Отражение: Разбитое зеркало

Новый набор “щенков” не предвещал ничего интересного, кроме уже знакомых трудностей воспитания и обучения. И Барнс даже не ожидал, что случится нечто подобное. Он был уверен, что не будет беситься и ревновать Франсуа, как ревновал Себастьяна, как хотел вырвать руки каждому, кто его касался. Но действительность оказалась затейницей, и Барнс одним прекрасным днем заметил, как летного инструктора Адана нежно трогает за предплечье одна из “щенков”, Элис Вайс. Сказать, что внутри Барнса полыхнуло, — тактично промолчать. Внутри Барнса случился ядерный взрыв. И не только потому, что Вайс трогала Франсуа, а еще и потому, что тот воспринимал это как должное. Он не пытался избежать этого прикосновения, и Барнс не представлял, что теперь делать. Можно было простить и забыть, если бы это не повторилось снова, вернее, Барнс случайно увидел, как Вайс снова игриво кладет ладонь на предплечье ЕГО мужика и улыбается с обольстительностью голодной пираньи. Элис Вайс была не похожа на его обычных “щенков”: точеная фигурка, длинные волосы цвета блонд, ухоженная, она больше походила на девочку богатых родителей, которой захотелось попробовать что-нибудь новенькое, чем на курсанта, который собирался податься в наемники. Но две рекомендации говорили о том, что она полностью осознавала, куда собиралась поступить. И хотела этого. Интересно, чего она хотела на самом деле. Барнс крутил ситуацию так и сяк, прикидывал, с кем ему стоит поговорить, чтобы не беситься, но в итоге начал целенаправленно следить за Франсуа даже не потому, что был в нем не уверен, а чтобы убедиться, что ему самому бояться нечего. Он не умел ни ссориться, ни выяснять отношения, разучился с Себастьяном, а с Франсуа пока не надо было учиться, хотя они и были вместе уже шесть лет. В итоге Барнс ходил смурной, взвинченный, понимающий, что надо поговорить, но не представляющий себе, как это сделать. Как то вечером Франсуа, упав на диван рядом с Баки и погладив Мару, которая немедленно забралась к нему на колени, спросил: — Почему ты такой смурной в последнее время, Баки? Что случилось? Барнс наглаживал Санору, которая частично лежала на нем, а частично на спинке дивана. Второй они так и не купили, а их тридцатикилограммовые кошечки любили сидеть и лежать на коленях, руках, полностью забираясь на своих хозяев. Начинать ссориться Барнс не хотел, но за те три месяца, что он ходил и смотрел, ожидая, что что-то произойдет, и все это прекратится, устал. — Я к хуям выгоню Вайс, если ты будешь продолжать в том же духе, — буркнул он, считая, что и так все понятно. — Не понял, — озадаченно сказал Франсуа. — Вот честно, Баки, я ни хуя не понял. — Она тебя лапает, — как можно спокойнее пояснил Барнс. — А ты воспринимаешь это, как будто так и надо. — Лапает? — вытаращился на него Франсуа. — Блин, Баки, трогать за руки — это ни разу не лапать. Если бы лапала, я бы ее давно обломал. Да ко мне все «щенки» так или иначе липнут, ты чего? — Она тебя трогает так, что лапает, — Барнс чувствовал, что обычное красноречие, которым он был не обделён, если надо, отказывает, скулы сводит, и только урчащая как трактор Санора останавливала от не обдуманных действий неясного характера. — Если для тебя нормально, что тебя “трогает” посторонняя баба… Продолжать Барнс не стал, опасаясь наговорить лишнего. — Баки, ты… ты ревнуешь? — изумился Франсуа. — К девчонке? Слушай, да у меня на девок даже в пятнадцать не вставало, когда я дупла был готов трахать! Блин, ну ты даешь! Вайс ты заметил, а что Корнелл на меня смотрит, как Санора на козла, ты в упор не видишь! — Он тебя не трогает, — резонно заметил Барнс, потому что не мог же он выколоть парню глаза, чтобы тот не смотрел. К тому, что смотрят, Барнс относился снисходительно. — Санора козла