не органично, было видно, что он в этом деле гость. — Максимальная — два километра. Глядя на Франсуа, Барнсу захотелось его поцеловать. Вот прямо сейчас. И ждать он не стал, отвел в сторону ствол, потянул на себя и приник к губам, сладким, таким сладким и не только из-за шоколада. Франсуа опустил приклад винтовки на пол, обхватил Барнса за шею второй рукой и жадно ответил на поцелуй. Барнс стиснул его в объятиях и целовал, целовал, целовал, не в силах оторваться от губ, чувствуя, как его захлестывает желание, дыхание сбилось, сердце зачастило, и он услышал, как, словно в ответ, быстрее забилось сердца Франсуа. — Знал бы ты, как охуенно выглядишь с оружием… как же я был слеп, — пробормотал Барнс. — Мне повезло с профессией, — улыбнулся Франсуа. — И с тобой. — Показать, из чего я стрелял на войне? — спросил Барнс, обнимая его за талию и поглаживая ладонью по пояснице. — Или могу показать уродца. — Уродца? — заинтересовался Франсуа. — Да, самого настоящего уродца. Я про него узнал совершенно случайно, когда переводил одну интересную статью, — начал рассказывать Барнс, не убирая руки, — и там встретилось о нем упоминание. Ну я решил посмотреть. Оказалось, что в девяностых годах двадцатого века на Украине — сейчас это часть Российской Империи — произвели на свет вот это. Барнс подвел Франсуа к одному из стеллажей и тоже открыл, указывая пальцем на нечто небольшое, сделанное словно из двух металлических реек, соединенных почти под прямым углом. На “стволе” этого оружия были странные “ушки”. — Вот. Это Гоблин! — торжественно заявил Барнс. — Джеймс, эта штука выглядит так, словно ее слепил старшеклассник в отцовском гараже на дедовом станке по металлу, — серьезно сказал Франсуа. — И что, она еще и стреляет? — Ты не представляешь, какие палки иногда стреляют, — рассмеялся Барнс подобному определению. — Да, эта штука стреляет, но у нее прицельная дальность всего сто метров, а этот экземпляр достать было очень тяжело, пушка не пошла в серию. — Знаешь, — покачал головой Франсуа, — я не сомневаюсь, что ты содержишь всю свою коллекцию в отменном состоянии, но стрелять из «Гоблина» я не рискну. А вот из этой, — он поднял винтовку Мосина, — я бы попробовал. — Тогда пошли пробовать? — предложил Барнс и полез в один из шкафов за патронами. — Сейчас их уже тяжело купить, в сети ловить приходится, но я сам клепаю. Так что поможешь потом пополнить запас. — О, ты сам делаешь патроны? — удивился Франсуа. — Тогда научишь меня. Пойдем. Они пришли на стрельбище, уже подернутое вечерними сумерками, а на винтовке была установлена самая обычная оптика. Можно, конечно, было включить освещение или подсветить мишени, но Барнс решил, что это будет лишним, и принялся показывать Франсуа, как работает винтовка, у которой было всего три подвижные детали. — Если понял, что к чему, вперед, — предложил Барнс, подсветив маркером лазерной указки одну из мишеней, которая была примерно в пятистах метрах. — Я знаю, что ты хорошо стреляешь, но начни с чего попроще. Франсуа улегся на песчаный мат, устроился поудобнее, прицелился и выстрелил. Первая пуля легла в восьмерку. Франсуа пошевелил плечами, немного изменил позу, передернул затвор и отстрелял всю обойму. Попасть в яблочко ему не удалось ни разу. Франсуа поднялся, собрал гильзы и сказал: — Я ее почти не чувствую. Практики не хватает, наверное. — Встань, — попросил Барнс, и когда Франсуа поднялся, встал сзади, как любил делать с Себастьяном, когда помогал прицелиться, положил свои руки на руки Франсуа и прицелился. Его всегда возбуждал этот процесс, и этот раз не был исключением. — А теперь замри и выстрели. Франсуа спустил курок и передернул затвор. Пуля легла на край яблочка. — Не о том думаешь, — усмехнулся Барнс, продолжая стоять за спиной, уверенный, спокойный и жаждущий, чтобы у Франсуа получилось. — А