обычно хочет догнать, задрать и съесть. — Ну, а Корнелл хочет меня выебать. Или чтобы я его выебал, не знаю. А Вайс просто кокетничает. Она со всеми кокетничает, кроме тебя. Даже с гоблинами. Просто повадка такая. На самом деле хреновая повадка для наемника, согласен. — Я его сам выебу… черенком от лопаты, если только подумает к тебе свои ковырялки протянуть, — буркнул Барнс, все равно какой-то обиженный и непонятый. — Я Вайс… Она к тебе пристает, а ты словно так и надо. Франсуа, бля! Я. На. Это. Смотрю! Франсуа похлопал глазами. — Говорю тебе, она со всеми так, — еще раз попытался объяснить он. — Баки, я таких девчонок знаю. Если ее игнорировать, ей надоест и она отстанет, а если ее осадить, она ж решит, что все всерьез и я от нее тогда не отобьюсь. Ну не знаю, добавь ей нагрузки на полосе препятствий или на скалодроме, чтобы у нее сил не хватало ресничками взмахивать. — А ты у нас теперь тоже все!? — не выдержал Барнс, который из кожи вон лез, объясняя, что ему не нравится даже знать, что его мужика кто-то трогает. — Баки, ты что, ревнуешь? — недоуменно нахмурился Франсуа. — Ты серьезно? Барнс бы это ревностью не назвал. Это было концентрированное желание убивать. — Слушай, — серьезно сказал Франсуа. — Я не буду отшивать Вайс, потому что тогда она возьмется за меня всерьез, причем так, что формально прикопаться будет не к чему. Она не дура, а в контракте на обучение четко прописан запрет на сексуальные контакты с персоналом и гоблинами. Если я еще пару недель буду делать вид, что в упор ее не вижу, она сама отстанет, понимаешь? Барнс понимал. И даже был согласен, именно поэтому он так долго молчал, но не выдержал, потому что всему есть предел. — Да пойми ты, меня корежит, когда она на тебя свои лапы кладет, — взвыл Барнс. — Я всё понимаю, вот совсем все, но не могу. Пока ее не было и тебя никто не лапал, все было отлично, а тут как кровавая пелена. — Ну блин! - вскинулся было Франсуа, но под Марой было особо не попрыгать. — А что я-то сделать могу?! — Заебись! — почти рявкнул Барнс. — Я, блядь, на понимание надеялся, политес разводил, объяснить пытался, а ты, значит сделать ничего не можешь? Барнс подхватил на руки Санору и встал, собираясь выйти на улицу, но, скорее просто съебаться, что с ним обычно не бывало. Было обидно, что Франсуа его не понял, хотя он не раз говорил ему, рассказывал, как бесится, когда чужие люди трогали Себастьяна, и теперь так же остро воспринял чужие прикосновения по отношению к нему. Слов у Барнса не было, были обида и ругательства. Франсуа выругался, сбросил с себя кошку, встал, вбил ноги в берцы и вышел, аккуратно прикрыв дверь. Было еще довольно тепло, поэтому он не стал надевать куртку. Дежурства у Франсуа сегодня не было, поэтому он просто ушел в сектор А12, то бишь на пляж, и уселся там на камень, глядя на воду. Непрошибаемость Баки его иногда просто бесила, но сегодня был просто край. Чтобы развеяться, Барнс ушел с Санорой на пристань, собираясь свалить на соседний остров, чтобы развеяться и отпустить ситуацию. Барнс ждал понимания, не извинений, не заверений, что такого больше не повторится, а именно понимания. Чтобы его погладили, почесали за ухом, и сказали, что да, пиздец, что Франсуа тоже это не нравится, и Барнс сам бы додумался все дальше, а его банально не поняли. И теперь Франсуа сидел в одном углу, а он отчаянно сваливал в другой, побегать со своей кошкой, успокоиться, чтобы отпустило. Франсуа хотел было пойти спать в коттедж, который все еще числился за ним, но все его вещи были в доме Баки, а завтра у него опять были теоретические занятия с курсантами с самого утра, так что он просидел на берегу допоздна, а потом, подмерзший, голодный и злой, вернулся домой. Не включая свет, согнал с дивана светившую зелеными глазищами кошку и улегся