о чем надо? Франсуа выстрелил еще раз, положив пулю ближе к центру. — А о чем ты обычно думаешь, когда стреляешь? — спросил Барнс. Сам он, когда стрелял по мишеням, думал о чем-нибудь приятном, и поэтому чаще всего эти мысли вились вокруг Себастьяна. А когда он был на войне, то умудрялся оставлять свой мозг девственно чистым, не думая совершенно ни о чем, так было проще и приятнее. Он убивал врагов, а врагов жалеть было нельзя. — О мишени, — ответил Франсуа. — Ну, тоже как вариант. Ладно, — махнул рукой Барнс, согласный, что это просто непривычное оружие, сейчас большую часть делали из специального оружейного пластика, облегчив конструкцию до предела, что не сказывалось на качестве стрельбы. Да и всякие стреляющие за угол умные винтовки и ружья, умные пули, летящие точно в цель... — Стреляй. Всем этим Барнс умел пользоваться сам, не подкопаешься, и учил пользоваться курсантов. Но считал, что они должны также уметь стрелять и из, как его тут называли, доисторического оружия, которое не было завязано на электронику и не отрубилось бы от ЭМ-импульса. Барнс устроился рядом с Франсуа и смотрел на него, иногда давая ценные рекомендации. Винтовка с оглушительным в вечерней тишине стрельбища баханьем выплевывала пули, лязгал передергиваемый затвор, пахло сгоревшим порохом и горячим металлом. Современное оружие было гораздо тише. Отстреляв все патроны, Франсуа встал и потряс головой. Собрал гильзы, погладил винтовку. — Потрясающе, — сказал он. — Рад, что тебе понравилось, — улыбнулся Барнс. Барнс глянул на мишень, оценивая результаты, хотя смотрел на нее после каждого выстрела. Пули ложились достаточно кучно, чтобы сказать, что из незнакомого оружия Франсуа отстрелялся хорошо, но не идеально. Умом Барнс понимал, что стрелять, как он, вряд ли кто-то сможет, но хотелось для Франсуа большего и лучшего. Он был способным, и Барнс тихо внутри облизывался от радости, потому что Франсуа тоже нравилось оружие. — А еще ее можно использовать как дубинку, когда кончились патроны, и как весло, когда нечем грести, — с совершенно серьезным лицом выдал он. Франсуа расхохотался. — А еще ею можно глушить сомов в реке, если паек закончился, — добавил он. — Нет, можно, конечно, — возможность глушить трехлинейкой сомов Барнс не рассматривал никогда, он их руками ловил, если надо. — Только его же выманить надо, а квока у меня никогда не было. Затейник, блин. Где ты тут сомов нашел? — Тут нет, а там, где я жил в четырнадцать, была река и в ней здоровенные сомы. Я тогда речной рыбой на всю оставшуюся жизнь наелся, — сказал Франсуа. — Понятно, речной рыбой тебя не кормить, — Барнс улыбнулся и, обняв Франсуа, принялся поглаживать его по пояснице, забираясь под футболку. — А теперь пошли чистить эту бабушку. Франсуа прильнул к нему, обнял одной рукой за пояс. — Это скорее прапрапрабабушка, — сказал он. — Пойдем. А как ее чистят, такую железную? — Нет, это всего лишь бабушка. Ну, может, прабабушка, — не согласился Барнс, проведя ладонью по спине до шеи, погладив затылок. — Прародительница винтовок была изобретена в шестнадцатом веке. Но до Анри Дельвиня, то есть до начала девятнадцатого века, этот вид оружия популярен не был из-за времени и неудобства перезарядки. — Ты столько всего знаешь! — восхитился Франсуа. — Пойдем, покажешь мне, как ее чистить. Ведь не силиконовым же очистителем. — Немного, на самом деле, — Барнс выпустил Франсуа из объятий, и они пошли обратно в сторону арсенала. Закат полыхал пастельными переливами оранжево-розового, сумерки сгустились и стали темно-серыми, а с востока наступала звездная тьма. — Просто я сам написал несколько книг по истории оружия, но за двадцать первый и двадцатый век, перевел несколько исторических энциклопедий об оружии, ну и просто много общался с разными людьми, которые увлекались оружием разных эпох. Нужно же мне было чем-то заниматься целых двадцать лет на Гавайях. — Дашь почитать? — спросил Франсуа. — Мне интересно. — Бери, — пожал плечами Барнс. — Книги в оружейке на полке стоят. Одна полка — мои переводы, другая — то, что я сам написал. Или тебе электронную версию скинуть? — Не-е-е, — покачал головой Франсуа. — Я никогда бумажных книг не читал, мне интересно, каково это. А ты много языков знаешь? — Прилично, — Барнс и сейчас занимался тем, что учил новые языки и не запускал те, что уже знал, постоянно совершенствуясь. Но эта сверхобучаемость была наследием Зимнего Солдата, и он четко понимал, что не случись ему побывать живым оружием, хрен бы он таким умным сейчас был. — А что, тоже хочешь еще какой-нибудь язык выучить? — Я знаю английский и французский, немного испанский, — ответил Франсуа. — Испанский я подтягиваю, если что, у меня есть приятели в Коста-Рике, мы онлайн разговариваем, когда есть время. — Я без акцента говорю на мандаринском и кантонском, — для сравнения сказал Барнс. Он всегда находил время, чтобы пообщаться с носителями языка. Но сейчас он отчасти хвастался, хотя уже и забыл, когда делал это последний раз. Он словно оживал изнутри, словно высохшее дерево, сохранившее корневую систему, которое стали поливать, и на нем начали появляться почки и бутоны. Ощущения были странные, но приятные. — Ну, у тебя было столько времени, чтобы выучить все эти языки, — улыбнулся Франсуа и остановился у двери в арсенал. — На самом деле не так много, — Барнс открыл дверь, потом другую, в личное хранилище. — У многопрофильного оружия должна была быть соответствующая подготовка. За одним из стеллажей обнаружился стол, на котором стояла странного вида фиговина, похожая на подставку, и несколько емкостей, подписанных от руки. Барнс включил над столом яркий свет. — Давай так. Я показываю — ты делаешь. Разбирать будем полностью, так что запоминай сразу, — Барнс стал серьезен, с него слетела вся томная игривость, присутствовавшая ранее, он встал рядом, беря в руки винтовку. — Вот смотри. Все начинается вот с этой вот штуки. Это защелка магазинной коробки, — он указал на детальку, втопленную снизу почти под спусковым крючком. — Отодвигаешь ее... Франсуа справился с разборкой винтовки Мосина довольно легко. Почитал надписи на емкостях. — А из чего сделано оружейное масло? — спросил он. — Из вазелинового масла, а это продукт, получаемый от перегонки нефти в керосин, — на автомате ответил Барнс. По крайней мере, у него было именно такое. — Плюс этанол и еще всякая херня по мелочи. Дальше мы должны все части оружия, которые страдают от нагара, замочить в специальном растворе, или залить его внутрь. Потом вычистить и смазать. Идея ясна? — Да, командир! — улыбнулся Франсуа и занялся чисткой. Барнс не использовал перчатки при чистке оружия, и Франсуа не стал. Потом он спросит, чем отмывать руки. У Франсуа было тепло на душе: они с Джеймсом не только трахались, у них было общее занятие, которое нравилось им обоим. Стол был большой, и целиком его Франсуа не использовал, поэтому, чтобы особо не скучать, Барнс пошел, взял себе пару “глоков” последней модели, сделанной из металла, и, усевшись на стол, принялся их чистить. И ему занятие, и для оружия полезно. Барнс поглядывал на уверенные, хотя это был его первый раз с “мосинкой”, движения Франсуа краем глаза, и ему было хорошо и спокойно. Тепло. Невероятно после стольких лет навязанного самому себе одиночества. — Собирать в обратном порядке, — сказал Барнс, когда все детали были тщательно вычищены и смазаны. — Помнишь, или подсказать? — Помню, — уверенно ответил Франсуа и принялся собирать винтовку. — А приклад надо как-то специально обрабатывать? — Можно содрать имеющийся лак, шлифануть и заново покрыть, наложив слоев пятьдесят нового, — отозвался Барнс, собирая второй