спать на диван. Барнс вернулся, когда было уже за полночь, разглядел спящего на диване Франсуа, и расстроился совсем. А потом и разозлился, потому что он не сделал ничего такого, за что его можно было бы вот так послать, что и спать с ним не собирались. Но будить Франсуа и выяснять отношения он не собирался. Притащил из спальни одеяло в его любимых осьминожках, заботливо укрыл, и ушел заниматься ночным бдением и переосмыслением своего поведения. Нужно было извиниться, даже если на самом деле он ничего такого и не сделал, просто потому, что Франсуа обиделся, а обижать Барнс его не собирался. Но он все равно хотел получить порцию утешалок, потому что, как бы это ни было нужно, правильно и неизбежно — позволять Вайс трогать Франсуа, это действовало на его мозг разрушительно. Приготовив завтрак на общей кухне, Барнс отнес его Франсуа, пока тот ещё спал, и снова ушел, у него было, чем заняться. В следующий раз они увиделись только вечером. Днем Франсуа выкинул их с Баки ссору из головы: личные проблемы не должны влиять на профессиональную деятельность, это была аксиома, которую Барнс втолковывал всем, от «щенков» до гоблинов, с самого начала. Барнс вбивал в головы своим курсантам не так много прописных истин, и все их Франсуа запомнил, проверил практикой и больше никогда не оспаривал. С точки зрения самого же Барнса, по отношению к Вайс он проявлял непрофессионализм. Но они же были дома, верно? А дома они — это просто они. К вечеру Франсуа понял, что совсем ничего не понимает, и приплелся в коттедж на отшибе с тяжелым сердцем. Баки еще не было. Франсуа покормил очередного осьминога Алекса — все они были Алексами, — покормил кошек, которые всегда готовы были пожрать, и уселся на пол, прислонившись к дивану. Кошки тут же обсели его, чтобы гладиться. Барнс боялся идти домой, боялся увидеть там только свои вещи, только свою кошку. Боялся, что ночёвка на диване — это только первый шаг к пропасти между ними. И не мог представить, насколько она могла оказаться широкой уже сейчас. То, что он идиот, который не сумел правильно высказать свои мысли и желания, а потом вообще поддался неконструктивным эмоциям, было очевидно. Теперь он был трусливым идиотом, который просто оттягивал неизбежное, даже не зная, есть ли, что оттягивать, или Франсуа ждёт его дома, и можно будет поговорить, а потом поехать ужинать в город, потому что завтра воскресенье, и занятия только по физподготовке и стрельбе. Увидев в доме свет, Барнс чуть не завопил от радости, преодолев оставшиеся пару десятков метров в пару прыжков, и рванул дверь и задохнулся от облегчения — Франсуа был дома, а при нем обе шерстяные тварюки. Барнс замер, не зная, с чего начать. — Ебанутый в этом году октябрь, — сказал Франсуа. — Уже шестнадцатое, а деревья все еще зеленые и на завтра плюс пятнадцать. — Обещали еще неделю такую теплую, — поддержал разговор Барнс, проходя в гостиную и усаживаясь рядом, кошки тут же обсели и его. Барнс запустил пальцы в мягкую шерсть, не решаясь взять Франсуа за руку, вдруг тот на него еще злится. — Поехали в город, поужинаем? Барнс решил мириться по-крупному. Платиновое кольцо с фиолетовой эмалью в виде маленького осьминога лежало у него уже полгода, но он все не решался сделать предложение. Боялся отказа, фразы типа “нам что, так плохо?” и подобного. Но сейчас решился. Если Франсуа откажет, он примет это, хотя и не сможет смириться. А пока доедут до ресторана, как раз успеют поговорить. — Поехали, — согласился Франсуа. — А куда? Туда, где галстук требуют? — Да, придется одеться, — согласился Барнс, хотя изначально не планировал ехать в “Бристоль”. Но где еще стоило делать предложение, как не там? — Ужас! — улыбнулся Франсуа, погладил кошек и встал. — Они кормленые, если что. Пойду одеваться. Барнс еще погладил