пистолет, — но я не вижу в этом смысла, потому что и так все красиво. Но если хочешь, то флаг тебе в руки. Лак куплю. — Эй, я просто спросил, — рассмеялся Франсуа. — Все-таки потрясающий материал — древесина. Обработанную от насекомых ведь можно столетиями использовать, я думаю, а современный углепластик уже через пять лет трескаться начинает. — Зато его можно перерабатывать, а вот древесину только сжечь, — Барнс достал с полки над столом большую пластиковую банку с широким горлом, а из корзины под ним — чистую ветошь. Похоже, раньше это было веселенькой футболкой. — Держи, намазываешь руки и стираешь тряпочкой. Дома вымоешь. Легко спрыгнув со стола, Барнс коротко обнял Франсуа со спины, поцеловав в шею, и пошел возвращать на место винтовку и пистолеты. Он чувствовал себя легко и беззаботно, как не чувствовал очень давно, невероятно давно. Франсуа оттер руки, вычистил ногти. Очиститель пах почему-то апельсинами. Убрав все по своим местам, Барнс снова обнял Франсуа, прижимаясь грудью к его спине, а пахом к заднице, и поглаживая по животу. — Я рад, что тебе понравилось, — пробормотал он ему на ухо. — Расскажи мне, что ты еще любишь? Внезапное осознание, что они, по сути, друг о друге ничего не знают, было и кстати, и некстати одновременно. Но если не спросишь, — не узнаешь, а спрашивать Барнс не стеснялся никогда. — Ходить на лыжах, — Франсуа потерся о него задом. — И паззлы собирать, — смущенно добавил он. — Трехмерные. Смотреть старые мультфильмы с песнями. И… — он замялся, но все-таки собрался с духом и сказал: — Есть такие игры, в них интерьеры можно моделировать. Вот когда меня все задрало, я сажусь и моделирую интерьеры ванных комнат. — А почему именно ванных? — спросил Барнс, потому что все остальное ему показалось совершенно нормальным. Сам он, если брать из странного, любил печь печенье. Но теперь было ясно, что можно Франсуа дарить, чтобы ему точно понравилось. — А я там горгулий в качестве кранов сажаю, ванна - пасть дракона, и все такое… С цветной подсветкой, и чтобы вода бурлила, — улыбнулся Франсуа. — Любитель готики? — усмехнулся Барнс. — Пойдем пирожные доедать? — Пойдем, — согласился Франсуа. Когда они вышли из здания арсенала, на улице уже было темно и тихо. Закат догорел, напоминая о себе только парой почти стершихся мазков у горизонта. Они шли к дому Барнса, и перед ними зажигались реагирующие на движение фонари. Повинуясь порыву, Барнс поймал руку Франсуа и переплел их пальцы. Ему хотелось касаться своего любовника, быть с ним рядом, но так же он понимал, что почти сразу забывает о нем, если Франсуа нет рядом. Барнсу казалось это неправильным, словно он обязан был думать о Франсуа двадцать четыре на семь, как думал о Себастьяне, которого всегда с трудом отпускал от себя. Но Барнс радовался, что ему в принципе хотелось быть с Франсуа, хотелось его радовать чем-нибудь интересным. — Я добавлю твои данные в замок, — сказал Барнс, — можешь играть с моими игрушками. Там лежит планшет, довольно большой, в нем чертежи и поэтапные схемы разбора всего, что у меня есть. Ну и книжки сможешь брать. Кстати, тебе что-нибудь новенькое из воспоминаний Рамлоу снилось? — Да, — кивнул Франсуа. — Как я по развалинам, куда ракетой прилетело, лазаю, кого-то ищу и страшно боюсь, что не найду. Ночь, гарью воняет, мои люди тоже шарятся, и я знаю, что если не найду кого ищу, мне конец. — И не нашел, как я понимаю, — заметил Барнс, понимая, какой именно это момент из фильма. — Но тут я тебе ничем помочь не могу, меня там не было. Они вошли в дом Барнса, где все лежало так, как они оставили, когда уходили. Барнс подумал-подумал, и сгреб Зимних снова в спальню, снова закрыв туда дверь. Если во всем доме было более или менее прибрано, то вот в спальне у Барнса царил такой же бардак, как и в душе. Разворошенная постель со