кошечек и тоже пошел одеваться. Достал из шкафа в подвале летний костюм нежно-голубого пастельного цвета и подумал, что жаль, что он не застал моду семидесятых годов двадцатого века, клеша ему нравились. А сейчас рассекать в клешах он мог только в костюме, потому что в основном ходил в форменных штанах. Рубашка и галстук-бабочка тоже никуда не делись. Все висело, как он и повесил это дело с последнего сборища акционеров. — Ты готов? — крикнул Барнс, из подвала, надевая лакированные ботинки и поднимаясь. Кольцо он предусмотрительно положил в карман пиджака. — Почти, — крикнул Франсуа. — Никак не завяжу эту долбаную бабочку! Барнс оказался рядом в мгновение ока, аккуратно перехватил руки, терзающие бежевую бабочку, в тон костюма, и убрал их, успев поцеловать пальцы. — У меня тоже не сразу получилось, — успокоил Барнс, и ловко идеально верно завязал своенравный предмет гардероба на шее Франсуа. — По-дурацки себя чувствую, — пожаловался Франсуа. — Где я — и где костюмы? И туфли эти… — он выставил кремовую лакированную туфлю. — Ты прекрасно выглядишь, только не стой, будто лом проглотил, — посоветовал Барнс. Франсуа повел плечами. — Пояс на живот давит, — объяснил он. — Пойдем. Выйдя из дома, Барнс взял Франсуа за руку, ему нравилось ощущать в руке теплую ладонь. Все вокруг тонуло в серых вечерних сумерках, а на небе разливался матовой пастелью закат. Что за ними наблюдают, Барнс просек сразу же, как только они пересекли плац и направились к гаражу: у курсантов было свободное время, которое каждый использовал для чего хотел. Большинство что-то учило, отрабатывало или просто отдыхало. Жадный взгляд давил между лопаток, и Барнс обернулся, чтобы удостовериться, что прав, и за ними наблюдает Вайс. Так оно и было. Девчонка пялилась во все глаза, и Барнс крепче сжал руку Франсуа, остановился на мгновение и поцеловал его в висок, надеясь, что убедительно показал, что Франсуа только его. Франсуа на мгновение прильнул к нему, и они пошли дальше, к лазурному с легчайшим жемчужным переливом тяжелому колесному внедорожнику Баки. Франсуа забрался на серое замшевое сиденье, пристегнулся и огляделся. Эта машина была у Баки уже лет двадцать, но выглядела так, словно только что сошла с конвейера. Франсуа брал ее иногда, когда ему нужно было съездить куда-нибудь за пределами базы: своего транспорта у него не было, хотя были права на вождение чего угодно, от вертолета и тяжелого транспортника до байка и тяжелогрузного трака. Не водил Франсуа только специализированную гражданскую технику и пассажирские дисколеты. Неспеша вырулив на дорогу, Барнс задумался, что сказать. У них было где-то полчаса до ресторана, чтобы решить возникшую проблему, которая, несмотря на то, что они были снова ласковы и нежны друг с другом, нифига не рассосалась. — Малыш, прости, — заговорил Барнс, когда они миновали КПП. — Ты не обязан мириться со всеми моими заебами и читать мои мысли. Я просто хотел понимания и внимания, наверное, к тому, что мне неприятно, когда тебя касаются чужие. — Баки, я просто тебя не понял, — виновато сказал Франсуа. — Такие тонкие материи… Я всегда ищу, как можно практически решить проблему, ты же знаешь, а с эмоциями у меня сложно. — Я не знал, как попросить, — признался Барнс. Себастьян всегда его очень тонко чувствовал, и о подобных вещах просить было никогда не надо, они просто происходили, потому что его покойный муж всегда знал, когда ему было плохо. Или хорошо. И Барнс по инерции, даже зная, что Франсуа не улавливает тонких душевных вибраций, ждал от него такого же понимания, а не дождавшись, обиделся, совершенно глупо и по-детски. — Просто скажи прямым текстом, — попросил Франсуа. — Я совершенно не умею догадываться о подобных вещах. — Я хочу уютно устроиться с тобой в обнимку на диване, обложенный