скомканным одеялом и кучей подушек, которыми Барнс пытался заменить пустоту в ней, могла бы многое сказать о ее хозяине, но сам хозяин никому этот кавардак не показывал. — Я почти на все это оружие, что у меня есть, в свое время роликов познавательных наснимал. Можешь на ютубе найти “Зимний Солдат ми-ми-ми”. Пироженки будешь? — Барнс унес кружки из-под какао на кухню. — Тебе чай или кофе сделать? Или что-то другое? — Лучше чай, — попросил Франсуа. — И пироженки буду — когда я еще попробую такую вкуснятину? Щелкнув чайником, Барнс достал чай, кинул пакетик в чашку и подошел к Франсуа, устроившемуся на диване, присел перед ним, положив ладони на его колени, и внимательно посмотрел на него. — … я хочу попытаться сделать тебя счастливым, и если для счастья тебе будет не хватать чего-то, просто скажи мне об этом, — попросил Барнс, опустив фразу о том, что, возможно, никогда не сможет его полюбить. — Кондитерская, которая делает эти пирожные, работает круглосуточно. — И находится достаточно далеко, так что не морочься этим, — улыбнулся Франсуа. — Ежедневные праздники приедаются. — Ежедневно у нас очень затейливая ебля с курсантами, — возразил Барнс. — Но, не буду настаивать. Давай просто договоримся, что если тебе чего-то хочется, или что-то нужно, то ты мне об этом говоришь. Я с некоторых пор разучился читать мысли. И Барнс, поднявшись, ушел на кухню за чаем, очень надеясь, что Франсуа его услышит и не будет делать наоборот. С другой стороны, хорошо бы было взять и для себя такое же правило, чтобы не маяться ожиданием чего-то. С Себастьяном он всегда мог поговорить, спросить у него, чего тот хочет, или высказать свои желания. Сейчас же он топал по минному полю, словно бессмертный, не имея ни карты, ни приспособления, чтобы прощупать землю перед следующим шагом. В гостиную Барнс вернулся с двумя чашками чая и чистыми вилками для пирожных, поставил обе чашки на столик и забрался на диван с ногами, устраиваясь рядом с Франсуа. Он чувствовал себя странно, но сам бы не смог объяснить в чем эта странность заключалась. Они пили чай и ели пирожные. Обсуждали курсантов - и «щенков», и гоблинов. А потом Франсуа поставил чашку на столик, ненадолго замолк, но когда Барнс посмотрел на него, оказалось, что Франсуа уже крепко спит. Барнс улыбнулся, поцеловав Франсуа в висок, и аккуратно уложил его на диван. Сбегав в спальню за подушкой и пледом, Барнс аккуратно подсунул ее ему под голову, стараясь не разбудить и, подумав, устроился рядом, укрыв пледом их обоих. Ветер развевал тонкие тюлевые занавески на открытых окнах, щебетали какие-то ночные птички, а Барнс лежал, прикрыв глаза, но не спал. Не мог позволить себе заснуть, потому что боялся провалиться в кошмар, где он снова и снова пытается разбудить Себастьяна, дозваться его, но тот стремительно остывает в его руках, смотря пустыми глазами в никуда. Во сне Франсуа улегся на бок, обняв подушку, и прижался спиной к Барнсу, повозился, устраиваясь, и тот обнял его, горячо выдохнув в короткостриженный темный затылок, прикрывая глаза. Когда темнота в гостиной начала сереть, Барнс аккуратно выбрался из-под пледа, оставляя Франсуа спокойно досыпать еще целый час, и пошел на кухню готовить завтрак. Он не знал, останется ли Франсуа с ним завтракать, не знал, хочет ли, чтобы тот остался, но Барнс логично предположил, что раз он собирается готовить завтрак на двоих, значит, хочет, потому что на мазохизме он себя никогда не ловил. Засунув в духовку противень своего любимого шоколадного печенья, Барнс принялся возиться с кофемашиной, не спеша ее включать, штука издавала такие утробные звуки, что могла разбудить и мертвого. Когда серость утра стала еще чуть светлее, а времени на часах было без двух минут пять, Барнс подошел и аккуратно погладил Франсуа по плечу. — Вставай, уже утро, — позвал