кошками, и чувствовать, что ты только мой, — начал подробно объяснять Барнс, уже жалея, что они поехали в ресторан. — Чтобы ты сказал, что понимаешь, как мне хуево, обнял и поцеловал. И пообещал, что все будет хорошо. — Все непременно будет хорошо, — сказал Франсуа, положив руку поверх руки Баки, застывшей на рычаге коробки передач. — И я буду только с тобой. А Вайс — просто бессмысленная дура. Потеплело. На душе стало хорошо и спокойно. Барнс тепло улыбнулся и, притормозив, потянулся и поцеловал Франсуа в губы. — Я люблю тебя, — сказал он и поехал дальше. — И я тебя люблю, — отозвался Франсуа. В ресторане их встретили и проводили к столику, который Барнс выбрал еще когда первый раз пришел в этот ресторан один. Обстановка была шикарной. Темный интерьер кожаной мебели и деревянных панелей освещали викторианские люстры, а по стенам были развешаны головы зверей из разных уголков планеты. Тут были и крокодил, и носорог, и прочая экзотическая живность. Но несмотря на довольно тяжеловесное убранство, атмосфера была приятно легкой. Когда им принесли меню, Барнс попросил подать шампанского, пока они выбирают, что немедленно было исполнено, и в бокалах заискрилась золотистая жидкость. — Я знаю, чего хочу, — сказал Барнс, просто заказывая пару страниц меню, — а ты выбирай. Только сейчас Барнс понял, как это сложно — сделать предложение, если не делаешь его походя, не обставляя никакой торжественностью. Может, действительно стоило сделать именно так, но мама, почти забытая, стертая из памяти обнулениями и временем, говорила, что так нельзя. Поэтому Барнс пытался подобрать правильный момент, нервничая. Теперь он полностью понимал Себастьяна, сделавшего предложение между делом по дороге к Гарри. Франсуа заказал себе тарелку плесневых европейских сыров, которые очень любил, бутылку розового полусладкого калифорнийского вина, гуся с ежевичным соусом, пастуший пирог и сконы с красной смородиной. Когда заказ был принят, и они остались наедине друг с другом и бутылкой шампанского, Барнс вытащил из кармана маленькую фиолетовую коробочку и положил ее на стол, накрыв ладонью. — Франсуа, — он пододвинул коробочку ближе к Франсуа и убрал руку, ожидая реакции. Франсуа удивленно посмотрел на Баки, не прикасаясь к коробочке. — Давай поженимся? — выбрал Барнс самую, на его взгляд, приемлемую формулировку и затаил дыхание. Франсуа уставился на него по-детски изумленным взглядом. — Давай, — прошептал он. Барнс дотянулся, открыл коробочку, показывая, что там, пока Франсуа ошарашенно смотрел на него, вместо кольца. Франсуа согласился, и Барнс был просто на седьмом небе от счастья. Хотелось обнять, поцеловать его, прижать к себе, и снова Барнс подумал, что зря они поехали в ресторан, а потом наплевав на всех встал, в один шаг оказался рядом с Франсуа, опустился на одно колено и надел ему на палец кольцо, перевернул ладонь и поцеловал в ее центр. — Баки! — радостно и смущенно воскликнул Франсуа. И посетители, и персонал им зааплодировали. Франсуа не знал, куда деть глаза. Он покраснел, как мальчишка. — Да, малыш, я хочу прожить с тобой всю жизнь, — негромко сказал Барнс и, поднявшись сел на свое место. Тут же нарисовался метрдотель с ведерком, из которого торчала бутылка шампанского. — Поздравляем вас с помолвкой. Примите подарок от заведения, — церемонно произнес он, поставив ведерко на стол. — Благодарю, — отозвался Барнс, и он с легким поклоном удалился. Франсуа с шальной улыбкой смотрел то на Баки, то на кольцо — платинового с фиолетовой эмалью осьминога с черными бриллиантовыми глазами. — Такой красивый. Жаль, с ним работать будет нельзя. Хотя лекции-то читать можно, — Франсуа погладил осьминога по лобастой голове. — Я тоже придумаю тебе кольцо, — пообещал Франсуа. — Обязательно придумаешь, — улыбнулся Барнс. Реакция Франсуа на все это была просто бесценна, и он смотрел на него, наслаждаясь улыбкой, блеском глаз, тем, как Франсуа разглядывал кольцо, как смотрел на него. — Какую ты хочешь свадьбу? — спросил Барнс. К ним подошел официант, бесшумно открыл бутылку шампанского и разлил его по бокалам. Франсуа взял бокал, пригубил игристое вино. — Никогда об этом не думал, — признался он. — Давай отпразднуем в кругу своих, а потом устроим ночное нападение на базу — я с воздуха, а ты на танке. Сразу после свадьбы точно никто такого ждать не будет. — Я подумаю, — рассмеялся Барнс, чувствуя себя до невозможности счастливым. — Тогда завтра обсудим дату. А сейчас давай просто тихо отпразднуем. Они пили вино и ели мясо. В этом ресторане подавали блюда викторианской кухни и мясо готовили отменно. А еще здесь в меню не были проставлены цены, и в первые разы Франсуа это нервировало, а потом он привык. — Я пьяяян, — тихо пропел Франсуа, приканчивая свое розовое вино. — Хочу на свадьбу белый смокинг. И цилиндр, белый, атласный, с алмазной пряжкой. Или пряжка — это слишком вызывающе? — Конечно, малыш, белый смокинг и алмазная пряжка, — согласился Барнс, который для Франсуа был готов на все. — Хочешь еще чего-нибудь, или поедем домой? — Хочу ложечку твоего шоколадного торта, — ответил Франсуа. Осьминог на его пальце хитро подмигивал Баки. — А потом домой, в постельку. Разглядывая умильного поддатого Франсуа, Барнс поделился с ним своим тортом, отдав добрую половину. Дома они оказались минут через сорок, пока доехали, пока поставили машину в гараж, у дома ее держать было просто негде. Их кошки, судя по всему, уже были дома и ждали своих хозяев, чтобы провести с ними вечер, от которого еще оставалось какое-то время. А завтра начинался новый день. Барнс подумал, что надо будет рассказать Чарли и Лейле, или пусть кольцо на конкретном пальце все им скажет. Он не собирался таиться от своих работников, это было просто глупо, тем более, что он собирался позвать их на свадьбу. Сегодня с Франсуа ничего уже было не наобсуждать, а вот завтра вечером можно было и поговорить на счет того, когда, где. Раз Франсуа хотел белый смокинг, то не меньше, чем через две недели, ведь надо еще смокинг пошить, потому что ни брать в аренду, ни покупать готовый Барнс не собирался. Даже на его маленькую свадьбу у него был пошитый костюм, а тут он чувствовал, что гостей двадцать соберется точно, а то и больше. У самого дома Барнс подхватил засыпающего Франсуа на руки и внес домой как принцессу, считая, что имеет полное право. Кошки тут же прибежали встречать любимых хозяев, цепляя лапами костюм Барнса. Опустив Франсуа на диван, он растрепал ему волосы. — Малыш, тебе надо раздеться, — улыбаясь, сказал Барнс, отгоняя шерстяных тварюк от дивана. Нужно было уложить Франсуа спать и потом уже ублажить живность. — Ага, сейчас, — Франсуа с некоторым трудом поднялся и принялся раздеваться, быстро и аккуратно, несмотря на опьянение. Этот чертов летний костюм стоил как полторы его зарплаты, и Франсуа его берег. А ведь был еще и зимний, цвета кофе сильной обжарки… Костюмы для Франсуа Барнс обновлял каждые два года. И каждый раз приходилось ездить в салон, стоять в одном белье под сканерами, принимать разные позы… Правда, и костюмы были удобными, как пижамы. Сначала Франсуа пробовал возражать: по нынешним временам костюм, да еще с галстуком, был жутким толстосумским выпендрежем. Но Баки как-то его уговорил. Да и в «Бристоль», куда они ездили регулярно, без галстука не пускали… Уложив Франсуа спать, Барнс повесил костюмы на место, пообнимался с соскучившимися кошками и тоже пошел спать, прижав к себе теплое, любимое и такое родное тело. Барнс собирался жениться второй раз в жизни, на человеке, который научил его жить без Себастьяна.