он. — Ох! — вскинулся Франсуа. — Я уснул? Прости. — Все нормально, — заверил Барнс. — Ты останешься позавтракать со мной? — Да, — улыбнулся Франсуа. — Где у тебя можно умыться? Только Барнс указал, где у него ванная, как на всю базу грянул старинный русский марш “Прощание славянки”. Барнс усмехнулся, он любил эту композицию, но за пятнадцать лет, как он придумал такой способ побудки, она играла всего лишь пятый раз. Пока Франсуа умывался, у Барнса даже нашлась новая зубная щетка, он закинул на сковороду пару отбивных, готовились они быстро. Когда его любовник пришел за стол, его уже ждала тарелка с мясом и овощами, чашка кофе и тарелка с шоколадным печеньем с кусочками шоколада, глянув на которую, Барнс подумал, что перегибает, но, с другой стороны, эти штуки он сам любил и трескать мог тоннами. Франсуа ел с аппетитом. — Ты потрясающе готовишь, — сказал он. — Какие на сегодня планы? У меня с утра вылет с гоблинами, потом теория со «щенками» и ночное дежурство. — А я сегодня просто зритель на всех тренировках щенков, — ответил Барнс, разламывая печенье. — Рик сомневается, у кого какие перспективы, попросил посмотреть вместе с ним. А потом волчар гоняю в полной выкладке с пострелушками. А ночью, наверное, спать буду. То, что рядом с Франсуа Барнс банально боится засыпать, он ему говорить не стал, решил, что незачем взваливать на него свои проблемы. Когда-нибудь само пройдет. — Ирма интересно выглядит, — заметил Франсуа. — Но, может, я ошибаюсь. Ты всяко больше меня увидишь. — Понимаешь, — Барнс разломил второе печенье, сунул в рот четверть, прожевал и продолжил, — они все перспективные, все могут, ты сам знаешь, я негодных по здоровью не беру. Но некоторые не хотят поначалу, или не понимают, или просто дурью маются, как привыкли. А поскольку пиздить детей нельзя, хотя юридически они уже не дети, приходится их укатывать физподготовкой и обещать интересное. А что у нас самое интересное? Правильно — стрельбы. Почему-то все хотят пострелять из боевого оружия. А ты, как я надеюсь, помнишь, что к стрельбам допускаются только те, кто сдал физуху. А что до Ирмы, она может, но выделывается. — Да все они почти выделываются, каждый по-своему, — Франсуа ухватил еще теплое печенье. — Кроме Криса, вот кто впахивает как проклятый. Но Крис туповат, по-моему. Знаешь, у меня ощущение, что я знал кого-то, на него похожего. Если ему втемяшить в голову то, что надо, он будет отличным бойцом. Но без инициативы. — А ты знаешь, что это самые идеальные бойцы, на самом деле? — Барнс улыбнулся, погладив Франсуа по ладони. — Обычно ж как? Инициатива имеет инициатора. А безынициативный боец не будет ничего обдумывать, вперед, в атаку! Я ему порекомендую в регулярную армию податься. А вспомнил ты, наверное, Роллинза. — Роллинза? — удивился Франсуа. — Был в группе у Рамлоу такой боец. А что? — уточнил Барнс. — Ну просто не помню никого с такой фамилией, — объяснил Франсуа. — Но он же не в регулярной армии был, верно? ЩИТ и Гидра — это не армия, это отряды специального назначения. — Если честно, я просто не знаю, как это работало. И до сих пор, наверное, работает, — признался Барнс. — У меня были особые миссии и чаще всего одиночные. И мне никто не рассказывал, как обстоят дела, а я и не спрашивал. Ну, Солдат, в смысле, меня там не было. Но да, не армия, это точно. — Спасибо за завтрак, — Франсуа допил кофе. — Помочь тебе с посудой? — Не нужно, — обойдя стойку, Барнс встал рядом с Франсуа, который сидел на высоком барном табурете, и поцеловал его. — У меня полно времени и есть посудомойка. Можно зайти к тебе вечером? — Я был бы очень рад, — признался Франсуа, — но у меня же ночное дежурство. Ты заходи послезавтра, Джеймс. — Он уткнулся носом в ключицу Барнса и сказал: — Так люблю тебя. У Барнса сжалось сердце от того, что не мог ответить взаимностью.